ТАБУЛА РАСА

ТАБУЛА РАСА

ТАБУЛА РАСА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Ранним утром, немолодая женщина по имени Евдокия, вошла в дом соседа Николая и увидела его лежащим на полу, рядом с кроватью. Улыбка и восхищение выражались на его лице, как величайшее достижение всех совершённых и не совершённых доселе дел.

– Нагулялся парень, что и до кровати не смог добрести? Вставай, молоко вот к тебе пришло! – и, обойдя лежащего на полу Николая, Евдокия поставила на стол литровую банку молока.

– Поможет тебе восстановиться в силах! Вставай, а то и пол не в дураках, согреть тебя не захочет и простуда тогда станет роднёй, без отрицаний и наставлений!

Но Николай, лишь лениво приоткрыл глаза и, буркнув, что-то непонятное, повернулся набок и опять уснул.

Всё это было, где-то там, за кулисами жизни, да за тенью, какого-то небытия. Он словно висел в невесомости и слова соседки прогудели, как в пустом ведре старого колодца во дворе.

Он был сейчас в неосязаемости себя, и тем более соседки Евдокии, которая верно беспокоится за ним, уж, не один истомленный год.

– Вставай, вставай, а то проспишь и всю просыпь, и как тогда быть нашему целомудренному дню, да без такого любимого тебя, что и по ночам найти невозможно?

Николай и на это замечания не вскинулся, даже вздохом: он находился в ином состоянии души и на такие мелкие вопросы отвечать небыло желания и сил.

Мимо прошагали шаги соседки и стихли за дверью веранды в направлении соседского двора.

Вновь тихо заскрипели половицы и кто-то ровно, веско заговорил, но, почему-то, слова отражались только в мыслях Николая.

– «Ты прислушайся внимательно, и по-своему: это же не капля в дожде, а дождь в капле! Так и в жизни твоей всё не в очередь каплет, а пьют лишь лужи твои рваные шаги! А я помогу тебе разобраться во всём, и только так, и иначе быть не может! Я, есть Глафиурий, из безначальных времён! Из внеобъёма жизни и вневаакумных сотворений, которые не ведают начал и окончаний! Но ты, сам того не зная, вызвал меня в себя, ночью этой широкой в твоём понимании! Ты кричал во всю свою мощь, бродя по улице ночной, что мир – это есть только ты! Теперь, этот «ты» лежит на полу, и встать во всю величину ему не под силу! А хочешь, то я тебя вразумлю мгновенно, без воспитания ремнём и познания угла, как в детстве твоём? Отца позабыл, мать вычеркнул из памяти, а я, Глафиурий, то и есть твой настоящий возвратитель всего, что ты сумел позабыть! Я тебе наверстаю упущенный мир, который ты оставил за порогом своего настоящего созидания и бросился в ночную тьму! Там, в этой тьме, где Я есть, и ты будешь, как верный бродитель ночи! И ты станешь сначала Tabula rasa, а потом начнёшь познавать непознанное в мире скудном, что пылинка, сокрытая от ветра! И всё начнётся с возрождения твоего, а потом горизонта не станет совсем! Ты согласен, со мною, Глафиурием?».

Кто-то легко толкнул Николая в бок и уселся рядом на пол, дыша прерывисто и часто. Николай, и на этот раз не проявил, как говорила тётя Евдокия, просыпа.

Но, этот, кто-то, опять толкнул Николая в бок и прерывисто задышал.

«Всё-таки, я кому-то нужен, или же этот Глафиурий опять решил со мною поиграть? Ну, я ему сейчас заглафиурю, что он и сам заблудит в своей ночи!».

Николай, напрягся, и с трудом поднявшись, открыл глаза и удивлённо огляделся вокруг.

Рядом, с преданным взглядом, сидел его верный пёс, Ухажор.

– А, Жорик-Ухажорик! Нашёл родного друга своего! Нашёл – и молодец!

«Ну и присниться же, какой-то Глафиурий, что и не знаешь, плакать или хохотать от такого видения! Но голова гудит, как ветер, заблудивший в тишине, и что-то просит эта умнейшая вершительность моего тела. Правильно: просит то, что стоит на столе: молока!».

Вчера он был на свадьбе, чужой и не нужной ему совсем. Но он, Николай, имел аккордеон! Музыку просила эта свадьба! Музыку, и только аккордеонную! И никаких иных музыкальных творений, только аккордеон! Так заказал отец невесты!

