Княжна попаданка 4. Невеста из темницы

Елена встала с постели, стоит на каменном полу босая, в простом платье, русалочьи волосы так в косу и не собираются, от гнева девицы огненные кудри рассыпались по плечам, заставляя сердце князя биться с неистовой силой.

— Мёртвая ты была, два дня в гробу лежала, сам за руку ледяную держал, сокрушался… И священник уж приходил, твою смерть все видели. Вместо нашей свадьбы отпевание назначили, а ты восстала. Ненавижу! Одурманила. Только о тебе и думаю, хочу и ненавижу, магии в тебе нет, говоришь? А красота твоя, откуда взялась.

Подошёл, и неожиданно для себя самого крепкой ручищей обхватил тонкую белую шею, заставляя пленницу поднять голову и посмотреть в глаза обвинителю. И как посмотреть…

— Ненавидишь? И я тебя! Давай сожми руку, половина Москвы сделает тебя героем, убившим ведьму, а нормальные люди назовут убийцей и слабаком, быстрым на расправу с такой пигалицей. Но вы же уже растрезвонили, что я исчадье ада. Сжимай руку, сжимай, так хоть мучиться не буду. Вы меня отравили, на вас грех!

Последние слова она прохрипела, в глазах застыли слёзы. А у Юрия совершенно затуманило разум, словно зверь проснулся, а желанная, сладкая добыча уже в руках, и не там ему руку сжать хочется и не так держать её. Наклонился и коснулся поцелуем нежных, манящих губ своей нечаянной страсти.

— Малина…

Елена дёрнулась, попыталась отвернуться, но разве ж можно освободиться из крепкой хватки огромного мужика. Перехватил, обнял и прижал к себе.

Не помня себя от желания, простонал:

— Даже если жениться на тебе не позволят, наложницей сделаю. Моя собственность. На настоящую Елену непохожа. У той глаза были серые, волосы цвета спелых желудей, и полноватая справная телом. Да и кожа не такая белая, как твоя… Ты не она. И не смей называться княгиней. С этого дня ты моя девка, моя… Через неделю сама приползёшь ко мне в постель, сама согласишься на всё. И родишь мне настоящего сына, наделённого магией!

Прижал к себе, как припечатал, ещё раз поцеловал, но быстро, чтобы не получить укус «ядовитый», отпустил и поспешно вышел.

Сердце в груди места себе не находит, как в клетке птица долбится о крепкие стенки, не позволяя вдохнуть полной грудью. В горле пересохло.

— Ведьма и есть. Но моя! Эй, Прошка – пленницу охранять, кормить два раза в день, никого к ней не пускать.

— Слушаюсь! — выкрикнул старший над слугами и на всякий случай проверил замок на двери.

Ошалелый от внезапного «свидания» со своей пленницей, Юрий вышел на подворье, вдохнуть прохладного весеннего воздуха, успокоиться, чтобы не пугать видом диким и свирепым челядь. И без того все прячутся, заслышав княжеские шаги.

— Ваше сиятельство! Вот вы где. Так как же? Дума? Смотрины?

— Вези девок боярских и графиню. Если будут упрямиться, на боярских штраф за непослушание, а графине пригрози позорной высылкой, нечего здесь шпионов держать да спесь их слушать. Через пару дней готовь всё для свадьбы. Какая из трёх более всех приглянется на, той и женюсь.

— Ну, слава тебе, Господи! Наконец-то, решился, батюшка! Я мигом. К вечеру все прибудут.

И умчался, исполнять долгожданный приказ, по пути крикнув всем, кому положено, что свадьбу готовить пора, через два дня князь жениться изволит!

От внезапной новости дворец всколыхнулся, новость несколько минут держала всех в недоумении, а после прорвало как плотину, весть понеслась по улицам Москвы, заглядывая в дома, заполняя любопытством умы обывателей. Ведь не объявлено, кто избранница.

Через час от своих верных доносчиков «дядька» опальной княжны Волконской услышал новость, помрачнел, как грозовая туча, приказал срочно заложить карету и, только сменив камзол на парадный, помчался во дворец, требовать объяснений.

Во дворце довольно вольный уклад, строгого досмотра нет, никто боярина Корнеева не придержал и не спросил по какому такому делу пожаловал. До самого кабинета беспрепятственно прошёл, приказал лакею доложить и мгновенно получил дозволение войти.

— Здравие желаю, Ваше сиятельство! Уж не серчайте и не обессудьте, но новости не птицы, вылетают и все уж знают. О свадьбе объявлено. Так, а невеста-то кто?

