Долина белых птиц: история Элиаса Торнтона

Всё его существо, по её убеждению, отличалось от «чистокровного» английского мальчика — и это было для неё непростительным.

Уроки начались с изучения алфавита. В маленькой детской, за плотно запертой дверью, миссис Керк могла в полной мере утолить свой скрытый гнев на Элиасе и дать ему понять, насколько ничтожным и «загубленным» она считала его от природы. Каждый урок неизменно открывался её язвительными замечаниями о внешности мальчика, после чего «заботливая» наставница переходила к чтению религиозных текстов — но и это не становилось для ребёнка облегчением.

Как только дверной колокольчик звенел, возвещая о появлении миссис Керк в

доме, Элиаса охватывал такой озноб, будто ледяной ветер с северных пустошей

прорывался прямо в его грудь. Его маленькие руки начинали дрожать, словно у

больного лихорадкой; колени слабели, дыхание становилось прерывистым, а в

висках стучала тяжёлая, глухая боль. Иногда его мутило так сильно, что он едва

удерживался на ногах.

Тем временем няня, поднимаясь по лестнице, всегда выкрикивала

неправдоподобно громким, фальшиво‐сладким голосом:

– Здравствуй, милое дитя!

Но стоило двери детской закрыться, как её лицо менялось. Присаживаясь рядом с мальчиком, она больно щипала его за предплечье — так, что на коже оставались красные пятна, — и шептала:

– Посмотрим, что ты мне приготовил сегодня.

Элиас каждый раз готовился к уроку с отчаянным усердием. Задолго до прихода няни он раскрывал тяжёлый том Эрнеста Ренана о жизни Иисуса Христа и, сжав губы, читал новую главу снова и снова, стараясь не допустить ни единой ошибки. Он шевелил губами, повторяя трудные слова, и молил Господа помочь ему пересказать текст без запинки.

И он действительно помнил его — до тех пор, пока дверь не открывалась и его взгляд не встречался с ледяным, испепеляющим взором миссис Керк.

Стоило ей присесть рядом и прошептать своё страшное «посмотрим», как всё

выученное мгновенно исчезало из его памяти. Слова путались, язык цеплялся за

нёбо, мысли рассыпались, словно сухие листья под ветром.

Миссис Керк стояла перед ним с раскрытой книгой, сверля его безжалостным

взглядом, и мальчик постепенно умолкал совсем.

По его щекам текли слёзы — не быстрые, горячие, а медленные, тяжёлые, как

будто каждая рождалась из самой глубины его маленького, измученного сердца.

Они катились по лицу, оставляя влажные дорожки на бледной коже, и падали на

страницы книги, расплывая чернила.

Няня же, воздев глаза к воображаемому небу, измождённо восклицала:

– О, избавьте же мой тонкий музыкальный слух от этой нелепицы!

После этих причитаний она хватала мальчика за ухо, ставила его на колени перед собой и заставляла молиться о спасении своей души, выслушивая её тяжёлые нравоучительные проповеди, полные упрёков, презрения и холодной ненависти.

Так однажды, в один из тех бесконечно мрачных дней, когда тени в детской казались гуще обычного, Элиас вновь занимался с миссис Керк религиозным чтением. Няня уже успела трижды ущипнуть его, один раз стукнуть тяжёлой книгой по затылку и поставить на колени, предварительно дёрнув за ухо так, что оно вспыхнуло алым огнём.

После прочтения одной молитвы она немедленно перешла к другой и приказала повторять каждое слово с точностью церковного хора. Заплаканные глаза мальчика следили за каждым её движением, а дрожащие губы старательно выговаривали новые, трудные слова.

Внезапно он остановился и поднял на неё взгляд — робкий, испуганный, но всё же вопрошающий:

– Мэм... простите меня, но я не понимаю этого слова. Что значит ‘покаяние’?.

Женщина оскорблённо вскинула голову и смерила его взглядом, от которого у ребенка похолодело под ребрами.