– Музыка должна быть живая, а не муть магнитофонная! Иначе свадьбе не бывать, никогда! Только так, и никаких гвоздей!

Сказал жёстко и сильно, как будто он действительно забил гвоздь в души молодых, ожидающих праздника на всю жизнь.

– Вот, Николая Куролеса и позовём! Аккордеон у него есть, да и парень он хоть куда, не то, что некоторые! – и, кинув острый взгляд на жениха, он жёстко добавил:

– Возражений нет? И быть их не должно, ни у кого, что жесть!

Об этом Николаю рассказали подвыпившие гости, с явным желанием понравится аккордеонисту.

Свадьба гуляла и плясала до самой высоты темнеющего неба! Кружились, топтались, самые непокорные крепкой самогонке, да настоянным домашним винам из ягод смородин. Прыгали, падали и вновь поднимались не желающие где-то уснуть под кустом, чтоб не пропустить возможность хлебнуть «горячительного» на дармовщину.

До самых безразличных мерцаний звёзд тряслась в пляске эта свадьба. Под дикое горланье хрипловатых гостей, да и тех, что заглянули, будто бы по знакомству, визжала эта разнообразность, и всё под музыку аккордеона.

Гудели руки и пальцы Николая от виртуозных клавишных творений. Нот он не знал, а помнил лишь школьные полузабытые «ля», да всякие «до». Но руки сами находили нужные клавиши, и свадьба была от этого в дичайшем восторге!

Месились топающие ноги гостей по облысевшему спорышу, да по еле заметных манжетках, которые в народе назывались «божьей слезой».

– Поддай жару, Колечка-Николечка! Поддай, чтобы и молодые не только рюмки поднимали, а и жизни мир, огромный, как эта свадьба, на всю высоту, и не в дымину! Эх, да где я только не бывал, а здесь, то лучше всех далей невидалых! – вскричал, какой-то человек в странной одежде и сам кинулся в пляс. Рядом с ним топтались молодые и разновозрастные гости, крича и ревя от восторга!

Николай, так и не смог понять, что за восторг исходил от этих гостей. То ли от его музыкальных экспромтов, то ли от выпитого свадебного зелья, которое ещё густо тол -пилось на столах самогонным обилием, среди разнообразных закусок да киселей.

Николай, прижал к себе Ухажорчика и мысленно себя спросил:

«Зачем мне эта свадьба была нужна? Какого счастья я там искал? Вот я, так совсем я! Аккордеонист величайший, который раньше видел аккордеон лишь издалека и в мыслях не мыслил о таком подарке. Но, что же, тогда это было, что? Аккордеон этот мне предложил на «барахолке» неизвестный человек, только за одно слово, «спасибо». Зачем я согласился его взять? Совсем не понимаю, как это могло произойти: был, словно, чем-то околдован, как в туманном затмении всё это и случилось».

Старый, седовласый мужчина, посмотрел на Николая, разглядывавшего всякие безделушки, грустно вздохнул и хрипло сказал:

– Молодой человек, возьмите это созидание мира, отдаю, что даром! Плата одна: спасибо и обещание беречь это творение силы музыкальной. Я чувствую и вижу, что вы этой силе настоящий верный товарищ и друг. Забирайте, забирайте и по жизни с ним идите, верно, и чётко, что по нотам! – и резко повернувшись спиной к Николаю, исчез в стоящей рядом толпе.

– Да зачем он мне? Я и играть на нём не умею, а ноты, то это тёмный лес!

Этот даритель музыкального инструмента, вынырнул из толпы и, повернувшись к Николаю, крикнул издалека:

– Бери сынок, пока дают! И в лесу есть светлые места! Найдёшь и будешь благодарен тому, что вот перед тобой! И цени это чудо жизни, как свою любовь, которая скоро к тебе придёт! Но, берегись! Не взлетай над ним горделивостью своей, если она, вдруг, да вспыхнет в чувствах твоих! – и растаял в этой человеческой публике, что собралась на этом мелком базарчике, что по-народному звался «блошиный рынок».

Николай успел ему крикнуть вдогонку, не зная, зачем и почему:

– А звать то вас как, скажите?

Из глубины густой толпы, глухо донеслось:

– Так же, как и звали! – и затерялось, среди шумящих людей.

