За чертой. Сборник рассказов

Русский язык на Пальме давно перестал быть иностранным — он стал вторым родным. Здесь можно прожить неделю и ни разу не вступить в англоязычный диалог: от охраны на въезде до бариста в кофейне Boon Coffee — везде свои. Порой кажется, что арабские шейхи просто построили роскошные декорации, а массовку набрали в Telegram-каналах про переезд. На детских площадках у «ствола» мамы обсуждают не местный колорит, а цены на аренду в ЖК Fairmont и то, что «шведский стол в отеле за две недели, конечно, приелся, но лобстеров по пятницам всё ещё дают».

На «стволе» и «полумесяце» громоздятся многоквартирные башни, и в их окнах свет не гаснет до утра. Потому что в Москве рабочий день только начинается. Пальма — это пузырь внутри пузыря. Здесь удобно, чисто и предсказуемо. Из окон видно море, но на пляж многие выходят только к вечеру — чтобы песок не обжигал пятки. Идёшь по набережной мимо отеля Atlantis, мимо лимузинов с тонированными стёклами, за которыми угадываются силуэты пассажиров, уткнувшихся в телефоны. У каждого внутри — своя жизнь, своя вселенная.

Добраться до «большой земли» можно на монорельсе или такси. Монорельс — поезд без машиниста — скользит над водой, открывая виды, от которых у туристов перехватывает дух. Едешь с Пальмы в Дубай и чувствуешь себя пилотом, который вылетел с орбитальной станции на разведку. Возвращаешься обратно — и снова попадаешь в уютный кокон.

У этой пальмовой жизни, конечно, есть своя цена. И речь не только о дирхамах. Алкоголь, если брать не в отеле, а в городе, — это отдельный квест с алкомаркетами и лицензиями, так что проще купить бутылку пива в баре за тысячу наших рублей и сделать вид, что так и надо. Фрукты на завтраке — вечная дыня и арбуз, арбуз и дыня. А когда приезжают гости из России, их неизменно везут в SushiSamba на 51-й этаж отеля St. Regis — смотреть на Пальму сверху и офигевать. И сами офигевают, будто в первый раз видят. Хотя живут здесь уже пятый год.

Главное, что цепляет в этой пальмовой истории, — чувство временности. Кажется, все здесь существуют в режиме «пока». Пока работаем. Пока растут дети. Пока не надоело. Снимают квартиры, меняют одну на другую в поисках балкона побольше и вида получше, кочуют между «стволом» и «ветками». А Пальма стоит. Насыпанная, рукотворная, ненастоящая — но стоит. И шумит русской речью, как тот самый пальмовый лист на ветру.

Володя перебрался сюда из Испании. Не то чтобы там ему не понравилось — просто оставаться стало небезопасно. О том, что он живёт в Испании, пронюхали журналисты, и во всех газетах Тольятти это упоминалось с той же регулярностью, что и прогноз погоды. Ждать, чем это обернётся, он не собирался. Хотя, с другой стороны, предъявить ему было нечего — ни ворам, ни закону. Он купил билеты и полетел в родной город. В город, где его когда-то называли Папой. Где по одному его звонку могли остановить главный конвейер завода — его пульс. И снова запустить, если договаривались. Так уж вышло, что ему нужно было поменять паспорт.

Он спокойно зашёл в нужное учреждение и назвал свою фамилию. Девочка за стойкой даже не вздрогнула. Времена переменились. Она приняла документы у главного бандита города и назвала сроки готовности. Володя вышел на улицу и огляделся. В него никто не стрелял. Да и не собирался, судя по всему. Город изменился. Он стал спокойным. Все, кто когда-то его беспокоил, либо лежали сейчас на «Аллее героев», либо сидели в тюрьме. Время изменилось. Володя присел на скамейку под каштаном и задумался, вспоминая то время, когда город был совсем другим.

Кстати, где-то здесь, между этими домами, раньше был мини-рынок. Среди лотков с семечками и дешёвым ширпотребом мужик торговал мясом. Говядина, свежатина, шестьдесят рублей килограмм. Недорого. Бабы приглядывались: цвет странноватый, волокно не то. Одна ткнула пальцем: это не говядина. Совсем не корова. Торговец исчез, бросив товар, быстрее, чем бабы закричали.

Менты подняли по тревоге весь Автоград. Нашли его быстро — он и не прятался. Объяснил просто: нашёл в мусорке, чего добру пропадать? Поехали к мусорным бакам. Вскрыли один, второй, третий. За домом на Ушакова — часть грудной клетки. У гаражей на Ленинградской — таз и низ живота. Собирали женщину по кускам, как пазл. Рылись в помойках, пока не сложили почти всё.

Кроме головы.

