Долина белых птиц: история Элиаса Торнтона

— А ну иди сюда! — крикнул Стивен, придерживаясь обеими руками за верх забора.

Элиас послушно подошёл.

— Что с тобой стряслось, Элиас? — с искренним участием воскликнул Кайл и протянул ему руку.

— Ничего, Кайл... — прошептал мальчик, но слёзы, будто почувствовав его слабость, хлынули с новой силой; он смутился, отвёл взгляд, стараясь спрятать своё лицо, словно стыдился самой человеческой способности плакать.

— Раз ничего, чего ревёшь тогда, как девчонка? — спросил Стивен. Он был старше брата и Элиаса на целых три года и чувствовал себя, по праву возраста, почти взрослым человеком, обязанным рассуждать и действовать с важностью.

— Я ... — начал Элиас и снова заплакал.

— Да уж, дело дрянь! — деловито произнёс Стивен и, подражая манере отца, потер подбородок с видом человека, привыкшего принимать решения.

— Как нам помочь тебе? — жалобно спросил Кайл, всё ещё держа руку друга в своей.

— А как тут поможешь, если мы даже не знаем, отчего он заливается горькими слезами! — воскликнул Стивен.

Тогда Элиас не выдержал и рассказал всё.

Кайл, глядя то на друга, то на брата, прошептал с горячей жалостью:

— Он ведь наш друг! Папа всегда говорил, что хорошие друзья в беде не бросят. А мы что же — оставим Элиаса одного плакать под деревом? Какие же мы после этого друзья, Стив?

Стивен, чувствуя себя главным, задрал подбородок, оглядел окрестности с видом полководца, оценивающего поле битвы, и внезапно воскликнул:

— Эврика! Придумал! Мы твоей старой горгулье подарок сделаем! Ручаюсь, она помрёт от счастья!

— Кому? — переспросил Элиас, вытирая ладонями мокрые глаза.

— Твоей старой кочерыжке Керк! Забирайся ко мне, поехали на пруд! Мы как раз порыбачить собирались — заодно и подарок сбацаем!

— Мне нельзя выходить за калитку... — прошептал Элиас. — Мне даже в сад нельзя было выходить без спросу...

— Ну и реви тогда себе на здоровье! Поехали, Кайл! Не пристало мне с мелюзгой возиться! — буркнул Стивен.

Кайл неуверенно запрыгнул на велосипед:

— Поехали, Элиас! Она всё равно придумает, за что тебя наказать. Так лучше уж за дело!

— Вот именно! — подхватил Стивен. — Поехали!

— Не знаю... — жалобно произнёс Элиас.

— Тьфу на тебя, не знаю! Лето на дворе! Самое время купаться да рыбу ловить, а ты над книжками корпишь! Или ты сам не хочешь? — возмутился Стивен.

— Очень хочу! — воскликнул Элиас, прижимая руку к сердцу.

— Поехали, Элиас! Мы в прошлый раз такую рыбину выловили — скажи кому, не поверит! Правда, Стив? — оживился Кайл.

— А то! — гордо ответил старший брат. — Да мы и в этот раз поймаем, ещё больше! Я затылком чую, что сегодня клюнет! Поехали с нами!

— Поехали, ну же! — умоляюще повторил Кайл.

Элиас огляделся — с испугом, с надеждой, с тем тайным трепетом, который

испытывает ребёнок, впервые решающийся нарушить запрет — и, будто преодолев невидимую черту, выбежал за калитку.

Он ловко забрался на багажник велосипеда Стивена, и трое мальчиков, словно маленькая кавалькада летних искателей приключений, помчались к пруду за подсолнуховым полем.

Пока они мчались по узким тропинкам, ведущим к пруду за Илкли, сама природа, казалось, распахивала перед ними свои летние объятия. Нежный, почти игривый ветерок щекотал им лица и колени, забирался за пазуху, раздувая их рубашки, словно лёгкие воздушные змеи, и придавал их бегству оттенок беззаботного, мальчишеского полёта.