– Это прошение у Господа об отпущении всех наших греховных деяний, Элиас. Люди, которые не приносят своего покаяния, вязнут в грехах по самую шею и попадают в огненную геенну, кишащую гадами и змеями.

– А что такое ‘огненная геенна’, мэм?

– Это огромный кипящий котёл, доверху наполненный раскалённой лавой, и в нём заживо варится каждый, кто совершил тяжкие грехи на земле.

Элиас, побледнев, выслушал ее и тихо произнёс:

– Мэм... можно мне задать вам ещё один вопрос?

– Какой? — раздраженно бросила она.

– В какой части света находится этот страшный огненный котёл?

– Ни в какой! — резко отрезала няня.

– Но как же тогда туда попадают грешники? Они сами идут туда? Или кто-то их приводит? А если они знают, что там варятся люди... почему соглашаются туда идти?

Миссис Керк топнула ногой, словно рассерженная лошадь, и вскрикнула:

– Ты ещё смеешь глумиться над Святым Писанием?!

– Нет! — испуганно воскликнул мальчик.

– Ну, погоди же у меня! Негодный водяной жук! Неблагодарный чертёнок! — причитала она, размахивая книгой так, будто собиралась швырнуть ее в ребенка.

После этих слов она бросилась к двери и стремительно спустилась по лестнице.

Оставшись один, мальчик сложил руки у подбородка и начал шептать

нововыученную молитву о покаянии. Его страх был почти осязаем: грудь сжимало так, будто невидимая рука давила на нее; дыхание стало частым, рваным; сердце билось в висках тяжёлыми ударами. Он дрожал всем телом, словно маленькая птица, пойманная в силки. Казалось, сама тишина комнаты давит на него, заставляя ждать кары, которая вот-вот обрушится.

Не прошло и нескольких минут, как в детскую вошёл Пол, сопровождаемый миссис Керк, у которой, пока она поднималась наверх, успели выступить слезы — искусственные, но весьма кстати.

Пол удивлённо посмотрел на пустующий стул. Тогда миссис Керк осторожно указала на мальчика, стоящего на коленях у своей постели.

Отец, охваченный яростью, подошёл к Элиасу и ударил его по щеке. Миссис Керк даже слегка опешила и в сердцах произнесла:

– Может... этот урок утомил мальчика?

– Что же он не смог выучить? — холодно спросил Пол, не сводя взгляда с сына.

Няня подала ему книгу с молитвой о покаянии и, не говоря ни слова, присела на стул поодаль.

– Неверно, она слишком велика для его понимания... — начала она.

– Велика? Вздор! — рявкнул Пол. — Ему есть за что покаяться, хотя бы за грехи собственной матери!

Миссис Керк участливо закивала, словно подтверждая справедливость его слов.

– Вы слишком добры к нему, если считаете, что два часа в день могут утомить его неуемную натуру! Как по мне, он ленив и безалаберен, а не утомлён!

Пол снова повернулся к сыну:

– А если этот урок велик для твоего запоминания, то у меня в саду найдётся не менее великий прут, чтобы помочь тебе выучить его назубок и пересказать без единой запинки!

Элиас побледнел, словно из него вытекла вся кровь. Его глаза закатились, тело качнулось — и он рухнул на пол без чувств. Не просто упал: он словно сложился, как тряпичная кукла, лишённая внутреннего стержня. Его руки безвольно раскинулись, дыхание стало едва уловимым, а лицо приобрело восковую бледность, будто мальчик на мгновение покинул этот мир, спасаясь от ужаса, который стал для него невыносимым.

6.

С этого дня миссис Керк более не сочла нужным запирать двери: её власть над ребёнком стала столь полной, что она могла без малейшего колебания влепить Элиасу пощёчину за самую ничтожную провинность. Мальчик начал часто недомогать; его силы таяли, как свеча на сквозняке, и потому уроки нередко проводились прямо в постели, а иной раз откладывались вовсе.

Местный доктор, человек сухой и обстоятельный, поставил мальчику диагноз «нервное истощение» — выражение, которое, пожалуй, звучало даже мягче, чем то состояние, в котором находился бедный ребёнок. Он предписал полный отдых от занятий, свежий воздух и покой.

