Повествование о приключениях и страданиях Джона Р. Джуитта

Благодаря тому, что Макина часто посещал английские и американские корабли, которые вели торговлю на побережье, он выучил немного английских слов и в целом мог довольно хорошо объясняться с нами на нашем же родном языке. Он всегда первым поднимался на борт кораблей, прибывавших в Нутку, и ему очень нравилось посещать эти суда, даже когда у него не было товаров для обмена, поскольку он почти всегда получал какой-нибудь небольшой подарок, и в целом пользовался хорошим отношением капитанов. Он оставался на нашем борту некоторое время, в течение которого капитан отвел его в каюту и угостил стаканом рома. Эти люди очень любят крепкие спиртные напитки, а также галеты и патоку, которые они предпочитают любой другой еде, которую мы можем им предложить.

Поскольку в этом месте редко удается купить много мехов, и сезон был не в самом разгаре, капитан Солтер прибыл сюда не столько в надежде на торговлю, сколько для того, чтобы запастись достаточным количеством дров и воды. Он посчитал более разумным сделать это в Нутке, учитывая в целом дружелюбный настрой местного населения, чем подвергать опасности своих людей, отправляя их на берег к более свирепым туземцам севера.

Мы немедленно принялись готовить бочки для воды, а на следующий и два последующих дня часть экипажа была отправлена на берег рубить сосны и помогать плотнику в изготовлении реев и мачт для корабля, в то время как оставшиеся на борту занимались переоборудованием такелажа, ремонтом парусов и т. д. Затем команда как можно быстрее приступила к пополнению запасов дров и воды. В это время я был занят ремонтом мушкетов, изготовлением ножей, томагавков, а также выполнением работ по металлу, необходимых для корабля.

Тем временем на борт ежедневно поднимались туземцы, привозившие с собой свежего лосося, которым они щедро нас снабжали, получая взамен кое-какие мелочи. Капитан Солтер прежде чем пустить этих людей на борт, всегда очень тщательно следил за тем, чтобы у них не было с собой оружия, заставляя их снимать одежду. Так он чувствовал себя в полной безопасности от любого нападения.

15-го числа на борт поднялся король с несколькими своими вождями; он был одет, как и прежде, в свою великолепную мантию из шкуры выдры, с ярко раскрашенным лицом и волосами, посыпаными белым пухом, похожим на снег. Вожди были одеты в накидки из местной ткани естественного, бледно-желтого цвета. Эти их накидки были украшены широкой каймой, расписанной или вышитой фигурами разных цветов, изображающими головы людей, различных животных и т. д., и скреплялись поясом, подобным поясу Макины, от которого отличались лишь меньшей шириной. Одежда простого народа была такой же, но отличалась от одежды вождей более грубой текстурой и была окрашена в однотонный красный цвет.

Капитан Солтер пригласил Макину и его вождей пообедать с ним, и было любопытно наблюдать, как эти люди во время еды садятся по-своему, на наши стулья, скрестив ноги, как турки. Они не переносят вкус соли, и единственное, что они ели из нашей пищи, был корабельный хлеб, который им очень нравился, особенно когда его макали в патоку. Еще они очень любили чай и кофе, если их хорошо подсластить. Поскольку железное оружие и инструменты почти всех видов пользовались у них большим спросом, всякий раз, когда они поднимались на борт, они всегда были очень внимательны ко мне, толпились у кузницы, наблюдая за тем, как я работаю, и таким образом фактически познакомились со мной, что, как станет ясно далее, будет иметь для меня большое значение. Лосось, который они нам привезли, был восхитительным лакомством для людей, которые долгое время жили только на солонине, за исключением тех немногих морских рыб, которые нам посчастливилось поймать. Так мы роскошно пировали и льстили себе, думая, что на побережье для нас теперь не будет недостатка в свежих продуктах, даже не представляя, какая участь нас ждет, и что эта изысканная еда окажется лишь роковой приманкой!

19-го числа король снова поднялся к нам на борт и был приглашен капитаном на обед. Он долго общался с капитаном Солтером и сообщил ему, что возле бухты Френдли-Коув водится много диких уток и гусей. В ответ капитан подарил ему двуствольное ружье для охоты на пернатую дичь, чем король остался очень доволен и вскоре отправился на берег.