По обе стороны тропы тянулись холмы — те самые, что делают Илкли похожим на огромный зелёный амфитеатр, где каждая травинка знает своё место. Ветер пробегал по вересковым зарослям, и они колыхались, будто море, затерянное среди йоркширских долин. Вдалеке виднелись каменные стены пастбищ, а над ними — высокое, чистое небо, такое просторное, что казалось, будто оно создано специально для детских приключений.

Кайл, не удержавшись, на лету хватал длинные, пожухлые стебли с тяжёлыми

головами круглолицых солнц — подсолнухов — и размахивал ими, словно

маленькими ветряными мельницами. Из‐под высокой травы выпрыгивали

длинноногие кузнечики, а длиннохвостые ящерицы, потревоженные бойкими

смельчаками, стремглав разбегались в стороны.

Стивен, крутя педали с таким усердием, будто хотел догнать сам ветер,

выкрикнул:

— Мы этой миссис Манки устроим! Мы ей покажем, как иметь дело с водяными жуками!

И Элиас... Элиас смеялся. Впервые. Настояще, без оглядки, без страха.

Смех вырывался из него, как долгожданный солнечный луч из‐под туч. Он раскинул руки, подставляя лицо ветру, солнцу, лету — всему тому, что до этого

дня будто проходило мимо него. Слёзы текли по его щекам, но это были слёзы

счастья, лёгкие, как роса на утренней траве.

Когда ребята добрались до пруда, они с весёлым шумом свалили велосипеды у старого дерева и наперегонки бросились к воде.

Пруд лежал в низине, словно старинное зеркало, забытое природой среди холмов. Его поверхность была гладкой, как стекло, и отражала облака, проплывающие над Илкли. По краям рос камыш, высокий и плотный, а в тени ив вода темнела, будто хранила в себе какие‐то древние тайны. На мелководье рябь играла солнечными бликами, а в глубине пруда вода становилась густой, зеленоватой, прохладной.

— Давай искупаемся, Элиас! — радостно крикнул Кайл и, не раздумывая, сбросил с себя шорты и рубашку.

Элиас, забыв о своём горе, разделся и бросился в воду. Они плескались, ныряли, смеялись, пока Стивен, изображая из себя опытного рыбака, копал червей в жестяную банку.

— Ну, хватит! Так всю рыбу распугаете! — заметил он, когда мальчики начали сражаться на стеблях в камышовых тростниках.

Они послушно выбрались на берег, оставшись в одних плавках, и начали

рыбачить. У Кайла и Элиаса была одна удочка на двоих: они держали её по

очереди, с трепетной серьёзностью, прислушиваясь к наставлениям старшего.

Леска дрожала в их руках, поплавок покачивался на воде, и каждый раз, когда он уходил под воду, сердца обоих мальчиков подпрыгивали от восторга.

Поймав несколько златопузых рыбёшек, Стивен довольно хлопнул в ладоши:

— А теперь займёмся подарком!

Он опустошил банку, выпустив на волю последних червяков, и скомандовал:

— Мы полезем вон туда. Только чур — это моё место! Я его первым заприметил! Так что держите язык за зубами и никому ни слова!

Ребята кивнули.

— Нет, поклянитесь! На могиле червяков! — заговорщицки прошептал Стивен, выставляя банку перед ними.

Мальчики торжественно положили влажные ладони на жестянку и переглянулись с видом людей, вступающих в тайное братство.

Стивен указал на дальнюю часть пруда, густо заросшую камышом и затянутую зелёными волнистыми водорослями.

— Вода там застоялась и прогнила, так что не поскользнитесь на иле, мелюзга!

Они осторожно полезли в камыш, шагая по ряске и держась за руки. Стивен

ловко перепрыгнул с камня на камень и радостно вскрикнул:

— Ну чего вы там копаетесь? Слышите, сколько мы лягушек разбудили? Теперь они нам концерт устроят!

Элиас с Кайлом засмеялись, а Стивен, довольный своей шуткой, едва удержался, чтобы не покатиться со смеху вместе с «мелюзгой».