Но рисунки его, некогда полные света, радости и детской непосредственности — где солнце сияло так ярко, что казалось, будто оно вот-вот выскользнет за край страницы, где корабли мчались по лазурным волнам, а люди улыбались так широко, словно не знали ни горя, ни страха, — теперь изменились до неузнаваемости.

На бумаге появлялись огненные лавы, кипящие котлы, из пастей которых, в неописуемом страдании, взирали на мир искажённые мукой лица грешников. Но даже среди этих мрачных видений Элиас неизменно оставлял место надежде: над адским пеклом он рисовал фигуру в белоснежно-голубой мантии — человека, словно парящего в воздухе, готового протянуть руку каждому, кто взывал о прощении.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды отца не вызвали на службу. И в один непогожий день, когда ветер бился в ставни, а небо висело низко и тяжело, в дом вновь вернулась миссис Керк.

Когда она вошла, Элиас испуганно взглянул на отцовский чемодан и лёгкий плащ, аккуратно приготовленный к дороге. Он увидел, как отец обулся в туфли, нечищенные до блеска, надел плащ и шляпу, взял чемодан. Пол улыбнулся сыну — и мальчик, не выдержав, бросился к нему.

Он схватил отца за рукав плаща и, дрожащим голосом, почти рыдая, произнёс:

— Папочка... милый... родной... возвращайся скорее... папа...

Миссис Керк одобрительно закивала, сложив руки на груди, и произнесла с напускной нежностью:

— Ах, как приятно видеть, когда мальчик так привязан к отцу! Воистину маленький ангел!

Сам Пол Торнтон опешил от столь бурных мольб сына. Он поднял мальчика на руки:

— Разве солдаты плачут?

— Нет, папа... — прошептал Элиас, виновато прижимаясь тёмной

головкой к его плечу.

— Ну, будет тебе, сын.

Мальчик всхлипнул и поспешно вытер ладонями мокрые глаза.

— Веди себя как подобает джентльмену, и я привезу тебе гостинцы.

— Хорошо, папа... Только ты всё равно постарайся вернуться скорее...

Пол опустил сына на пол и вышел. Элиас подбежал к окну и смотрел вслед отцу, пока тот не свернул за перекрёсток и не растворился в толпе.

Тем временем миссис Керк разложила на кухонном столе книги, раскрыла их на нужных страницах и положила на стул, предназначенный для Элиаса, гороховую подушку. На вид она ничем не отличалась от обычной диванной думки, но внутри её вместо пера был сушёный круглый горох — жестокое приспособление, давно известное строгим наставницам.

— Ну что ты нюни распустил, как избалованная неженка, — пробормотала она, скривив свои тонкие губы.

Элиас оторвался от окна и боязливо посмотрел на няню.

— И лохматый какой! Дай хоть расчешу тебя! — фыркнула она, указывая на стул с подушкой.

Мальчик подошёл и, увидев подушку, вопросительно взглянул на неё.

— Ну же, не тяни кота за хвост! — рявкнула она. — Усаживайся!

Он сел. Горох неприятно перекатился под его весом, подушка издала

скрипучий звук.

— И чем ты занимался всё это время, Элиас? — спросила няня, начиная расчёсывать его густые тёмные волосы жёстким гребнем.

— Читал, мэм... гулял в саду... и рисовал, — ответил он, поморщившись.

— Что же ты рисовал? — язвительно спросила она, наклоняясь ближе.

— Всякие картинки...

— Я хотела бы взглянуть на них.

Элиас поспешно достал альбом и протянул ей. Миссис Керк долго изучала рисунки. По её взгляду можно было понять, насколько она была поражена: в этих мрачных, но удивительно точных образах было столько силы, столько воображения, что даже её холодное сердце на мгновение дрогнуло.

Но лишь на мгновение.

— Что это за фигура над ними? — спросила она, указывая на сияющего человека в мантии.

— Это... Господь, мэм, — тихо ответил Элиас.