20-го числа мы были почти готовы к отплытию, полностью запасшись дровами и водой.

На следующий день Макина поднялся на борт с девятью парами диких уток в качестве подарка. Он принёс с собой ружье, один из замков которого он сломал, сказав капитану, что оно «пешак», то есть плохое. Капитан Солтер был очень оскорблен этим замечанием и, расценив это как проявление неуважения к его подарку, назвал короля лжецом, добавив другие нелестные выражения, и, забрав у него ружье, с негодованием бросил его в каюту, затем позвал меня к себе, и сказал: «Джон, этот парень сломал это прекрасное охотничье ружье, посмотри, сможешь ли ты его починить». Осмотрев его, я сказал ему, что это возможно. Как я уже отмечал, Макина немного знал английский и, к сожалению, хорошо понял смысл выражений, которые капитан ему адресовал. В ответ он не произнес ни слова, но выражение его лица достаточно ясно отражало гнев, который он испытывал, хотя и изо всех сил старался его подавить. Я заметил, что во время разговора с капитаном он неоднократно прикладывал руку к горлу и потом тер ею грудь, что, как позже он сам мне объяснил, помогало ему унять сердце, которое подкатывало к горлу и душило его. Вскоре после этого он со своими людьми отправился на берег, сильно недовольный.

Утром 22-го числа туземцы, как обычно, приплыли к нам с лососем и остались на борту. Около полудня к нам прибыл Макина с большим числом своих вождей и простых людей в каноэ, которые, пройдя обычный досмотр, были допущены на корабль. В руке у него был свисток, а лицо закрывала уродливая деревянная маска, изображающая голову какого-то дикого зверя. Он выглядел на удивление добродушным и веселым, и пока его люди пели и резвились на палубе, развлекая нас различными забавными трюками, он насвистывал на свистке какую-то мелодию, которая, казалось, управляла их движенями. Когда капитан Солтер прогуливался по кормовой палубе, развлекаясь их танцами, к нему подошел король и спросил, когда он собирается выйти в море? Он ответил: «Завтра». Тогда Макина сказал: «Вы любите лосося — в Френдли-Коув его много, почему бы не съездить туда и не наловить?» Капитан посчитал, что было бы очень неплохо иметь хороший запас этой рыбы впрок, и, посоветовавшись с господином Делуизой, решил отправить часть экипажа на берег после обеда с неводом, чтобы наловить необходимое количество. Макина и его вожди остались и пообедали на борту, а после старший помощник отправился с девятью людьми на шлюпке и яле ловить рыбу в бухту Френдли-Коув, предварительно высадив стюарда на берегу у места, гда мы брали воду, чтобы тот постирал одежду капитана.

Вскоре после отплытия шлюпок я спустился к своему рабочему месту в трюме, где занялся чисткой мушкетов. Не прошло и часа, как я услышал, как люди поднимают шлюпку, а через несколько минут на палубе поднялась большая суматоха и беспорядок. Я тотчас же побежал вверх по лестнице, но едва моя голова оказалась над палубой, как один из дикарей схватил меня за волосы и приподнял. К счастью для меня, у меня были короткие волосы, и лента, которой они были перевязаны, развязалась, я выскользнул из его руки и упал в трюм. Во время моего падения он ударил меня топором, который нанес мне глубокую рану на лбу, но, поскольку он ослабил хватку, мне чудом удалось избежать всей силы удара, который иначе раскроил бы мне голову надвое. Я упал, оглушенный и без сознания, на пол. Как долго я оставался в таком состоянии, я не знаю, но, придя в себя, первым делом попытался подняться, но был так слаб от потери крови, что опять потерял сознание. Однако вскоре меня вернули к реальности три громких крика или скорее, вопля дикарей, что убедило меня в том, что они захватили корабль. Я не в силах описать свои чувства, вызванные этим ужасающим звуком. Возможно, какое-то слабое представление о них могут составить те, кто знает, каково это — проснуться от кошмарного сна и все еще думать, что это не сон. Никогда, нет, никогда я не забуду этот ужасный момент. Я каждую секунду ожидал, что меня постигнет та же участь, что и моих несчастных товарищей, и когда я услышал победную песнь дикарей, сменившую эти адские крики, кровь застыла у меня в жилах.

