ТАБУЛА РАСА

Он подошёл к тёте Евдокии и, обняв её, твёрдо сказал:

– Я за вас, моя родная тётя, всем глотки перегрызу, и не стану сожалеть об этом, чтобы не случилось! Всем так и скажите, если кто посмеет обидеть вас. И ещё: в любой трудности, обращайтесь к Степану Васильевичу. Он вас поддержит! И не будем кропить свои слезливые капли на мой путь, а улыбнёмся, до самых неисхоженных дорог, где всё в чистоте и силе!

– Ну, что ж, Коля! Смотри, и душу свою слушай: она знает даже то, что ты и подразумевать не можешь! Спаси и сохрани всё хорошее, и будь верен всему человеческому, что дала тебе жизнь! Слышишь, Коля?

– Только так, тётя Дуня, и по-другому быть не будет! – с этими словами, Николай, взяв сумку, резко повернулся к выходу и пошёл домой.

Ухажор обрадовано кинулся к нему лапами на грудь, и, почуяв, что-то неладное, заглянул ему в глаза.

– Что, дружок мой, расставание почувствовал? Так это мы исправим, ну, как только я вернусь! Но ты здесь обязательно слушай тех, кто будет другом, да настоящим! Понял, Жорик-Ухажорик?

Утро кинуло свой взгляд в окна, и рассвет прошёлся по комнате, затронув лицо Николая, зовя в начало дня.

«Встаём, Коля, встаём! И в путь-дорожку, по округам и далям-невидальним, как свет солнышка издалёка!».

Пёс, встревожено наблюдал за Николаем, и глухо зарычал.

– Терпи, мой друг, терпи! Мы все в терпении живём, и будем жить так, до самого нетерпения! А теперь, Ухажорик, храни наш дом от чужых посягательств и прочих нехороших действий. Девчонку храни-оберегай, по имени Селена, которая будет тебя кормить с тётей Дуней и, наверное, дружить до самой бесконечной дружбы! Пока, мой верный друг, пока! И – не скучай! – с этими словами, Николай прикрыл дом, закинул рюкзак на плечо, и пошёл, посвистывая и не оглядываясь на Пристайку.

День, ещё только желал вознести себя ввысь, как Николай почувствовал, что идёт не в сторону того края, где находиться Сизый Луг.

«Доберёмся, долетим, дойдём на своих двоих, чтобы раскрыть в себе возможности, самые-самые настоящие! И отца найдём, и всё-всё что мне необходимо, тоже найдём! И по пути расширим свои пути, до самой высшей путности! Правильно, Николай, и только так!».

Лес за Пристайкой был звонким и уютным. Пели птички, да величественные ели и сосны приветливо шелестели густыми ветвями, одаривая взгляд своими зеленоватыми шишками.

«А что за ним, этим будущим результатом, да за этой скрытой истиной, то есть, за глубиной моего поиска? Что хранится в сознании прошлого мира, который и под этой синевой мне открыться не пожелает? Фу! Отвлекись, Коля, отвлекись от этих неясных дум! Иди по своим ожидающим делам, до самых выполнения задач, что предоставила жизнь! Вот, какая высь в расцвете открылась, а ты о чём-то, иллюзорном и непонятном! Пришла пора понимать мир с объективной стороны в понимании всего, что ждёт впереди! Вот так, Коля-Колечка, родимый ты мой, до самой высокородности!».

Ветерок подул с юга теплом, и небеса убрали из своих полей облака, и солнце, приподнявшись над лесом, открывало дыхание дня.

Николай сошёл из этого лесного начала на еле видимую колею и направился дальше по этой, еле заметной дороге.

Впереди виднелся ржавый придорожный знак, на котором смутно виднелась надпись: СТАРАЯ ГУКОВКА.

«Может и мне гукнуть, кого-то ещё, на чистоту этого утра, для разбавления одиночества?», – непринуждённо засмеялся про себя Николай и пошёл по зовущему лесу.

Лес, проникая в Николая своим зовом глубже и глубже, казался действительно приветливым, что по иному, и быть не могло.

Среди густых хвойных и лиственных деревьев мелькнуло какое-то строение. Будто, невысокое, бревенчатое, но издали рассмотреть было невозможно.

Николай решил подойти поближе и сквозь хвойные заросли увидел довольно крупное, посеревшее от времени, строение. Дом не дом, а что-то похожее на жилище. Двери, немного скошены вниз, но целые и, видимо, когда-то были крепкими в защите. Окна, не все ещё держат в себе стёкла, но укрыться от непогоды здесь было можно. Годы уже поухаживали своей брошеностью и заселили растительностью всё что смогли.