— Господь над адским пламенем?! — взвизгнула она.

— Он пришёл за грешниками, которые раскаялись... — голос мальчика был мягким, почти молитвенным.

— Зачем?! — яростно выкрикнула она.

— Чтобы забрать их в Царство Небесное... Он даровал им прощение... — произнёс Элиас с такой искренностью, будто сам видел это видение.

— Глупый мальчишка! — взревела миссис Керк. — Господь не снизошёл бы до них в самое пекло! Нелепость! Дурь! Богохульство!

— Но ведь они покаялись... и если Господь прощает после покаяния... разве Он не спасёт их? — воскликнул Элиас.

— Дрянной ребёнок! Негодное дитя! Сиди на месте! — закричала она. Лицо её стало серовато-бурым, руки затряслись. Она выхватила альбом и разорвала его на части.

— Отныне я не желаю, чтобы ты рисовал! И скажу твоему отцу, что это занятие вредит твоему слабому рассудку!

Элиас умолял её, просил позволить ему рисовать хотя бы добрые, простые картинки — но миссис Керк была непреклонна. Её лицо стало каменным, губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели, как свинцовые тучи перед бурей.

Она продолжила расчёсывать его волосы, молча, резко, словно вырывая каждую прядь. Элиас тоже молчал, тяжело вздыхая и украдкой глядя на пол, где лежали обрывки его рисунков — последних следов его короткого счастья.

— Ты молился Господу Богу? — внезапно спросила миссис Керк, не поднимая глаз, но в голосе её прозвучала ледяная настороженность.

— Да, мэм... каждое утро перед завтраком и вечером перед сном, — тихо ответил Элиас.

— О чём же ты просил у Него?

— О папе... о его здоровье... и о маме тоже...

Няня резко дёрнула мальчика за волосы — так резко, что его голова болезненно откинулась назад, а по коже пробежала острая, жгучая боль, будто кто-то провёл по ней раскалённой проволокой.

— О маме?! — её голос сорвался на возмущённый шёпот.

— Да, мэм... Я всегда прошу Господа, чтобы у неё всё было хорошо... и чтобы она тоже была здорова...

— А ты знаешь, кто твоя мать? — спросила она так, будто готовилась нанести удар, и слова её были натянуты, как струна, вот-вот готовая лопнуть.

— Нет... — ответил мальчик и неловко привстал, чтобы поправить гороховую подушку, которая впилась острыми, круглым зерном прямо в нежную кожу ягодиц, словно пытаясь оставить на нём следы чужой злой воли.

— Твоя мать — потаскуха, Элиас! — удовлетворённо воскликнула Керк, будто наконец произнесла истину, которую давно жаждала бросить ему в лицо.

— Потаскуха?.. — прошептал ребёнок, ошеломлённо распахнув глаза.

— Именно!

— А что это такое? — спросил он с искренним, детским недоумением.

— Это самый тяжкий из всех грехов, который только может совершить женщина! — торжественно, почти с наслаждением произнесла она. — Прелюбодействовать с чужими мужьями, в тайне от их жён!

Элиас вскинул голову, и в его голосе прозвучала отчаянная, трепетная надежда:

— Тогда я буду молиться о её покаянии! И тогда Господь простит её... и не сбросит в раскалённое пекло!

— Несмышлёный дурачок! — отрезала няня. — Твои молитвы не помогут ей!

— Но почему? — голос мальчика дрогнул.

— Потому что ты и сам — часть её греха! — прошипела она, наклоняясь так близко, что он почувствовал её тяжёлое, горячее дыхание. — Взгляни на свои руки — они черны! Сам Иисус пометил тебя с ног до головы, будто вымазал чернилами, чтобы каждый мог увидеть, что ты — дитя греха!

Элиас испуганно уставился на свои ладони, будто видел их впервые, и

вскрикнул:

— И теперь я навсегда буду грешником?...

— Да! — воскликнула няня с нескрываемым, почти звериным удовольствием.

Элиас опустил голову, и тихие, тяжёлые слёзы покатились по его щекам — не быстрые, не истеричные, а медленные, как будто рождённые самой глубиной его маленького, измученного сердца.