Аккордеон действительно был хорош, и даже не хорош, а изумительно хорош! Он сиял перламутром и вкраплением оранжевых звёздочек, что горели, как звёзды на небесах, успевших оценить тайность сотворения. Белые клавиши, сочетаясь с чёрными, казалось, что просили: прикоснись, да скорее к нам – ты же теперь наш, и навсегда!

– Давай парень, давай концерт! Да на всю катушку растяни меха! А? И песню о Бахусе подними до высот стаканных краёв, чтобы плескалось из них то, что надо, да в место верное своё! – выкрикнул, кто-то из толпы и дико захохотал!

Но его громко осадили окриком и наперебой друг другу с восхищеньем обратились к Николаю.

– Давай, парень, давай! Растяни душу на всю мощь этого красавца! Не зря же мы здесь собрались, что на праздник этого знатного дня!

И Николай, в каком-то вскинутом экстазе, заиграл на этом музыкальном чуде, которого раньше не держал даже в руках! Он не понимал, зачем и почему собралась вокруг большая толпа людей, и всё играл, и играл, как будто он был действительно созидатель всех нот, да целой вечностью наперёд!

Всё это Николай вспомнил ярко и чисто, как будто он вновь очутился на этом странном рынке. Но молоко выпил с благодарностью соседке и, не забыв сказать спасибо корове Маньке, обратился к Ухажору:

– Ну, что парень мой, кто это здесь меня тревожил? Почему ты это смог допустить?

Пёс, от радости общения, завертел хвостом и гавкнул на весь дом.

– Так-то, парень собачий, так и держать! Никому не разрешать тревожить друга твоего, да лучшего, что значит, меня! Это всё мы разберём до самой неразберихи! – вдруг, почувствовав прилив сил, воскликнул на весь дом Николай.

Он вышел на веранду, взял гантели, что тосковали в углу и направился во двор. За ним радостно побежал и верный друг Ухажёр, прыгая в сотворение раннего дня.

Двор, да кирпичный, мощный дом, красовались на самом краю небольшого городка, под непонятным названием Пристайка. Кто и до кого в нём приставал, то было неведомо никому, даже всем испокон живущим людям этого странного края. Говорили разное, но Николай этому значения не предавал. Он знал: город жив, он родной и любим!

Гантели, оказались, сегодня тяжелей, чем вчера и Николай посмотрел на утреннее небо, воскликнул:

– Ты небо, тучами по мне не суети, а озари целым снопом лучей от солнца, из-под взгляда своего! Что – не можешь? А я – могу, и точно! Но, как только возьму в руки величайший инструмент, так и смогу, правда, не сейчас! – и радостно засмеялся.

Он знал, чётко и весомо, что взяв в руки этот чудо аккордеон, он озарит всю поднебесную повыше облаков, и даже дальше, где звук мечтает о таком музыканте, как он, Николай!

«Постой, постой, Николай ты мой! Этот даритель, то, что мне крикнул, отделившись от толпы? Не возлетай над ним горделивостью! А я, то, кто теперь после таких слов? Правильно и точно: не возносись, а думай, как будешь жить теперь с этим роскошным инструментом! Может, всё-таки отыскать этого дарителя и вернуть такую драгоценную штуку, как аккордеон? Нет, назад он его не возьмёт, если отдал за «спасибо», то видимо была на это сильная причина. Но, что-то я всё-таки упустил от этого вчера! А что? Может, этого мужчину, что был как-то странно одет, который так резво кинулся в пляс? Кто он? Точно, что чужак! По имени его так никто и не назвал. Да и кому он был интересен в этом гвалте, если все тянулись к столам, а потом, причастившись, бросались в дикий пляс. А может, кто-то его и называл по имени, или даже по отчеству, но как я мог это услышать сквозь музыкальные силы аккордеона?».

Калитка во двор легонько хлопнула, и кто-то, протопав по кирпичной тропинке, подошёл к веранде и постучал в дверь.

– Кто это так радостно расстучался? Меня там нет! Я здесь, в своём личном и безукоризненном составе, да ещё и совсем не один! – бросив на траву гантели, громко спросил Николай.

От веранды, осторожно ступая по тропинке, подошла юная девушка, с приятным и очень притягательным лицом. Легонький ветерок, листая её русые волосы, игриво гулял ими по лицу, словно так и было необходимо всегда.

Николай, удивлённо взглянув на это юное создание, громко воскликнул:

– И это, да в мой двор, кто-то так легко и вошёл? И на каком основании, да ещё и ко мне так вольно заходят? – и, почувствовав огромную неуверенность, он ещё сильней воскликнул:

– Я сегодня сам не свой, но в себе один, да с другом, вот рядом! И видеть, кого-то, желаний нет, даже с утра! Ясно я выразился, или нет?