Он заглянул в строение и начал внимательно его осматривать.

«Кто же здесь мог обитать? Давай-ка Коля, представим и оценим своим зрением да умом! Стол здесь стоял посредине, и две кровати, сбитые из дерева, кое-как. Но отдохнуть здесь было можно, что всегда пожалуйста! Вот, даже печка в углу: топи, грейся, сколько хватит дров. Дача, и весь ответ!» – засмеялся он про себя и взглянул на потолок: он зиял провалами, обнажая этим свою временную старость.

«Хижина это, вот что это такое! А для чего в лесу торчит, то спросить здесь можно у неба, что смотрит яркой синевой сквозь дикие щели крыши!» – мысленно ответил себе Николай и оглянулся.

Ему показалось, что кто-то рядом тяжело вздохнул, сильно и веско, и напряжённо задышал. Как будто в этом строении находится существо, но в ином невидимом измерении.

Николай, ещё раз оглянулся, но рядом небыло даже намёка, на что-то, неясное. На крыше исполняли свои напевы птички, не боясь присутствия человека. Комариные тучи надоедливо садились на лицо Николая, как на свой личный запас торжества. Запоздалый к радости ветер, так же стремился гудеть сквозь разбитые окна. Запустения и развалы этого строения виделись во всём, без альтернативы на будущую и верную жизнь.

«Да! Эта хижина из хижин! И кто её здесь в этой глуши сколотил, и зачем, для каких таких целей? Для меня, заблудившегося в самом себе, или для тех, что очень желают сокрыться от тоски и наваждений шумящих городов, в объятия тишины и покоя леса?».

Сердце Николая застучало громко и сильно, что казалось, его слышит весь этот лес, который высится за стенами этого строения.

– Пора скорее уносить отсюда ноги, пока они ещё не унесли, куда-нибудь, в иное, «счастливое» место. Всё-таки, кажется, что эта хижина радости ко мне не проявила. Видимо, надо быстрее в эту Старую Гуковку, а там, на автобус и куда требует мой умнейший разум! – с сарказмом к себе, прошептал Николай и шагнул из этого строения.

Но уйти ему не дал неожиданный чужой разговор из-за внешнего угла этой хижины.

– Ха! Да, прав был Бальзак, когда сказал, что когда все вокруг горбатые, то и стройные покажутся уродами! Вот и эта обитель, такая, вот. Был мир здешний цел и высок, а теперь, что горбатый! Взглянуть на него, даже желания нет, и будто мы с тобой теперь горбатые!

– Ты ещё и Бальзака какого-то знаешь? Встречался с ним, или как?

– Да, бывало! Когда я был ещё Гобсеком! – ответили кто-то и громко засмеялся.

Где-то в лесу, неподалёку, закуковала кукушка, да так ясно и чисто, что от этих неизвестных плохого и быть ничего не могло. Но, всё же, вонзилась Николаю мысль, тревожная и настороженная: «Вот и гукнул я себе на счастье! Кто эти двое, и двое ли их? Ты же Коля мастер угадывать характеры людей, так что, давай, оцени этих двоих. Ты их должен вычислять по тембру голосов, мгновенно! Пускай, по словам, но ты обязан их просчитать, что это за люди! Обязан сам перед собой, и мгновенно! Лес неизвестности не любит, так что, напрягись!».

Он осторожно шагнул к окну и увидел двух мужчин среднего возраста, стоящих рядом с этим строением.

«Высокий, то, кто это? На лице ещё хранится былое воспитание, а тот, второй, то кто? Кажется, что он способен на всё, даже безумные действия, или нет? А рядом, вот-вот, дальше, под рябиной лежит, то кто это может быть? Кажется, что это мужчина, немолодой, со связанными руками и в разорванной одежде. Вот и гукнул я Гуковку так Гуковку, которая так неожиданно встречает меня на своём пути!».

Эти, двое, постояв перед этой хижиной, подошли к лежащему человеку и один из них, толкнул его ногой.

– Ну, что, отдохнул перед исповедью, или тебя так и оставить здесь, для подкормки комарам да мошкам? Отвечай, когда с тобою люди разговаривают! Ты, что же, думаешь, что мы в игры играем? Бирюльки тебе будут позже! Гадина ты, от которой избавиться надо было, и давно! А мы вот, терпим! Но время пришло, незабвенный ты наш баснописец. Уморил ты нас всех, до самого последнего уровня терпения. Всё, хватит! Вот здесь мы тебя и оставим, на пару дней, чтоб смог одуматься и осмыслить своё поведение среди настоящих людей. Правильно же я говорю, Боря?