— Да вот посмотрю ещё, но склоняюсь к выбору графини Виринеи Казимировны Яновской, хороша, манерам обучена получше наших, говорят, три языка знает…

— А Елена как же? Померла? А тело мне не выдали? — прохрипел испуганный Глеб Степанович, предчувствуя новую напасть. Особливо пугает, что наследство теперь совершенно непредсказуемо зависло, как ведро в старом колодце зацепилось за корень и ни туда, и ни сюда.

— Нет больше вашей Елены. И тела её тоже нет. Исчезла.

— Как сие возможно, хоть бы что-то же должно остаться?

— Хочешь взглянуть? Но вот садись, пока в своём уме и твёрдой памяти, пиши признание, что сам решился отравить свою племянницу, она и померла, и теперь все владения князей Волконских переходит в казну, десятина церковному престолу, десятина на благотворительность. Остальное мне! Пиши, иначе петля тебя ждёт, за преступный сговор…

Оглушённый новостью боярин едва сглотнул, но ком в горле не позволил сделать вдох. Покраснел, как рак, ослабил ворот и сделал шаг назад, пытаясь сбежать. Но дверь открылась, и двое бравых дружинников силой усадили Корнеева за стол.

Вот теперь и понятно, почему так легко оказалось войти, потому что легче всего дорога в западню.

— А если я откажусь? — прохрипел, продолжая краснеть и покрываться испариной.

— Петлю на шею и новый расклад: две десятины церкви, во спасение моей души, остальное в казну. Ты и порешил свою племянницу, чтобы наследством не делиться, посему забираю всё! Дело решённое. Пиши отказ и ещё вот эту бумагу с признанием переписать и подписать: что, та женщина, какую тебе сейчас покажут, не является княжной Еленой. Что подмена случилась, после того как ты свою племянницу сам же отравил, а мне другую девку подсунул.

Последних слов боярин Корнеев не расслышал, с грохотом завалился со стула на пол и захрипел.

— Какие мы нежные, пока не сдох, подписывай.

Один из дружинников вложил в дрожащую руку Глеба Степановича перо и вывел фамилию с припиской: «Корнеев, сие подписал».

Также поступили со второй бумагой. Не успел переписать признание, но подпись стоит, и дело доказано.

— Уберите с глаз этого преступника, это же надо. Уморил ради наследства собственную племянницу! Тьфу!

Дружинники взяли за руки стонущего боярина и вытащили на улицу, особо не церемонясь, запихнули в карету и велели везти домой, и если помрёт, то окажет всем огромную услугу, и себе прежде всего.

Испуганного кучера дважды просить не пришлось, стегнул коней и помчался, пока ещё чего страшного не произошло.

Глава 5. Заботы женские

Стоило захлопнуться двери за князем, как на меня напала жуткая тоска, такая, от которой спасения нет. Придавило, словно надгробие, и мысли такие же, на могиле матушки повыть, да кто ж меня пустит.

Одна осталась, обвинённая во всех грехах, мыслимых и не мыслимых. И самое ужасное я теперь как рыбья кость в горле обезумевшего Юрия. То, как он сейчас дурь свою показал, ничего хорошего не сулит, сделает из меня девку, да уже сделал.

И управы на него нет.

От бессилья валюсь на твёрдую кровать, укрываюсь колючим куском войлока и затихаю. Если меня обвиняют в магии, должна же она у меня быть, ну хоть бы толика, заставить бы кого-то повиноваться, двери открыть да сбежать.

Но ни единого магического всплеска не чувствую. Да и обычные силы на исходе. Не дадут мне выжить, изведут. И ежу понятно, всем мешаю, и наследство моё уже поделено. Осталось только решить, кто мной позабавится.

Заняться совершенно нечем, хоть бы гребень дали, спутанные волосы расчесать.

В коридоре послышались голоса, кто-то довольно громко требует открыть мою дверь, да поживее.

Недолгая перепалка, засов снова лязгнул, и в келью вошла Акулина, девушка с княжеского подворья, что мне прислуживала в день смотрин, бойкая, проворная, но ко мне по какой-то причине прониклась сочувствием.

— Князь приказал, а ты Прошка, коли не веришь, поди и сам спроси! Уж я приказам князя ослушиваться не намерена, розги на моей спине ещё не гуляли, вот и не надо мне энтого! Чего встал, затаскивай корыто!