Наконец, достаточно придя в себя, чтобы оглядеться и вытерев кровь с глаз, я увидел, что люк трюма закрыт. Это было сделано, как я позже узнал, по приказу Макины, который, увидев, как дикарь нападает на меня с топором, велел ему не причинять мне вреда, поскольку я был оружейником и мог бы помочь им в ремонте оружия. Но для меня это обстоятельство выглядело совсем иначе, ибо я думал, что эти варвары лишь продлили мне жизнь, чтобы лишить меня её самыми жестокими пытками.

Я оставался в этом ужасном состоянии неопределённости очень долго, пока наконец люк не открыли, и Макина, позвав меня по имени, не приказал подняться. Я с трудом, насколько мог, пробирался вверх, почти ослепленный кровью, текущей из раны, и настолько слабый, что с трудом мог идти. Король, заметив мое положение, приказал одному из своих людей принести горшок с водой, чтобы смыть кровь с моего лица. После этого я смог хорошо видеть одним глазом, но другой так распух от раны, что был закрыт. Но какое же ужасное зрелище предстало передо мной: шесть обнаженных дикарей, стоящих вокруг меня, покрытых кровью моих убитых товарищей, с поднятыми в руках кинжалами, готовых нанести удар. Теперь я подумал, что настал мой последний миг, и вверил свою душу Создателю.

Король, который, как я уже заметил, достаточно хорошо знал английский, чтобы его понимали, вошел в круг и, встав передо мной, обратился ко мне примерно со следующими словами: «Джон, я говорю – ты не можешь сказать "нет". Если ты говоришь "нет" – в ход идут кинжалы!» Затем он спросил меня, готов ли я быть его рабом до конца своих дней, буду ли я сражаться за него в битвах, буду ли я ремонтировать его мушкеты и делать для него кинжалы и ножи, а также задал несколько других вопросов, на все из которых я старался отвечать утвердительно. Затем он сказал, что пощадит мою жизнь, и приказал мне целовать его руки и ноги в знак покорности, что я и сделал. Тем временем его люди очень настаивали на моей смерти, для того, чтобы не осталось никого, кто мог бы рассказать эту историю соотечественникам и помешать им торговать с ними. Но король самым решительным образом воспротивился их желаниям, и я ему полностью обязан тем, что до сих пор жив.

В момент нападения я был занят работой, без куртки, и из-за холода, слабости от потери крови, боли в ране и крайнего волнения и ужаса, которые я все еще испытывал, я дрожал как лист. Заметив это, король вошел в каюту, принес шинель, принадлежавшую капитану, накинул ее мне на плечи и велел выпить немного рома из бутылки, которую он мне протянул, одновременно дав понять, что это пойдет мне на пользу и прекратит мою дрожь. Я сделал глоток, после чего, взяв меня за руку, он отвел меня на квартердек, где передо мной предстало самое ужасное зрелище, которое когда-либо видели мои глаза. Головы нашего несчастного капитана и его команды, числом двадцать пять, были выложены в ряд 7, и Макина, приказав одному из своих людей принести голову, спросил меня, чья она. Я ответил, что капитана. Таким же образом мне показали остальных, и я назвал их имена, за исключением тех, которые были настолько изуродованы, что я не смог их узнать.

Так я понял, что весь наш несчастный экипаж перебит, и узнал, что, захватив корабль, дикари вскрыли склад боеприпасов, вооружившись и отправили отряд на берег, чтобы напасть на наших людей, которые пришли туда порыбачить. К ним присоединились жители деревни, и они без труда одолели наших людей, убили их, отрезали им головы и принесли на корабль, а тела бросили в море. Взглянув на палубу, я увидел, что она вся покрыта кровью моих бедных товарищей, которым перерезали глотки их же ножами. Дикари, воспользовавшись моментом, пока те поднимали лодку на борт корабля, схватили их и одолели числом. В схватке капитан упал за борт, и его убили в воде те, кто был в каноэ, немедленно отрубив ему голову. То, что я почувствовал в тот момент, легче представить, чем выразить словами.

После того как я ответил на его вопросы, Макина снял с моей шеи шелковый платок и обвязал им мою голову, положив на рану лист табака, которого у нас было в избытке на борту. Я сам попросил его об этом, так как по собственному опыту знал о пользе такого способа обработки резаных ран.