Добравшись до середины заросшей части пруда, Стивен сорвал стебель камыша, на котором сидело странное насекомое, и произнёс:

— Вот! Это пока ещё личинка настоящего жука‐плавунца! Ищите их и собирайте в эту банку.

Он поставил жестянку на камень, торчащий из мутной воды, и сам принялся за сбор.

Элиас стоял по щиколотку в застойной, тягучей воде и внимательно разглядывал стебли растений. Каждый раз, заметив жука, он осторожно брал его на ладонь, гладил по скользкой спинке и бережно опускал в банку. Жук‐плавунец, оказавшись в заточении, карабкался по ржавым стенкам, падал, переворачивался и снова пытался выбраться. Его задние лапки, плоские, как крохотные вёсла, дрожали в отчаянном усилии.

Мальчики работали молча, увлечённо, под аккомпанемент кваканья и рулад жаб. Их ступни скользили по гладким камням, покрытым густым илом. У берега торчали тонкие, змейковидные корни тощих деревцев, уходящие в мутную воду. Водоросли цеплялись за щиколотки и неприятно щекотали.

Один раз Кайл чуть не повалился навзничь, но Элиас подхватил его, и они вместе, обнявшись, рухнули в воду. Смех их разнёсся над прудом, а Стивен,

снисходительно улыбаясь, буркнул:

— Болваны!

На обратном пути Стивен постукивал кулаком по банке и бросал на Элиаса

многозначительные взгляды — такие, какими взрослые мужчины обмениваются

перед важным делом.

— Всё запомнил?

— Да.

— А ну повтори.

— Поставлю банку на кухонный стол и скажу про подарок.

— Молодец. А дальше?

— Выжду паузу... и соберу их обратно...

— Вот недотёпа! А про человека забыл? — возмутился Стивен.

— И про человека скажу!

— Гляди мне! Иначе все наши труды пойдут насмарку! Говори уверенно, не трусь — чтоб эта горгулья зауважала тебя!

— Хорошо! — ответил Элиас и улыбнулся.

— То‐то же! Посмотрим, как теперь эта тутанхамоновская мумия запоёт!

9.

Кайл с Элиасом в который раз расхохотались над очередной шуткой Стивена и, довольные своим славным путешествием, распрощались у калитки дома

Торнтонов. Летний день, казалось, всё ещё дрожал вокруг них, как тёплый

звонкий воздух, не желая отпускать.

Но едва Элиас переступил порог, как миссис Керк, словно вынырнув из тени,

подбежала к нему и наотмашь влепила пощечину. Удар был резким, но мальчик,

напитанный радостью прошедшего дня, будто не почувствовал боли - слишком

много света и смеха ещё жило в его груди, чтобы уступить место слезам.

Лицо няни было бледным, вытянутым, как у человека, пережившего сильное

потрясение; её руки беспокойно теребили пуговицы на платье, словно она

пыталась удержать собственное сердце, готовое выскочить наружу.

— Куда ты запропастился, мерзкий водяной жук?! — воскликнула она, голосом, дрожащим от гнева и тревоги.

Элиас, не проронив ни слова, протянул ей жестяную банку и тихо, почти робко произнес:

– это вам.

— Что это ещё такое? — возмутилась няня, с отвращением беря банку двумя пальцами, будто это был не предмет, а нечто липкое и отвратительное. Она поднесла её к глазам, вытянув шею, как дама, которой подали нечто недостойное её положения: её губы скривились и поджались, ноздри дрогнули, будто боялись вдохнуть воздух, который соприкасался с жестянкой, подбородок задрожал от брезгливости, а взгляд стал таким, будто она рассматривала не предмет, а воплощённое оскорбление.

– Подарок, — сказал Элиас.

– Подарок? Мне? — изумленно переспросила миссис Керк, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало неподдельное удивление.

– Да, вам. Я сделал его своими собственными руками... для вас... он — ваш.

С некоторой опаской, но всё же поддавшись любопытству, няня сняла плотную крышку. В тот же миг её глаза расширились до размеров пятипенсовика, грудь судорожно вздохнула, а на выдохе она издала пронзительный крик:

— Помогите!