Бесцеремонный грохот заставил меня вскочить и посмотреть на происходящее. Акулина внесла ведро с тёплой водой, пар едва заметно клубится. В руке у неё внушительный узел с какими-то вещами, а недовольный Прохор втащил большую кадку, поставил на полу, только взглянул на меня и сбежал. Кажется, у всех мужчин страх передо мной, видят, как у князя крышу сорвало, вот и боятся подпасть под чары.

— Госпожа. Уж простите, пришлось врать, ну да как без женской хитрости. Обманула всех, да они ж побоятся переспросить у князя-то, был приказ, али нет.

— Это ты сама? Помыться? — не верю глазам своим.

— Ну да, а как же. Женщине-то без воды, зачахнуть можно, сейчас дверь подопру и помогу вам. Скидывайте это тряпьё, вот ваше платье, бельишко. Ой, а вы босая. Ну дык, вот чулки чистые, а чуни мои возьмите, я босой добегу и другие обую.

Она проворно поставила кадушку как надо. На кровати разложила чистые одежды, кусок мыла, отрез белой ткани, гребень, зеркальце и шпильки.

Весь набор первой необходимости.

— Вот сие вам оставлю, на ужин придёт другая девушка, а завтра опять я загляну. Но что вам расскажу-то. Ох и делает делов-то, наш князь ненормальный, вот с дуба рухнул, помяните моё слово, скоро его дурь за пределы Москвы расползётся, и управы нет, хоть бы кто призвал мужика к уму-разуму.

— Меня не интересуют его дела! — они меня и правда не интересуют, но Акулину этот факт вообще не волнует. Она стянула с меня платье, заставила сесть в кадку, тесно поджав ноги к груди. Но иначе не вымыть себя и волосы одним ведром воды.

Поливает из кружки, тут же намыливает и не забывает сдабривать свою работу сплетнями:

— Наш-то объявил о свадьбе. Через два дня жениться надумал на графине Виринее, уж она надменная стерва. Хуже проклятья, ну и то бы нечего. Дядька ваш приезжал. Уж крики были в кабинете, обвинил князь боярина во всех смертных грехах, и довёл до припадка. Закинули горемыку в его каретку и отправили домой помирать. Не иначе.

— Вот аж до такого состояния опекуна моего довёл?

— А то, как же! Имение ваше прибрал, а дядьке приказал отказные, да повинные писать. Мне всё до последнего словечка лакей прошептал, у меня с ним шуры-муры, не то, чтобы хороший парень, но для пользы дела, чего бы и не улыбнуться добру молодцу.

Жду, когда очередной поток мыльной воды протечёт, и не могу поверить в то, что слышу. Князь сам решил забрать мои богатства, меня объявил фальшивкой и теперь женится на «настоящей», но нищей графине?

Уж в городе все знают, как это польское семейство в скупку последние драгоценности отнесло, а уж список кредиторов у Яновских обширный.

Даже обидно стало, нестоящую ведьму выбрал, а меня обобрал и всего лишил, даже дядьку на тот свет снарядил. Удалил последнего заступника, и теперь, когда придёт в следующий раз домогаться, его ничего не остановит.

— А какая тебе выгода, от помощи мне?

— Так, я без отца, мать целыми днями на подёнщине, теперь только хорошее место нашла, да меня пристроила, уж знаю, как к нам, сироткам относятся. А ещё мне очень хорошо заплатили.

Я от неожиданности дёрнулась, и вода расплескалась, поднимаю голову и смотрю на девицу с таким удивлением, что и слова где-то застряли в горле.

— Тише, тише! Воды мало, больше-то не принести. А на волосах ещё пена. Давайте-ка смоем, вот так. Ну вот, теперь осторожно поднимайтесь, и в тряпку завернуться.

Она меня, как ребёнка завернула в большой отрез чистой ткани, вытерла и заставила пробежать на кровать, сразу стало холодно. Невыносимо холодно. Разговоры отложили, и скорее вытираться, одеваться и согреваться.

— Ох, заболеете, сейчас Прошку попрошу принесть вам взвару, а то не дай бог застудитесь, холодно, вот бы князя сюда – остудить его дурь-то.

Она тут же крикнула за дверь, принести горячего, иначе княжна заблеет и помрёт, а розгами Прошку наградят, щедрая Акулина на добрые слова. Наконец, резкие движения закончились, проворная девица оттащила таз с мыльной водой к порогу. И вернулась ко мне расчёсывать красные кудри, какие меня пугают, даже больше, чем всё, что сейчас происходит.