Затем Макина приказал мне направить корабль в бухту Френдли-Коув. Я выполнил это, перерезав канаты и отправив нескольких туземцев наверх, чтобы они спустили паруса, что они сделали очень неумело. Однако им удалось поставить стаксель и верхние паруса, и, воспользовавшись попутным ветром, я сумел завести корабль в бухту, где по приказу короля в восемь часов вечера высадил его на песчаный берег.

ГЛАВА IV

Встреча Джуитта с дикарями в деревне — Побег Томпсона — Прибытие соседних племен — Индейский пир

Жители деревни, мужчины, женщины и дети, встретили нас громкими радостными криками и стуком палок по крышам и стенам своих домов, в которые они к тому же воткнули множество зажженных сосновых факелов, приветствуя так возвращение своего короля, и поздравляя его с победой.

Макина отвел меня в свой дом на берегу. Он оказался очень большим и был полон людей. Женщины, особенно те, что принадлежали королю, у которого было не меньше девяти жен, окружили меня, выражая сочувствие моему несчастью, нежно поглаживая и похлопывая меня по голове, подбадривая и успокаивая словами, полными сожаления. Как сладостно сострадание даже от дикарей! Только те, кто оказался в подобной ситуации, могут по-настоящему оценить это.

Тем временем все воины племени, числом пятьсот, собрались в доме короля, чтобы порадоваться своему успеху. Они ликовали, и каждый хвастался своими особыми подвигами в деле убийства наших людей, но были очень недовольны тем, что мне позволили остаться в живых, и настаивали на том, чтобы Макина выдал меня им для казни. Но он упорно отказывался, говоря, что обещал сохранить мне жизнь и не нарушит своего слова, а кроме того, я умею ремонтировать и изготавливать оружие и буду им очень полезен.

Затем король усадил меня рядом с собой и приказал своим женщинам принести что-нибудь поесть. Они поставили перед ним сушеных моллюсков и растительное масло, которые он съел с большим аппетитом и призвал меня последовать его примеру, сказав, чтобы я много ел и много пил масла, что сделает меня сильным и толстым. Несмотря на его похвалы в адрес этой пищи, у меня не возникало никакого желания ее пробовать, поскольку запах от нее был отвратителен. К тому же боль, которую я испытывал, смятение в душе и мрачность мыслей привели к тому, что у меня совсем не было желания есть.

Не удовлетворившись отказом Макины выдать меня, люди снова стали требовать моей смерти, говоря, что никто из нас не должен остаться в живых, чтобы другие наши соотечественники ничего не узнали, и не стали бы препятствовать им в торговле или мстить за уничтожение корабля. В конце концов, они так разбушевались, что он в ярости схватил большую дубину и выгнал их всех из дома. В это время ко мне подошел сын короля, лет одиннадцати, привлеченный, несомненно, моей необычной внешностью. Я погладил его, он ответил на мои ласки с явным удовольствием, и, посчитав это удачной возможностью заслужить расположение отца, я посадил ребенка себе на колени и, срезав металлические пуговицы с моей куртки, повесил их ему на шею. Он был так рад этому, что не хотел после этого от меня отходить.

Король, казалось, был очень доволен моим вниманием к его сыну и, сказав, что пора ложиться спать, велел мне лечь рядом с его сыном, опасаясь видимо, что кто-нибудь из его людей придет, пока он спит, и зарежет меня. Я лег, как он велел, но ни душевное состояние, ни боль, которую я испытывал, не позволили мне уснуть.

Около полуночи меня сильно встревожило появление одного из туземцев, который пришел сообщить королю, что один из белых все еще жив, и что он сбил индейца с ног, когда тот ночью поднимался на борт корабля. Все это Макина перевел мне, дав понять, что как только взойдет солнце, он убьет белого. Я пытался убедить его пощадить его жизнь, но он велел мне молчать и ложиться спать. Я больше ничего не сказал, но лежал, размышляя, как бы мне спасти жизнь этого человека. «Каким утешением, – думал я, – каким счастьем было бы для меня в моем несчастном положении среди этих язычников иметь в качестве спутника христианина и одного из моих соотечественников, и насколько это облегчило бы бремя моего рабства».