Девушка, сдержав улыбку, приветливо взмахнула рукой и весело ответила.

– Ясней некуда, разве что на солнышке! Но звать меня по лунному: Селена! А тебя-то, Николаем, мучитель аккордеонных клавиш? – и засмеялась, да так тепло и чисто, что будто ветерок этот лаской дохнул в лицо Николая.

– Селена! Ну, что ж, лунное имя, так лунное. Но это ближе к ночи, а не в мой ясный утренний мир! А что Николай, то, да, так и есть! – и, подступив к ней ближе, твёрдо спросил.

– И что же лунная жизнь от меня такого земного хочет?

Девушка, взглянув на Ухажора, вдруг тихо, но уверенно сказала.

– Я была вчера на свадьбе, но только под самое её завершение. Так сказать, под самый уход гостей. Лишь немного мне пришлось услышать твои витиеватые мелодии и необычные этюдные виртуозности. Ты меня, уж, извини, пожалуйста, что я к тебе на «ты», но мы ведь, почти что ровесники.

– Вот, что, давай ясней, как на твоём солнце, лунная гостья. Что, да как, мы разберём потом! – и, вспомнив, что совсем недавно сказал Ухажору, «до самой неразберихи», расковано засмеялся.

– Вот и вижу я такого, как вчера Николая, что меня так и не заметил, сквозь свадебное изобилие неуходимых гостей.

Во дворе, на старой груше, застрекотали две сороки, словно, не поделив что-то между собой в густоте широких ветвей.

Ухажор, сердито зарычав, оборвал эту сорочью ругань, и, согнав их с веток, убежал следом за ними вглубь сада.

– Ну, вот, мы и вдвоём, нежданная лунная светлость! – взглянув с интересом, обратился Николай к девушке.

– Твой дядя, вчера, вот что забыл! Держи! – и Селена подала Николаю небольшой пакет.

– Передаю тебе, так как чужого мы не берём! Или это, может, не ваше? Там всё о музыке, да о нотной грамоте, что только и музыканту! – и девушка, улыбнувшись, повернулась и пошла по кирпичной, красной тропинке, унося свою лунную красоту за хлопанье калитки.

За калиткой остановилась, и, помахав рукою, крикнула:

– Мы тебя ждём и сегодня! Непременно – приходи! Это мой личный приказ! – и лукаво улыбнувшись, скрылась за липой, росшей у ворот.

«Какой это дядя? У меня родственник, только пёс Ухажор, да вот, какой-то, сегодня вошедший Глафиурий!», – засмеялся про себя Николай и развернул пакет, сложенный из газеты.

В нём лежали две небольшие брошюрки с нотами и музыкальными ключами на обложках, и три потёртых фотографий, не говорящих ни о чём. На них смотрелся старый дом с камышовой крышей и рядом с ним несколько стоящих людей. Также, позади их, стоял накрытый праздничный стол, на котором возвышался открытый патефон, видимо, играющий мелодию тех лет.

Что за дом, и кто эти люди, имеющие такое старинное чудо музыки, никаких указаний небыло.

Николай удивлённо открыл брошюрки и пролистал одну из них. Посреди брошюрки, лежала небольшая записка, с не очень понятным текстом.

«Ты прочти здесь всё, что создано великими творцами, и своими чувствами сохрани для мира творчества! Так есть, и так будет, как и есть, и выше! Да сказал так мир! А фотографии, то о них в иной раз, если будешь понимающий, да вспоминающий!».

«Что за шутку принесла эта девчонка? С какого такого виртуоза я должен это читать? Зачем мне эти ноты, да скрипичные ключи от которых меня воротило ещё в школе? Эх, Николай, так Николай! Взял аккордеон, что в тумане, а теперь хлебать всё это надо при ясном свете! Придётся, всё-таки, идти на эту бесноватую свадьбу, и никаких гвоздей, как сказал отец невесты», – с весёлостью, мысленно сказал себе Николай.

Сороки, опять застрекотали среди веток груши и, не обратив внимания на Ухажора, сердито разлетелись в разные стороны.

– День-то начинается с вхождения не по моему сценарию, – вслух сказал Николай и решил идти на эту ненужную ему свадьбу.