Уголки её рта поднялись в нелепой, судорожной гримасе, напоминавшей

зловещую маску хання, будто она внезапно оказалась на сцене японского театра

Ноо, вынужденная играть роль, к которой её никто не готовил. Из банки, словно

из преисподней, полезли личинки, а за ними, торопясь к свободе, ринулись их родители — взрослые жуки. Один из них — влажный, гладкий, блестящий — уселся на её костлявую руку. Миссис Керк, издав сдавленный вскрик, попыталась стряхнуть его, и вместе с ним швырнула банку на пол.

Жуки, лишённые своей водной стихии, бросились врассыпную по паркету,

превращаясь из плавунцов в отчаянных сухопутников — беглецов. Миссис Керк схватилась за голову, закрываясь руками, словно от летящих в неё стрел, и попятилась к лестнице. Её дыхание стало рваным, губы беззвучно шевелились, будто она пыталась вымолить спасение, но слова тонули в панике. Казалось, что её вытащили из воды рыбаки, и теперь ей отчаянно не хватало жабр, чтобы вобрать воздух.

Элиас стоял неподвижно, глядя то на няню, то на жуков. Он молчал.

– Элиас, убери их отсюда немедленно! Собери всех до одного, ты слышишь меня, негодная твоя душонка! - закричала Керк, указывая дрожащим пальцем на опустошённую банку.

Мальчик хотел было броситься исполнять приказ, но вспомнил наставления

Стивена и застыл, словно прирос к полу, охваченный внутренней борьбой.

— Что это значит? Как это понимать?! — продолжала кричать няня, пятясь назад, пока не споткнулась о ступеньку и не рухнула на мягкое место.

Элиас взглянул на неё с тревогой, но всё же остался неподвижен, сдержав свое обещание перед друзьями.

— Элиас Торнтон! Я приказываю тебе сейчас же убрать этих мерзких тварей!

— Нет... — едва слышно произнёс мальчик.

— Как? Что? Почему?! — залепетала няня, ошеломлённая неслыханной дерзостью и неповиновением.

— Я не сделаю этого, мэм... потому что они — мои друзья. Вы ведь сами сказали, что я — мерзкий водяной жук... не правда ли?

— Нет! Нет, Элиас, конечно, ты не жук! Конечно, нет! Только отнеси их обратно, прошу тебя, будь послушным мальчиком! — выпалила она, отбрасывая носком туфли жука, который пытался взобраться на её подол.

— Если я не жук, то кто же тогда, мэм? — дрожащим голосом спросил он.

— Ты... ты... ты — человек, Элиас! Человек! Святой Плегмунд, убери отсюда эту мерзость! — вскрикнула она и разразилась громкими рыданиями.

Элиас бросился к ней, упал на колени, схватил её руки и прижал их к губам.

— Я уберу! Только не плачьте, пожалуйста! Я уберу их! Клянусь всем, что есть на свете! - взмолился он, осыпая её ладони поцелуями.

Он бросился к жукам и начал собирать их обратно в банку - бережно, осторожно, стараясь на повредить хрупкие тельца насекомых.

— Не плачьте, мэм... я отнесу их обратно... — причитал он, бросая жалостливые взгляды на её раскрасневшееся лицо.

Когда все беглецы были пойманы, Элиас подошёл к няне и протянул ей руку:

— Я помогу вам подняться, миссис Керк... принесу воды... Хотите, я открою окно в гостиной, впущу свежий воздух?

Но едва он произнёс первую просьбу о прощении, как женщина вскочила, будто ужаленная.

— Нет уж! Я претерпела в этом доме столько унижения за одно лишь утро, что не пожелала бы провести здесь и дня! Неблагодарное дитя! Я знаю эти глаза! Так смотрит сам сатана, облачившийся в овечью шкуру! Он овладел твоей душой, и теперь она вынуждена повиноваться его воле!

— Нет, мэм! Я не хотел вас обидеть! Простите! — вскричал Элиас, заламывая руки и вновь падая перед ней на колени.