Пока я придумывал план его спасения, мне вдруг пришло в голову, что этот человек, вероятно, мастер по парусам, по имени Томпсон, поскольку я не заметил его головы среди убитых, и знал, что незадолго нападения он был внизу и работал там над парусами. Чем больше я думал об этом, тем более вероятным мне это казалось, а поскольку Томпсону было около сорока лет, и он выглядел стариком, я решил, что будет легко выдать его за моего отца и таким образом убедить Макину сохранить ему жизнь. Ближе к утру я заснул, но с первыми лучами солнца меня разбудил король, который сказал мне, что собирается убить человека, находящегося на борту корабля, и приказал мне сопровождать его. Я встал и последовал за ним, ведя за руку его сына.

Выйдя на берег, я обнаружил там всех мужчин племени. Король обратился к ним, сказав, что один из белых людей был найден живым на борту корабля, и спросил их: спасти ему жизнь или предать смерти. Они единодушно высказались за последнее. Об этом решении он сообщил мне. Я спросил его, указывая на мальчика, которого все еще держал за руку, любит ли он своего сына. Он ответил утвердительно. Затем я спросил ребенка, любит ли он своего отца, и, услышав утвердительный ответ, сказал: «И я тоже люблю своего». Затем я бросился на колени к ногам Макины и со слезами на глазах умолял его пощадить жизнь моего отца, если окажется, что человек на борту – это он, говоря ему, что если он убьет моего отца, то я хочу, чтобы он убил и меня, а если нет, то я покончу с собой — и тогда он потеряет раба. В то время как, пощадив жизнь моего отца, он сохранит и мою, что будет ему очень выгодно, поскольку я буду ремонтировать и изготавливать для него оружие.

Макина, казалось, был тронут моими мольбами и пообещал не казнить этого человека, если он окажется моим отцом. Затем он объяснил своим людям, что я сказал, и приказал мне подняться на борт и сказать этому человеку, чтобы он сошел на берег. К моей неописуемой радости, войдя в трюм, я обнаружил, что мое предположение подтвердилось. Томпсон был там. Он избежал ранений, за исключением легкой раны на носу, нанесенной ему одним из дикарей ножом, когда он пытался подняться на палубу во время потасовки. Обнаружив, как он позже мне рассказал, что дикари захватили корабль, он спрятался в трюме, надеясь что ему представится возможность сбежать. Но когда индеец, который ночью поднялся на борт, приблизился к тому месту, где он находился, Томпсон подумал, что его обнаружили, и, решив продать свою жизнь как можно дороже, он, как только дикарь оказался в пределах его досягаемости, сбил того с ног. Но индеец, вскочил невредимый, и бросился бежать вон со всех ног.

Я в нескольких словах сообщил ему, что все наши люди убиты, что король сохранил мне жизнь и согласился пощадить и его, потому что я сказал, что он мой отец, — утверждение, в котором он должен убедить их, поскольку это был единственный для него шанс выжить. Я вышел с ним на берег и представил его Макине, который сразу узнал в нем мастера по изготовлению парусов, обрадовался этому, и сказал, что тот сможет делать паруса для его каноэ. Затем он отвел нас к себе домой и приказал дать нам что-нибудь поесть.

24-го и 25-го числа туземцы были заняты тем, что выносили грузы с корабля, снимали с него паруса и такелаж, срезали рангоут и мачты, короче говоря, приводили его в полную негодность, насколько это было возможно. Мушкеты, боеприпасы, одежда и все ценные предметы были перенесены в дом короля.

Пока они были этим заняты, каждый брал себе то, что ему понравилось, а мы с моим спутником были вынуждены им помогать. Я решил заполучить корабльные документы в надежде, что когда-нибудь в будущем у меня будет возможность вернуть их владельцам. С этой целью я завладел письменным столом капитана, на котором хранилась большая часть документов, а также бумага и письменные принадлежности. Мне также посчастливилось найти пустую бухгалтерскую книгу, в которую я решил, если мне позволят, записать все о нашем пленении и о самых примечательных событиях, с которыми я столкнусь во время своего пребывания среди этих людей. Я наивно лелеял надежду, что вскоре прибудет какое-нибудь судно и освободит нас. В каюте я также нашел небольшой томик проповедей, Библию и молитвенник Англиканской церкви, которые служили мне и моему товарищу великим утешением во время нашего рабства и позволили мне, по милости Божественного Провидения, стойко переносить невзгоды, которые в противном случае я, возможно, не смог бы вынести.