– Конечно, правильно, Гриша! Ты как всегда прав, и думать по-другому нельзя!

– Да! Но развалился этот приход, или, как там его звали раньше, не помнишь?

– А кто об этом сейчас помнит? Кто сейчас помнит этого чудака, что жил в таких ущемлениях условиях? Может, ты помнишь? – обратился он к лежащему человеку и опять толкнул его ногой.

Мужчина, со связанными руками, тяжело вздохнул и, с трудом поднявшись с лесной земли, ответил:

– Тебе это знать, что хлебнуть стакан мышьяка, да и без закуски! – и так захохотал, что эхо охотно засмеялось в ответ.

– Чёрт с ним! Пускай похохочет пару дней, если мы, конечно, ещё вернёмся! Вот, глянь, подвал-то ещё целый! Давай туда его, эту чёртовую горделивость, что возомнила о себе чёрте что! И сумку его туда, для восхищения темноты, пускай там и развлекается! Ха, ха, ха! – развеселился Гриша и потащил связанного мужчину к подвалу.

– Ну, вот ты и приобрёл своё уютное созерцание, как на твоих ценных публикациях!

Мужчину втолкнули в подвал и закрыли дверью, которая была крепка, как слова этого Гриши.

– Всё, теперь пиши, рисуй всё, что вздумается в твоей одурманенной голове. Сумка, правда, остаётся снаружи, но это уже на твоей совести! Даём тебе два дня на размышление. Надеюсь, что ты вскоре одумаешься и станешь верным, как репейник на штанах, да на том месте, которое знаешь сам! – он уверенно стукнул кулаком по двери подвала и жёстко сказал:

– Боря, кинь ему бутылку воды, а то ещё от жажды согнётся и где тогда прощение искать? В каком-таком подвале, где и жизнь растечётся по мышьим норам, что и при желании найти невозможно! Да так складно и скрытно: была она и вдруг, да и нет её! Красота тебя здесь ожидает, красота, ненадёжный ты наш, да жадная такая, что быстро вспомнишь, зачем ты здесь!

Боря, приоткрыл дверь подвала и, бросив туда бутылку, крикнул:

– Терпи два дня, и мы придём, как святые спасители тебя, самого драгоценнейшего упыря и глупца! Всё, отдыхай, набирайся величайших сил в бессилии своём! – и сплюнул в сторону крепкой двери.

Они нашли кусок проволоки и, вместо замка, закрутили нею петли двери подвала, подперев ещё и грудой камней, для надёжности. Потом, не оглядываясь, молча, пошли, топая ногами, в свой возвратный путь. Казалось, что им, этим двоим, эта процедура с мужчиной, была не очень-то и нужна. Сухие ветки, жалко потрескивали под твёрдым ходом этих мужиков. Всколыхнулась за ними затронутая рябина и сокрыла, удаляющихся, жёстких людей и будто с облегчением вздохнул за ними лес.

«Вот тебе Коля и задача, которую ты так неожиданно встретил! Как ты сам себе говорил: «больше проблем – больше позитива». Вот тебе и позитив, такой как есть!».

Он решительно шагнул за угол домика и, оглянувшись вокруг, подошёл к двери подвала. Убрал груду камней и, раскрутив проволоку, распахнул дверь и громко крикнул в темноту:

– Мужчина! Выходим, выходим отсюда, да веселее! От этих ваших узурпаторов, ожидать можно всего!

Из повала, вместо ответа, откликнулось глухая тишина, которая брызнув эхом, замолчала, обдав сыростью и жуткостью тлена.

Николай ещё раз позвал мужчину, но ответа небыло. Он достал из рюкзака фонарик и, опустившись в подвал, осмотрел это сырое помещение. Подвал был невелик и совсем пустой, но в его окончании, с боку, зияла не очень большая дыра. Николай быстро к ней подошёл и вылез с подвала. Осмотревшись вокруг, он увидел мужчину, над которым издевались ушедшие люди. Он лежал под рябиной и жёстко, со стоном, глядя на Николая, тяжело произнёс:

– Что, ещё один прибавился к моим издевателям? Сколько же вас гадов есть на мою душу? Не поперхнётесь, иуды?

– Нет, я не с этой оперы, что вам здесь пропели да кинули в объятия подвала. Я шёл в Старую Гуковку по своим делам, и вот дошёл до непонятной, лично мне, истории с вами. Давайте, мужчина, поднимайтесь скорее и хода отсюда. Ваши недруги могут вернуться в любой момент.