Только тогда, добившись этих слёз, миссис Керк удовлетворённо закончила расчёсывать его волосы. Властно приказав ему прекратить рыдать, она развернула книгу и холодным, бесстрастным голосом объявила начало урока чтения.

7.

Элиасу только исполнилось шесть, когда для него началась долгая, тягучая, безотрадная череда дней, каждый из которых, казалось, растягивался до бесконечности, подобно серому зимнему сумраку, что не желает уступать место рассвету. Уроки превратились в пытку: они сопровождались резкими пощёчинами, унизительными окриками, мелочными упрёками и тем особым видом запугивания, которым пользуются люди, давно утратившие способность к состраданию. Мальчик вновь отощал; его лицо стало болезненно-бледным, почти прозрачным, словно кожа его была натянута на хрупкий каркас из тревоги и недосыпа. В нём появилось что‐то от маленького призрака — тихого, незаметного, обречённого.

Каждый прожитый день он отмечал крохотной чертой в углу своей ученической тетради — тонкой, почти невидимой линией, похожей на царапину, оставленную ногтем на старом дереве. Так заключённые ведут счёт времени, которое им не принадлежит.

Утро неизменно начиналось с умывания и причесывания. Няня, облачённая в своё чёрное платье, пахнущее крахмалом и чем‐то затхлым, заставляла мальчика смотреться в зеркало. Она брала его за плечи — слишком крепко, как будто удерживала не ребёнка, а непослушную вещь, — склонялась к самому его уху и шептала с ядовитой мягкостью:

— Погляди на себя. Разве ты похож на своего красавца‐отца? Может статься, ты вовсе и не его сын...

Иногда она начинала с безобидных, почти сказочных историй — о прекрасной деве и отравленном яблоке. Элиас, доверчивый и жадный до любого проявления внимания, слушал её, глядя в зеркало на отражение няни: на её неподвижное лицо, на тонкие губы, которые, казалось, всегда были готовы сложиться в усмешку; на глаза, в которых не было ни тепла, ни света, только холодное, расчётливое любопытство, как у человека, наблюдающего за насекомым, попавшим в ловушку.

И когда мальчик, увлечённый рассказом, чуть приоткрывал рот, она внезапно спрашивала:

— Элиас, а ты видел когда‐нибудь порченое яблоко?

— Нет, миссис Керк, — отвечал он искренне удивлённо.

— Как же так? А яблоня в саду у миссис Огден? Помнишь, сколько яблок по осени валялось на земле, сброшенных самим деревом?

— Да... помню... — кивал он, всё более озадаченный.

— А какого они были цвета? — допытывалась она, и уголки её губ дрожали, словно удерживая рвущуюся наружу ядовитую улыбку.

— Не знаю... — виновато шептал мальчик.

— Ах ты невнимательный ребёнок! Они были коричневые, как ты. Не белые, красивые, сияющие на ветвях — нет. Коричневые, тёмные, ненужные.

— Я не яблоко... — робко возражал он.

— Верно. Ты — порченое яблоко, Элиас. А в порченом яблоке живёт червь. Он ест его изнутри, начиная с сердцевины, и потому внутри такое яблоко чёрное, гнилое. Дереву не нужны такие плоды — оно сбрасывает их, обрекая на погибель.

— Во мне живёт червь?! — вскрикивал он, побледнев ещё сильнее.

Любой другой человек, увидев эти огромные, доверчивые, испуганные глаза, почувствовал бы стыд, раскаяние, хотя бы тень сомнения. Но только не миссис Керк. Её лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из старой слоновой кости; лишь в глубине глаз мелькал холодный блеск удовлетворения — как у человека, который методично ломает игрушку, наслаждаясь каждым треском.