Убийцу нашли быстро — мальчишка двадцати двух лет. Нашлась и свидетельница, которая всё видела. Показала место. Там нашли микрочастицы, сколы костей, замытую кровь. Не нашли только голову. В те годы всё могло быть. Какой-нибудь случайный прохожий мог обнаружить голову и забрать себе. Зачем — это уже другой вопрос.

Автомобиль класса люкс остановился рядом с учреждением. Из него вышел человек в строгом костюме и двое телохранителей. Увидев Володю, человек как-то сразу сник, потеряв весь свой лоск, и с подобострастной улыбкой направился к нему. Володя ждал, спокойно наблюдая. Человек в дорогом костюме подошёл и протянул руку. Володя, глядя ему прямо в глаза, коротко кивнул, проигнорировав рукопожатие. Человек опустил руку и спросил:

— Могу чем-то помочь?

— Принеси мой новый паспорт, — ответил Володя.

— Конечно, — выдохнул человек и развернулся к учреждению. Охранники последовали за ним.

— Это кто? — тихо спросил один у другого.

— Напарник, — шепнул второй и нервно оглянулся.

Володя хмыкнул и подмигнул ему.

НАЙТСБРИДЖ

Лондон. Найтсбридж — район, где тишина стоит дороже машин, а приватность высечена в камне вместе с фасадами викторианских особняков.

Здесь не смотрят на закаты с балкона: здесь смотрят из окон на Гайд-парк и ценят закрытые скверы, в которые нельзя войти без ключа. Русские в этой части города — это те, для кого слово «престиж» давно стало синонимом слов «безопасность» и «никто не узнает». Экспаты, бизнесмены, бывшие авторитеты. Те, кто уехал не за туманом, а по обстоятельствам, мягко говоря, вынужденным.

«Красный директор» химзавода из Тольятти вписался в этот пейзаж идеально.

Утром он выходит в Гайд-парк, минуя всадников на Роттен-Роу. Охрана держится в отдалении — здесь так принято. Пахнет влажной землёй и деньгами, у которых нет национальности. Тишина. Та самая, за которую платят миллионы. Тишина, в которой тонет всё: прошлое, будущее, люди.

Но стоит закрыть глаза — и перед ними не аллеи, а 1998 год. Пригородный Тольяттинский лес, в котором нашли задушенную девушку по имени Елена.

Она была одной из тех, кого привозил Женёк Кутьминов. Тот курировал бизнес интим-услуг в Тольятти, работая на банду «Фантомасы», входившую в группировку Напарника. Директору Елена понравилась. Настолько, что он решил: никакой больше «работы», только с ним. Снял ей квартиру в Комсомольском районе, платил. Женьку было всё равно — он свои деньги получал.

А Елене было не всё равно. Её парень вот-вот должен был вернуться из армии. А тут — шестидесятилетний «хозяин», ключи, обязательства и компромат, который директор по пьяни или по глупости оставлял у неё. Аудиокассеты с разговорами об убийстве топ-менеджера с АвтоВАЗа. Документы по приватизации. Реестр акционеров.

Она решила: хватит. Потребовала немного — квартиру и свободу. Пригрозила: если нет — бумаги уйдут куда надо.

Директор обещал подумать. И подумал.

Встретился с Женьком. Две тысячи баксов — и вопрос решён.

Елену вывезли в лес. Сначала пытали — где компромат? Она сказала. Потом задушили. Закопали.

Ключи от её квартиры уже были у Женьки. Документы и кассеты забрали, отдали директору. Тот остался доволен.

Через два месяца Женька арестовали по другому делу и отправили на пожизненное в «Чёрный дельфин». Сидеть ему там до конца. А в 2005-м директор уехал в Лондон.

В Найтсбридже он живёт до сих пор.

Иногда, гуляя по парку, он вспоминает Лену. Ненадолго, краем сознания. Ровно настолько, чтобы убедиться: прошлое действительно тонет в этой тишине. За которую заплачено.

А где-то в Оренбургской области, в колонии для пожизненно осуждённых, Женёк Кутьминов смотрит в потолок и тоже вспоминает. У него времени больше.

Найтсбридж молчит. Здесь вообще мало что нарушает тишину.

МАТЬ

Часть первая

Женька был самым обычным, хоть и немного странным парнем. Так говорили все — и учителя, и соседи, и мать, когда обсуждала его с подругами на кухне. Обычный, но странный. Странный, но обычный.

В школе он учился старательно, будто боялся отстать от невидимого графика. Учителя его хвалили — редко, но искренне. По химии у него всегда была твёрдая пятёрка, и это было единственное, что выделяло его из серой массы одноклассников. Когда учительница Нина Петровна задавала сложный вопрос, Женька поднимал руку не сразу, а после паузы, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Отвечал тихо, но верно. Иногда он чуть-чуть заикался на трудных словах — на «р» и на «с», — и тогда краснел и утыкался в парту.