Поскольку эти люди не ценят подобные вещи, я без труда присвоил их себе, положив в сундук, который, хотя и был взломан и разграблен дикарями, но поскольку у меня оказался ключ от него, я запер и сохранил его. В сундук я также положил кое-какие инструменты с корабля, и несколько других предметов, в частности дневник, который вел второй помощник, мистер Ингрэм, а также коллекцию рисунков и видов мест, сделанных им же, которые мне посчастливилось сохранить. По возвращении в Бостон я передал их его знакомому, достопочтенному судье Доусу, который отправил их его семье в Нью-Йорк.

26-го числа в бухте Френдли-Коув были замечены два корабля. При их появлении местные жители поначалу сильно растерялись, но вскоре, вооружившись мушкетами и мушкетонами, выбежали на берег и открыли по ним такой сильный огонь, что те, очевидно, побоялись подойти ближе и, сделав несколько залпов картечью, которые никому не причинили вреда, развернулись и направились в открытое море. Этими кораблями, как я позже узнал, были «Мэри» и «Юнона» из Бостона.

Едва они скрылись из виду, как Макина высказал сожаление по поводу того, что позволил своим людям открыть по ним огонь, опасаясь, что они расскажут другим, как их встретили здесь, и те не захотят больше торговать с ним.

Через несколько дней после того, как везде стало известно о захвате корабля, в Нутку прибыло множество каноэ с дикарями не менее чем из двадцати племен с севера и юга8. Среди выходцев с севера были Ай-ти-зарты9, Schoo-mad-its10, Нахвитти11, Savin-nars12, Ах-оуз-арты13, Мо-во-читы 14, Сут-сетты 15, Ной-чад-литы 16, Мич-ла-иты 17 и Кай-йо-кваты 18, большинство из которых считались данниками Нутки. С юга прибыли Айчарты19 и Эсквиаты 20, тоже данники, вместе с Кла-у-кватами 21 и Уикинниш 22, крупным и могущественным племенем, находившимся примерно в двухстах милях отсюда.

Эти последние были одеты лучше, чем большинство других, и их каноэ были сделаны с гораздо большим мастерством. Они были могли ходить не только на веслах, но и под парусами, и при попутном ветре обычно тратили на переход сюда всего двадцать четыре часа.

Макина, который был очень гордился своей добычей, хотел поприветствовать гостей на европейский манер. Поэтому он приказал своим людям, когда каноэ приблизятся, собраться на берегу с заряженными мушкетами и мушкетонами. Томпсона поставили у пушки, которую принесли с корабля и установили перед деревней на двух длинных бревнах. Затем, взяв в руку переговорную трубу (рупор), он поднялся вместе со мной на крышу своего дома и принялся яростно колотить палкой по доскам.

Ничто не могло быть более нелепым, чем вид этой разношерстной толпы дикарей, собравшихся на берегу, одетых самым странным образом в свои наряды, добытые нечестным путем: одни были в женских халатах, взятых из нашего груза, другие в плащах синего, красного или желтого цветов из толстого сукна, с чулками, натянутыми на голову, и с множеством пороховниц, ружейных сумок и картузов на шеях. У некоторых за плечами висело не менее десяти мушкетов, а за поясом по пять-шесть ножей. Даже забавно было видеть, как они все сидят на корточках на берегу, держа мушкеты вертикально, прижав приклад к земле, а не к плечу, и в таком положении ожидающих приказа стрелять.

Наконец Макина приказал через переговорную трубу открыть огонь, что они и сделали очень неуклюже и робко, прижимая свои мушкеты к земле, как было описано выше. В тот же миг Томпсон выстрелил из пушки, и они тут же бросились назад и начали кататься по песку, словно подстреленные. Внезапно вскочив, они запели победную песню и, бегая взад-вперед по берегу и дико жестикулируя, хвастались своими подвигами и демонстрировали трофеи, которые отняли у нас. Несмотря на свое положение и чувства, которые вызывало у меня все это, я не мог удержаться от смеха от вида этих дикарей, их неуклюжих движений и странного сочетания их одежды и оружия.