Рассказы

На обратном пути мы покупаем мороженое. Белое. Холодное. Приторное.

Я весь в сладком молоке. Оно течёт по губам, по подбородку, липкими струйками спускается по шее, под рубашку. Даже ключицы липкие.

Вкусно.

Радостно.

Я легчаю всем телом. Ощущаю кожей невесомость. Каждый член моего тела расслаблен. Дыхание ровное, спокойное. Мне хорошо.

У дома — песочница. Дедушка остаётся рядом, как тень дерева, дающая прохладу. Бабушка возвращается домой — перекручивать мясо на мясорубке.

Будем лепить манты.

Я остаюсь в песочнице с детьми. Смотрю на их тонкие икры, на лёгкие балетки и носочки с рюшами. Девочки. Слышу их голоса, не поднимая головы: спорят, доказывают, хватают друг друга за руки, ссорятся из-за грабелек.

Я приседаю на бордюр. Запускаю руки в песок. Тёплый. Искристый. Сыпучий. Как же так? Ведь скала — а мягкая. Каждая песчинка когда-то была гигантской, недвижимой скалой. А теперь — мягкое, тёплое, рассыпчатое золото в ладонях.

Я подношу песок к уху. Слушаю его шорох, его шёпот:

«я-ш-шел-ко-вый… ч-чут-кий… с-снис-хо-ди-тель-ный…»

Я дрожу от радости. Ликую. Мотаю головой из стороны в сторону и мычу от восторга.

Дедушка улыбается.

Я это чувствую, даже не глядя — его улыбка тёплая, как солнце на затылке.

Мама уже поднялась. Она выглядывает в окно — отдохнувшая. Я слышу её тёплое:

«сынок»

Бабушка выглядывает следом — мельком, будто добавляя к маминому:

«а ну-ка, внучок, пойдём-ка манты лепить!»

Манты. Лепить. Держать в руках мягкое тесто. Перекладывать его с ладони в ладонь — липкое, тёплое, влажное, будто окропляющее тебя поцелуями.

Я поднимаюсь с бордюра.

Прыгаю.

Мычу.

Размахиваю руками.

Летний ветер — лёгкий, послушный, милосердный — щекочет мне затылок, приподнимая пряди жёстких чёрных волос. Он будто подталкивает меня в спину, говорит: «живи».

Радостно.

Весело.

Солнечно.

Светло.

И всё это — не вокруг.

Всё это — во мне.

Мир дышит. И я дышу вместе с ним.

Мир улыбается. И я улыбаюсь всем телом.

Мир живой. И я — живой.

Я чувствую, как каждая песчинка, каждый луч солнца, каждый звук трамвая, каждый шаг дедушки, каждый вздох мамы, каждый поцелуй бабушки, — всё это складывается в одно огромное, тёплое, сияющее «да».

Да — жизни.

Да — миру.

Да — людям.

Да — себе.

Я поднимаю руки. Прыгаю. Мычу. Размахиваю руками, будто у меня есть крылья. И, может быть, они у меня и правда есть.

Как же я люблю этот мир.

Как же он любит меня.

И в этот миг я знаю:

Я — свет.

Я — радость.

Я — дыхание мира.

Я — Скандинавское Божество.

***

“Часовщик”

В маленьком морском порту жил мастер часовых дел.

Город, в котором находился тот порт, каждое утро просыпался с первыми гудками пароходов. Корабли — круизные, торговые, грузовые — выстраивались у пристани, как гирлянда. Буксиры тянули их к причалу, лебёдки скрипели, тросы натягивались, разрезая воду. С кормы летели лёгкие линемёты, береговые рабочие ловили их, вытягивали тяжёлые швартовы и накидывали на чугунные тумбы.

Море плескалось о причал, било по бортам, будто отталкивало корабли обратно в глубину. Соленые капли падали на раскаленный камень и мгновенно исчезали. Над водой кружили крикливые чайки, спорили с морем, падали белыми клочьями, растворялись в серебре волн. От пирса до самого горизонта море лежало, как огромный синий кит, дремлющий под солнцем. Но стоило колесному пароходу взрезать воду лопастями, как кит встрепенулся, разметал могучими плавниками волны к берегу. Они собирались мелкой рябью, росли, набирали силу, мерцали под солнцем, разлитым по небу, будто расплавленное золото, и разбивались шумным пенным прибоем о песчаный берег.