— Дрянной мальчишка! Иуда! — кричала миссис Керк, метаясь по дому и собирая свои жалкие пожитки.

Схватив свой саквояж — жалкий, но тщательно оберегаемый символ её

достоинства, — миссис Керк, всё ещё всхлипывая и оглядываясь на мальчика с

выражением ужаса, которое могло бы украсить лицо мученицы на средневековой гравюре, стремглав выбежала из дома. Её шаги, быстрые и неровные, отдавались по коридору, словно удары сердца, охваченного паникой. Дверь хлопнула так, будто сама судьба поставила точку в их несчастливом союзе.

Элиас остался стоять посреди холла — маленькая, хрупкая фигура в огромном, внезапно опустевшем доме. В воздухе ещё витал запах пролитой воды, влажной земли и испуга, а на полу, где недавно метались жуки, лежали крошечные следы их отчаянного бегства — следы, которые казались мальчику обвинениями, брошенными в его сторону.

Он медленно поднял банку, прижимая её к груди, словно она была последним

доказательством того, что он не одинок в этом мире. Его губы дрожали, но он не

плакал — не потому, что не хотел, а потому, что слёзы, казалось, застыли где-то

глубоко внутри, превращённые в тяжёлый, неподъёмный камень.

Дом дышал холодом и пустотой. Тишина, наступившая после крика миссис Керк, была такой густой, что казалось — она давит на стены, на окна, на самого Элиаса.

Он подошёл к лестнице, где ещё недавно сидела няня, и провёл рукой по ступени, словно надеясь нащупать тепло её присутствия. Но дерево было холодным, как камень надгробия.

— Я... я не хотел... — прошептал он, но слова растворились в пустоте.

В этот момент дом, казалось, наклонился к нему, прислушиваясь. Но никто не

ответил.

Элиас сжал банку крепче, взглянул на его друзей в жестянке и тихо произнес:

– Я отнесу вас домой... я обещал.

И, ступая осторожно, словно боялся потревожить тишину, мальчик направился к двери — к пруду, к обители жуков-плавунцов.

10.

После всего случившегося миссис Керк вернулась в дом и, сохранив на лице выражение оскорблённого достоинства, величаво опустилась на стул в прихожей, водрузив свой саквояж на колени, словно это был не простой дорожный баул, а некий символ её правоты и страданий.

Элиас, вернувшись от пруда, где он с трепетной заботой отпустил своих маленьких друзей, приблизился к ней, намереваясь вновь умолять о прощении. Но женщина, не дав ему и слова произнести, вытянула вперёд свою худощавую руку — тонкую, как высохшая ветвь, — и отрицательно покачала головой. В этом движении было всё: и холодная решимость, и негодование, и та суровая непреклонность, которой обладают лишь люди, уверенные в собственной правоте.

Тогда Элиас, словно лишённый последней надежды, опустился на пол напротив неё и склонил голову, как провинившийся ученик перед строгим наставником. Они просидели так — в полном, почти гробовом безмолвии — долгие часы, пока вечер не начал сгущаться за окнами, и тишину не нарушил хлопок калитки, за которым последовала тяжёлая, уверенная поступь по каменной дорожке.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Пол Торнтон. Он поставил чемодан на пол и поспешил к миссис Керк. Элиас поднялся с паркета, растерянный и жалобный, и уставился на отца взглядом, в котором смешались страх и надежда. Няня же склонилась к мистеру Торнтону и торопливо, почти захлёбываясь, принялась что-то рассказывать. Её слова сыпались мелко, быстро, как горох по столу; руки метались в воздухе, то указывая на пол, то на дверь, то на самого мальчика. Но внезапно она сгорбилась, словно под тяжестью собственного рассказа, и разрыдалась.

Пол поморщил нос, будто проглотил горькую пилюлю, и, сдерживая раздражение, приобнял пожилую женщину за плечи.

Позже, поблагодарив мистера Торнтона, миссис Керк села в чёрный кэб и покинула их дом навсегда.

Элиас стоял перед рассерженным отцом, понурив голову и не смея поднять на него взгляд.