Он зашёл в дом, окинув взглядом своё одинокое жильё и вскинув аккордеон на плечо, бросил Ухажору:

– Ты теперь здесь остаёшься главнейшим! И никуда отсюда, и на мгновение! Держать охрану от всяких ненужных нам субъектов! Пока, мой друг! Цени всё, что нам ценно, до самой бесценности! – и, улыбнувшись от каламбура, двинулся в путь.

Ко двору, где гудела свадьба, идти было не так далеко. Ноги шли, а душа идти не хотела, как будто шептала в разум: «не ходи туда, не ходи, где мы с тобою не вместе, а будто в отчужденье! Как будто бы в единстве, и будто бы, и нет!».

Возле распахнутых ворот, крепко стоял на ногах отец невесты, Степан.

– Молодец, что явился! Ха, ха, ха! С утра самого зажжённого ждём! Такие вещи просыпать нельзя! Горит ведь наша свадьба, без музыки, горит! Вот, даже яблони, мною прищеплённые, тебя заждались! – кивнув в сторону сада Степан, хозяин свадебного двора и заулыбался.

Николай, с трудом сдержав себя, твёрдо ответил:

– Это мне решать, сколько спать или бодрствовать в любое утро!

– Ты где это так трепетно научился играть? Откуда такое добро прихватил? – ухмыльнувшись, этот доморощённый «мичурин», указав на аккордеон.

– Так, пришлось, по случаю! – уклончиво ответил Николай и добавил:

– Если вам моя музыка не нужна, то звать было незачем.

– Почему же! Очень даже нужна, и не только мне. Вот, погляди-ка сам, сколько гостей в ожидании. А слова мои близко к сердцу не принимай: не хлюпик ведь, как некоторые женишки, а теперь мужьячки! – и, вновь, ухмыльнувшись, крикнул на весь двор:

– Всем встать из-за столов и приветствовать лучшего нашего человека с музыкой!

Николаю этот второй день свадьбы был совсем ни к чему. Но его привело, какое-то смутное чувство, что он здесь обязательно должен быть.

«Кто меня сюда позвал, кто? Эта синеокая, что с лунным именем? Да, за такой, хоть куда можно бежать, но только не мне. Тогда же, кто всё-таки позвал на этот свадебный пир, который мне, почему-то, ни к чему?» – зачастила мысль, пульсируя в такт сердечного стука.

Он прошёл к скамейке, на которой вчера так усердно выводил мелодии на этом аккордеоне, что сейчас легко висел у него на плече.

– Во! И музыка шикарная пришла, да ещё и не одна, а с тем парнем, что вчера! А давай-ка, да подвесели ты наш свадебный узор, да подними до высоты высот, что выше, чем за чаркой огня! Эх, да мудрено-то, так с утра, да сил набраться под музыку великих времён и будущих, тоже! – выкрикнул немолодой мужчина, с бубном в руке.

Гостей было, как вчера, полным-полно. Казалось, что они так и не уходили по своим домам, а так и пировали на этой свадьбе всю ночь, до самого утра.

Но, Николай, взглянув на всё это, решил сегодня не играть, да ещё и под бубен.

– Регистр запал и музыку сегодня ждать не придётся! – крикнул он этому разнообразному застолью и, повернувшись к воротам, пошёл со двора.

Следом он услышал тишину, и ни единого крика от притихших гостей в его сторону. Только, кто-то, вослед, не удержавшись, крикнул:

– Давай, поправляй свой регистр, а мы поправим – свои! – и загоготал, но не зло, а дружелюбно, по-свойски.

«Уходим, скорее, уходим от таких свадеб! Как надоело всё это терпеть! Уехать, что ли из этой Пристайки? А что, может, так и надо сотворить, что дело высшей категории? Время моё пришло, чтобы махнуть, куда жизнь зовёт, да не маркая, а настоящая, как мой аккордеон? Ведь был я совсем недавно в необычном военном отряде, может, опять туда? Чем больше проблем, тем больше в жизни позитива! А эта возня в доме, где я, да мой Ухажёр, то, что меня там ждёт? Этот, что утром явился во мне, как творитель какого-то спасения? Или же явиться ещё кто-нибудь с высоты моей тишины? Да, и о чём это я? Но, если я и махну за края разумности, то, куда же денется мой друг собачий? С кем его оставить? С тётей Евдокией, или забрать его с собой? Но куда и в какие края занесёт обдуманность моя необдуманная? Тишина ночная и та ярче мыслей моих, чем сейчас!».