— Конечно, и не один, Элиас, — продолжала она с тихим торжеством. — Поэтому ты такой снаружи — не белокожий, потому что гнилой внутри. Поэтому по твоим жилам течёт мутная, забродившая кровь, как в прожилках того яблока гуляют безжизненные соки. Поэтому твоя мать, подобно яблоне, избавилась от тебя. Она закопала тебя в серых, прелых листьях... А ты возьми да и разорись, как резаный. Сам мистер Торнтон рассказывал мне, что нашёл тебя под деревом, в куче гнилых плодов. Тебе и четырёх дней от роду не было...

После этих слов Элиас опускал глаза в пол. Его маленькие плечи начинали судорожно дрожать, будто под тяжестью невидимого груза. Он становился совсем крошечным, сгорбленным, словно всё его тельце пыталось свернуться в тугой комок, чтобы спрятать от мира свою боль, свою ненужность, свою ничтожность. Внутри него что‐то ломалось — тихо, беззвучно, как ломается тонкая веточка под снегом. Даже яблоня в саду Огденов казалась ему теперь существом более достойным, чем он сам.

— Это неправда... — едва слышно всхлипывал он.

— Правда, Элиас. Правда, — шептала няня, упиваясь каждым словом, словно сладким вином.

8.

В один из тех дней, когда дом мистера Торнтона дышал привычной суровостью и скрипучей строгостью, миссис Керк, как полноправная хозяйка, следуя своему неизменному обычаю, принялась причесывать Элиаса с таким рвением, будто стремилась вычесать из его головы не только непокорные пряди, но и саму возможность свободной мысли. Доведя мальчика до горьких, унизительных слёз, она, словно желая увенчать своё утреннее усердие достойной печатью, обозвала его «мерзким водяным жуком» — выражением, которое, казалось, давно уже стало её любимым украшением речи.

Усадив бедного ребёнка на жесткую гороховую подушку перед раскрытой книгой и строго-настрого велев выучить урок к её возвращению, миссис Керк надела своё лучшее воскресное пальто, поправила шляпку и отправилась на собрание в церковь. Элиас слышал, как дверь хлопнула, как её каблуки застучали по дорожке, выложенной белым камнем, — и этот звук, удаляясь, приносил ему не облегчение, но странную, тоскливую пустоту.

Он попытался прочесть хотя бы одну главу, но слёзы обиды застилали строки; чёрные головки буковок, казалось, сорвались с места и пустились в

ошеломляющий пляс, перемешиваясь перед глазами в какой‐то безумный,

дружный хоровод, словно сама книга насмехалась над его стараниями.

Не выдержав, Элиас поднялся со стула, оставив на подушке маленькое

углубление, будто след своей покорности, и, прижав под мышку другую книгу — ту, что была ему особенно дорога, — вышел в сад.

Сад этот был невелик и скромен: кое-где трава выбилась из сил под палящим

солнцем, кое-где кусты росли так, словно давно уже махнули рукой на

человеческое вмешательство; и всё же в этой неухоженной зелени было что‐то

утешительное, тихое, почти родственное. Элиас присел у орешника на тёплую,

прогретую летним солнцем землю и раскрыл книгу, бережно проведя ладонью по любимым картинкам.

Перед ним оживали матросы — весёлые, ловкие, вечно занятые делом: они катали по палубе деревянные бочонки с вином и пресной водой, будто участвовали в каком‐то своём, морском танце. Огромные пушки, изображённые на гравюрах, казались живыми: из их жерл вылетали гладкие, пустотелые ядра, начинённые зажигательным порохом; брандскугели, словно огненные птицы, давали отпор вражеским кораблям, беспощадно лупя их по носу и бортам. Капитаны стояли на смерть, не уступая ни дюйма палубы, а после победы над пиратским судном его флаг — изрешечённый, словно старое решето, — погружался в воду последним, уходя в морские пучины как трофей, который море принимало с торжественной важностью.

Пока Элиас всхлипывал, прижимая книгу к коленям, двое резвых мальчиков на блестящих велосипедах остановились у забора. Один из них, Стивен, окликнул его с веселой, но слегка насмешливой ноткой:

— Ты чего расхныкался, мелюзга!

Элиас поднял голову, поспешно встал, оставив книгу на сухой, тёплой земле под орешником.