— Кто тебе заплатил? — шепчу, чтобы никто не услышал слишком опасный разговор.

Но вместо прямого ответа Акулина снова улетела в свои рассуждения.

— Какая вы стали красавица. Не понимаю я этих мужиков, хоть бы простых, али даже знатных, чо им надо? Была простенькой – не подходит, фендибоберу не хватает. Стала красавицей, что глаз отвести невозможно – ещё хуже. Дурьи башки, как такую красоту можно упустить?

— Он и не упускает. Объявит, что я не та, за кого себя выдаю. Поди дядька и отравил меня, испугался, что ежели князь на мне женится, а он собирался, я самая знатная была на смотринах, да и богатая. Слаще коврижки, бери да жуй. Но вот, видишь, как получилось. Не удалось меня изжить, так теперь сам дядька помрёт. А меня князь в полюбовницы желает взять. Но мне лучше смерть!

Говорю, а сама от жалости к себе слезинку смахиваю.

Акулина вдруг довольно больно дёрнула волосы, но я даже не вскрикнула. Это не боль, в сравнении с тем, что у меня сейчас творится с душой. Она истерзана предателями и узурпаторами.

— Не смейте так думать. Мне один боярин заплатил. Он отдал медальон вашего отца гонцу из Новь-града. Там такой пригожий князь, говорят, невесту себе ищет. И такой добрый, говорят лекарь, а добрее лекарей, токмо святые старцы.

Не успела она закончить, самую важную сплетню, как дверь распахнулась и вошёл сам Прошка с подносом, на котором кусок пирога и кружка с горячим напитком.

— Прошенька, будь милостив, забери корыто да ведро. Княжна обмылась, сейчас и я выйду. Видишь, ничего запретного не делаем, свои женские дела, и не более.

— У ведьмы. Знаю я ваши женские штучки. Наведут красоту, а потом нам мужикам майся, страдай.

— Ой, прям уж и страдай. У мужиков-то и сердце каменное, вам страдания неведомы, — девушка широко улыбнулась и подмигнула слуге, тот смутился, но на кислой мине даже намёка на добродушие не появилось.

— И то верно, — проворчал Прошка и вытащил за дверь ведро и корыто, всё так обыденно, как в обычном хозяйстве. Сейчас бы сорваться, оттолкнуть его, да бежать. Вот только куда.

И снова мысль о неведомом князе с севера, что обо мне спрашивал.

— Акулина, а как он обо мне узнает? Да и нужна ли я ему нищая, да ещё и ведьмой обзывают.

— Такая красота кому ж не нужна. Я тут у вас клок волос выдрала, спрячу. Отнесу тому боярину, что мне платит, посмотрим. Вдруг что-то выгорит.

— Я, признаться, думала, что ты меня и правда по приказу князя подготовила, боялась, что он ко мне ночью придёт и попортит. Страшно-то как мне. Очень страшно. В полной власти я…

— Уж сейчас-то у него смотрины, вот я и пользуюсь, уж дня три-то у нас есть. А посля, кто знает, может эта Виринея, такая сладкая, что князь-то после первой брачной ночи и не вспомнит о вас.

— Твои слова, да Богу в уши. Хоть бы эта полька стала для князя первой зазнобой.

Но смотрю на Акулину и как она морщится, и понимаю, невелики шансы у этой Виринеи перебить мою огненную шевелюру.

— Ешьте, а я побегу. Надо ваши волосинки отнести, магическим способом вас посмотрят, не хочу попасться на глаза старшей горничной.

Девушка оставила гребень, и всё, что принесла для меня, разулась и поставила под кровать свои чуни. А сама в одних чулках убежала по своим и моим делам. Видать и правда очень хорошо ей платит боярин, раз так отчаянно для него работу делает.

Пока есть время, буду неустанно молиться о помощи, не может же быть так, чтобы северный князь в такую даль едет, и не найдёт способ, как меня из темницы вызволить…

Такого просто быть не может.

И кто же это, интересно, так обо мне тайно заботу проявляет, что и медальон папеньки с портретом бабушки отправил. Но на том портрете обычная красавица, а теперь совсем иначе выгляжу, точно, как ведьма.

Вздыхаю и продолжаю чесать свои влажные кудри, а на сердце вдруг отпустило и даже потеплело как-то. Не одна я, и не брошена на забаву очумевшему князю. Кто-то про меня помнит.