От свадьбы донеслись громкие удары бубна и растяжные звуки гармони.

– А я то, ждала ажурную вязь мелодий, да мягких переливов. Не уходи, Николай, не уходи. Гармонь эта, всего лишь запись в магнитофоне. Ты нужен здесь, не уходи. Тебя здесь очень ждут! И не только эти праздничные гости: потом поймёшь, если, конечно, останешься! Я буду очень рада живой музыке, которую люблю с детства.

Откуда она появилась, Николай не успел заметить и, напрягшись, ответил:

– Вот, что лунная жизнь! Я сюда шёл не затем, чтобы смотреть на хмельные лица гостей, да и всех прочих. Не за этим я сюда пришёл, а по твёрдому убеждению быть полезным людям, своей сутью и личностью! – ответил ей Николай и почувствовал в своих словах высокопарность, он жёстко замолчал.

– Вернись, Николай, вернись! Развесели своим аккордеоном эту свадьбу, что бывает в жизни только один раз! Остальные, если и будут, то это уже вторичность, Колечка ты наш единственный! – растянув улыбку на всё приятное лицо, воскликнула эта синеокая лунность.

Николай повернувшись, взглянув на застолья во дворе и, лихо, взмахнув головой, ответил:

– Да регистр то я уже поправил и теперь могу пройтись по клавишам легко, без учёта желаний присутствующих гостей, званных или не званных! Но обязательно без этого бубна!

– Вот и хорошо, Николай! Я знала, что ты поймёшь! А бубен этот, на чердаке валялся, да с каких времён, то знать никто не знает! – и, вдруг став серьёзной, Селена, взглянув ему в глаза, тихо сказала:

– Ты, только, сегодня не пробуй зелья свадебного! Да, никакого! Хорошо?

Ответить ей Николай не успел. От дальнего, стоявшего возле вишни стола, раздалась разливная песня. Задорная, и внезапная, да такая, что Николаю не захотелось даже играть на аккордеоне. Так чисто и ярко запел её мужчина, тот, что вчера был одет, как-то, совсем не так, как другие.

Когда на свадьбе был впервые,

Не на своей, а на чужой!

Слова взлетали расписные,

За высоту, за летний зной!

И небо верностью взлетало,

И солнце грело свысока!

Ведь свадьба горькостью сияла,

И поцелуи – на века!

И чарок звон хрустальной силой,

Всю наполнял любовь до дна!

Чтоб жизнь была любовью дивной,

И веселилась без вина!

Мужчина, встав за столом и подняв стакан вверх, сильным голосом провозгласил:

– За молодых поднимем чарки да стаканы, чтоб не старели от любви! И помнили о том, какие-то бывали, на свадьбе знатной времена!

Гости, от такого горячего тоста, с восторгом подняли свои стаканы и потребовали немедленной музыки, для полноты особых великих чувств.

От гостей, отделившись, тяжело подошёл Степан.

– Ты, что же, Николай, уходишь, так и не подвеселив моих гостей? Ну, так уж, нельзя! Не по добру это, и не по-людски! Парень ты отличный, но не подводи! Ты меня знаешь: я добро помню всегда! Вот, племянницу мою спроси: она-то знает, что я ещё в силе по жизни человеческой! А жизнь, ведь, не всегда и сахар, и тоже может растаять, да поплыть неизвестно куда!

– Я и не ухожу, пока! Вот, регистр поправил, и теперь я готов на все сто тысяч лет наперёд, как перед миром, чистым и ясным, как свадьба ваша!

– Ну, ты, Николай и парень! – захохотав от восторга и вытерев глаза, Степан выдохнул:

– Такой вот зять, как ты мне и нужен! Разведу их к чёртовой матери, разведу! Так, что не опоздай, гармонист ты наш родимый! – и опять громко захохотав на весь гуляющий двор, пошёл к столам, потом, обвернувшись, крикнул издалека:

– А может, вот, нашу ясновельможную синеоченьку, да пригорнуть к твоему аккордеону? И ты, тоже, уже мне зятёк, да такой, что надо? А?

Свадьба была, как свадьба, такая, как и вчера. Но Николаю, показалось, что здесь всё не так, как в прошлый день. А что не так? Что? Слова этого Степана, городского жителя, непонятного покроя? Нет, что-то другое, зовущее притягательною силой, да такой, что и уйти от неё нельзя, как и от этой, ненужной Николаю свадьбы.