– Могут! От этих гадов можно ожидать всего! – ответил мужчина и, с трудом поднявшись на ноги, спросил Николая:

– Вам-то всё это зачем? Эти и вас могут закрыть, и не только в подвал, а и навсегда, туда, куда им вздумается, без вопросов с их стороны!

– Сумку, мужчина, быстрее взяли и давайте отсюда, да веселее! А дверь я сейчас обратно на проволоку закручу, как и была, да камни назад, пускай думают, что вы ещё там.

Николай быстро закрутил дверь проволокой и, подперев их камнями, произнёс:

– Вот, теперь и в жизнь не подвальную, можно! Вперёд, до самой настоящей, без сырости и тьмы! Но, туда, куда вы знаете, или ещё дальше, да хоть куда!

– Не хоть куда, а туда, куда тебе парень и надо! В Гуковку эту, что вот за этим лесом молчит, как будто, я стал ей чужой, и свергнут из мира сего, да навсегда! Но я жив, и верен долгу своему, перед самим собой! А ты то, парень, кто такой и чем занимаешься для пользы человечества? – тяжело двигаясь, спросил мужчина Николая.

– Я? Для пользы человечества, я занимаюсь, вот этим, что сейчас. А так-то, ничем, и всем, что в мире есть! А точнее: то я бездельник, и сам незнаю, зачем мне это надо! Меня профессия ожидает, где-то, за кулисами жизни, как девушка, влюблённая в любовь, до самой высшей нетерпимости.

– Тихо, тихо! Сороки подали стрекотом знак: слышишь, парень? Значит эти, всё-таки, возвращаются за моей душой, не для восхищений, а за чем то, более жутким и страшным! Давай-ка, парень, вернёмся и посмотрим на их искривленные лица, но осторожно, и очень!

– И за что вас так жестоко кинули в подвал? – приглушив голос, спросил Николай мужчину.

– За что? Эти найдут за что! Я простой библиотекарь, а не какой-то разбойник с большой дороги. Но, это потом, а сейчас, быстрее к Праведнику Омелию, то есть, поближе к подвалу.

– К Праведнику Омелию? Это, что, так зовётся подвал? Или там жил, когда-то, такой праведник?

– Да, Омелий! И звали его Праведником. Но он жил не в подвале, а в этой обители, что теперь в разрухе. Всё, молчим! Эти могут быть уже, где-то, совсем недалеко.

Николай с мужчиной осторожно вернулись к бывшей обители и, спрятавшись в кустах, стали ожидать. Вскоре послышался топот шагов и треск ломающихся веток.

– Вот они, бредут, как ни в чём небывало, мои экзекуторы! Совесть, или раскаяние им чужды, тогда, что их заставило вернуться, и почти сразу? – прошептал напряжённо муж -чина и, задрожав, вытер ладонью глаза.

– Гады, что таких ещё поискать! Боюсь я их, и очень, парень, дорогой ты мой. Как мне выстоять перед этой вражеской бедой? Как? Ох, и где силы то взять? Всё, молчим, парень!

Прошелестели кусты малины и из-за них появились эти два человека.

– Ух, ты, смотри, а сумки-то и нет! Свистнул, кто-то, пока мы суетились, что делать с

этим непримиримым? И куда могла она подеваться эта дрянная муть, а, Гриша? – заглянув под кусты, спросил Боря.

– Да кто её мог свистнуть, да ещё в этой дырявой глуши, да ещё за такое короткое время! Мы ведь ушли отсюда, только-только, как будто и не уходили совсем. И дверь-то, смотри, закручена на совесть, как и была, да и камни на месте! Зря мы вернулись, зря! Пускай бы он ещё развлекался здесь парочку дней: одиночество даёт разум любому заблудшему, даже такому, как этот! – твёрдо ответил высокий Гриша.

– Да, жалеть можно, но не всех подряд, и не всегда!

– Ты знаешь Боря, что такое суицидальное мортидо, или нет? Это он обо мне, таким сильным и жизнерадостном человеке, Да на всю Гуковку так обесславил, что я будто хочу смерти всем, и даже себе! Почему я кого-то должен лишать жизни, да ещё и себя, и всех в нагрузку? Такое мог придумать, только умалишённый человек, в котором мозги вывернулись наизнанку, как в барана перед шашлыком! И за такое, да прощать? Да и тебя ко мне приплёл, как ни в чём небывало! Но моё либидо – неразрушимо никем и я, ни за что его не упущу! Вот так, Боря! Ты догадался, почему мы вернулись сюда?