Глава 6. Гостеприимство

Приехать в Москву оказалось гораздо проще, чем найти себе пристойное, надёжное размещение. Фирс Демидович и Роман Андреевич решили проехать верхом в городскую управу, попытать удачу по служебным связям. Архип остался на постоялом дворе с обозом, коням дать передышку, напоить, овса отсыпать да расспросить о приличных домах, хоть бы купцов, уж они многое знают.

Но северянам здесь не рады, к тому всё и сводят, что из приличных домов вряд ли кто сдаст помещение, а простенькое, хоть бы и здесь, чем не пристанище.

Простенькое – не то слово. Халупа на окраине, для князей неподходящее место.

И в городской управе встреча не заладилась, тишина, только пара престарелых писарей сидят, что-то перьями скрипят по бумаге, нехотя сообщили, что глава бывает только во вторник, да четверг, дружину управскую сам князь распустил и дела вершит собственной волей. Вот и весь сказ.

— Ну, выходит, у них тут с нарушениями порядка полный порядок, засим и управу упразднили, ибо к чему, если все в благочестии живут, — недовольно поморщился Фирс, выйдя на скрипучее крыльцо, какое бы тоже ни мешало поправить.

— Чудится мне, что даже в Пскове под гнётом графа дела лучше обстояли. Раз не получилось по службе сойтись с Московскими, то остаётся два варианта. Первый – это воспользоваться приглашением боярина Морозова и расположиться в церковном постоялом дворе. Второй вариант, разместиться на подворье боярина Елизова Леонида Гавриловича, насколько помню, он богат, и в письме к себе звал.

— А не передумал ли? Если здесь секта всем заправляет, то ради спасения все могут своё мнение поменять, — Фирс уже сел на коня, но пока не решил, куда же ехать.

— Предлагаю заехать к Елизову, а потом на церковный двор.

— Будь, по-вашему. Куда ехать, знаете? Показывайте дорогу, мы за вами.

Орлов осмотрелся, немного повспоминал описание из письма, уточнил адрес у прохожего, и через минут двадцать привёл Фирса и дружинников к довольно зажиточному особняку. Немедля несколько раз стукнули кованым кольцом о тяжёлую дверь.

На удивление им сразу и открыли, словно ждали.

— Дома ли хозяин?

— Дома, как доложить, господа? — как-то слишком спокойно спросил дворовый парень, а ведь перед ним пять верховых, да крепких. Но тут, видимо, трусливых нет.

Фирс себе этот факт подметил, да и ощутил некую силу, что скрыта в стенах этого особняка.

Гости переглянулись, свой тут живёт, вот в чём секрет и письма, и приглашения. Елизов с Новь-града переселенец, и магией обладает, пусть не такой сильной, но постоять за себя может.

— Спешиться, сейчас хозяин к нам выйдет!

Через несколько минут на широкое крыльцо вышел крепкий старик, в домашних одеждах, и с высоким посохом.

Поклонился, и князья со своими дружинниками в ответ сделали низкий поклон, из уважения к возрасту хозяина.

— Здравия желаю. Уж я заждался, прошу прощения, не признаю кто из вас, кто? Вы, наверное, сын Андрея Сильвестровича — Роман Андреевич Орлов, а вы Фирс Демидович? Премного наслышан о ваших подвигах. Где ж моя молодость, а то бы к вам в дружину…

— Благодарствуем за добрые слова, всё так. Дела и многотрудные переговоры в Твери нас задержали, непростое дело привело с посольством. Вот и стараемся, убеждаем всех князей, о пользе единства нашего государства.

— А как же? Налегке, или кареты где-то оставили?

— Да оставили, ищем постой для своего немногочисленного посольства. Недаром харчеваться, за всё бы и платили с радостью.

— Отправьте своих пару пареньков с моим хлопчиком, пусть приезжают. Разместим всех, да не обеднеем. Проходите в дом, сейчас баньку приготовим, покои устроим, и дружинников ваших разместим по всем правилам. Знаете же, что я с Новь-града, вы для меня не чужие, а уж новости-то такие приятные, про объединение земель давно мечтаю.

Под разговоры старик сам проводил дорогих гостей, челядь засуетилась, всё веселее в доме, когда гости, да такие приличные, да пригожие.

— Располагайтесь, сейчас всё устроим. И ужин, и баню. О делах после поговорим, может, завтра, как пойдёт.

Князья выдохнули с облегчением. Все опасения о московском гостеприимстве развеялись. Через час приехал Архип с каретами и немногочисленной дружиной, всех быстро разместили, тут же и в баню позвали. Прачка, женщина крепкая, но добродушная, забрала мужское бельё и пыльные одежды, сказав, что через день-два всё вернёт, что надо подштопает.

— Как-то слишком уж хорошо нас встречают, — прошептал в бане Роман, появилось некое подозрение, что похоже на какую-то хитромудрую ловушку.

— Нет, ловушки тут нет. А страх есть. Ему либо уезжать с семейством обратно в Новь-град, всё нажитое здесь бросить, либо попытаться с нашей помощью порядок навести.

— Это всё настолько здесь всё плохо?

— Эх, Роман Андреевич, кабы ещё не хуже…

Быстро намылись, вениками нахлестались, уж по бокам друг друга знатно охаживали, чтобы дорожную усталость выбить, и завтра в бодром здравии на прямых ногах ходить, а не на полусогнутых, после долгой дороги. Освежились ледяной водой из колодца. И почуяли в себе силы, можно хоть в пляс, да не в том они настроении.

Щедрый ужин окончательно разморил уставших гостей. Стоило буйным княжеским головушкам до подушки приложиться, сон и сморил, да такой крепкий, что и дома не всякий раз так выспаться удаётся.

«Бум, бум, бум!»

Ещё темно, непривычно, в Новь-граде светает много раньше, показалось, что вот только уснули.

— Что-то случилось, кто стучит? — проворчал Архип, потягиваясь. Разместились они втроём в очень просторной горнице, бывшей гридне, так показалось надёжнее.

— Простите, вас срочно зовёт Леонид Гаврилович, кто-то важный с новостями пришёл, вас требуют!

Тихо позвал женский, настойчивый голос.

— Поспешим. Что-то важное, мы во дворце-то и не представлялись, посыльного пока не отправляли! — проворчал Роман, но поспешил умыться, да собираться.

— В управу заезжали, того более чем достаточно. Уже донесли, — Фирс уже чуть не собранный стоит, как им с Архипом удаётся так быстро собраться.

Ждут, пока полусонный Роман приведёт себя в порядок, но молчат, не подгоняют.

Собравшись, взяли небольшую лампаду и поспешили в большой дом по крытому переходу, стараясь не громыхать сапогами по деревянным полам.

— Доброго утречка, господа, не успели вы пожаловать, а дела уж завертелись с новой силой и ужасные дела-то! — хозяин дома сидит у широкого дубового стола с кружкой горячего взвара, а рядом невысокая, крепкая девица, слегка смущённая, уж какие красавцы вошли в трапезную, что даже самая бойкая засмущается.

— Доброе утро! И что за новости? — Фирс сразу взглянул на девицу, а та улыбнулась, чувствуя, что сейчас всё внимание для неё.

— Это Акулина, она во дворце горничная. Вот насилу отыскала во множестве закутков и келий пленницу князя. Пришла с рассказом.

— Пленницу? — переспросил Роман Андреевич.

Девица бойко кивнула.

— Значит, так дело было. Я её, княжну Елену Иоанновну-то на смотрины собирала, запомнила её, хорошая, ласковая, добрая. Не такая красивая, как многие, но знатная и богатая. Да и сиротка. Вот собрала я её, по всем правилам, на этих сборах у нас князь в оконце смотрит, не шибко там, что и видно, но здоровье и характер сразу понять можно, и Юрий Борисович выбор-то сделал, прельстился на богатства и на древний род Волконских, да и на нрав спокойный, не дурнушка была…

— Была? — снова переспросил Орлов, и тут на него всем очень захотелось псыкнуть, но он прав. Странно, почему была, что же стало с девицей. Акулина сразу и выдала жестокую правду:

— Князь её выбрал, объявить-то не успели, но других девиц со смотрин по домам отправили. И в эту же ночь Елена померла.

— Твою ж осину под топор. Убили?

— Выходит, что так, — пролепетала испуганная дева, от Фирса неожиданно встрепенувшаяся магия всех обдала жаром, захотелось сбежать и спрятаться. Леонид Гаврилович с великим любопытством посмотрел на гостя, не ожидал такой мощи, на секунду показалось, что зря, очень зря ввязался в сие мероприятие.

Это ж как открыто объявить войну и князю, и многим Московским. Но вместо ответа, сделал глоток взвара. С другой стороны, если девица умерла, то тут уж никакие личные мотивы не в счёт. Обойдётся посольскими делами, не так уж подозрительно у себя принимать своих же.