— Молодец, Вахрушев, садись, — говорила Нина Петровна, и Женька садился, чувствуя на себе чужие взгляды.

Друзей у него не было. Это казалось странным, потому что он не был злым или противным. Просто он всегда держался немного в стороне: на переменах сидел за последней партой и читал что-то, принесённое из дома. Когда его звали играть в футбол, он отказывался — мяч летел не туда, ноги заплетались, а смех одноклассников был хуже двойки. Когда звали гулять — тоже отказывался, потому что надо было помогать матери или делать уроки. А может, просто боялся, что опять окажется лишним. После нескольких попыток его перестали звать.

Они жили с матерью в Центральном районе, на Бульваре Ленина, в старой трехэтажке с облупившейся штукатуркой. Квартира была однокомнатная, с узким коридором и балконом, выходящим во двор, где вечно торчали качели без одной цепи и лавочки с бабками. Отец ушёл, когда Женьке было шесть лет. Мать тогда долго плакала, а потом перестала, и больше они об отце не говорили. Иногда Женька пытался вспомнить его лицо, но память выдавала только смутный силуэт в дверях и запах одеколона.

Бабушка умерла, когда Женька учился в восьмом классе. Последние месяцы она лежала в больнице, мать пропадала там сутками, а Женька оставался один и впервые в жизни почувствовал, как тихо бывает в пустой квартире. После похорон мать стала ходить в церковь. Сначала по праздникам, потом каждое воскресенье, а затем и в будни, когда находила на это силы. Она молилась дома перед маленькой иконкой, шептала что-то, и Женька привык к этому шёпоту, как привыкают к шуму дождя за окном.

В разговоры о религии она с ним не лезла. Ни разу не спросила: «Ты веришь?» или «Пойдём со мной». Просто проживала свою жизнь вместе с сыном в тесной однушке, ладила с соседками, получала скромную зарплату инженера и не лезла в долги. Им на двоих хватало. Иногда даже оставалось на новогодний подарок или на джинсы, которые Женька носил три года подряд.

После школы Женька поступил в колледж. Но не задалось с первого же месяца.

Может, специальность выбрал не ту, а может, рассчитывал, что в новом месте, среди новых людей, у него получится подружиться. Но и тут не вышло. Группа была шумная, ребята собирались компаниями, обсуждали сериалы и игры, звали друг друга в кафе. Женька сидел на задней парте и молчал. Когда кто-то обращался к нему, отвечал коротко и невпопад, и через месяц его перестали замечать.

Он стал прогуливать. Сначала пары, потом дни. Сидел в читальном зале городской библиотеки — там было тихо, пахло бумагой и клеем, никто не трогал. Листал подшивки «Науки и жизни», старые учебники по химии, которые никто не брал в руки годами. Делал выписки в тетрадь, чертил какие-то схемы.

Мать наконец догадалась. Однажды вечером она спросила:

— Женька, а ты документы из колледжа забрал? — голос у неё был спокойный, но Женька почему-то насупился и мотнул головой.

— Не забирал.

— А что думаешь делать дальше? — мать вздохнула и села на табуретку напротив него. — Горе ты моё. Завтра вместе сходим. И я как раз с дядей Петей разговаривала — помнишь, сосед с пятого этажа? Он тебя в бригаду грузчиков устроит. Временная работа, но деньги платят. Пойдёшь?

— Хорошо, — кивнул Женька.

Он всегда говорил «хорошо», когда не хотел спорить.

Часть вторая

Работа грузчиком оказалась тяжёлой и бессмысленной. Таскали стройматериалы с утра до вечера. Бригада состояла из мужиков разного возраста, которые курили в подсобке, матерились через слово и травили байки про женщин и начальство. Женька молчал, делал своё дело, старался не отставать.

— Эй, малой, ты чего как неродной? — спросил его однажды бригадир дядя Петя. — Иди на перекур, отдохни.

— Я не курю, — ответил Женька.

— Не куришь? — удивился дядя Петя. — А чего так? Все курят, один ты как белая ворона. Давай, привыкай, жизнь такая.

Женька пожал плечами.

Через неделю мать застала его на балконе с сигаретой.

— Ты курить стал? — спросила она, и в голосе её было не столько осуждение, сколько усталость.

— В бригаде все курят, — ответил Женька, глядя в сторону. — Один я рядом стою, задыхаюсь. Лучше уж тоже закурить, чтобы не выделяться.

Мать покачала головой и ушла на кухню.

Он продержался на работе три месяца. Уволился сам — пришёл, написал заявление и ушёл, не дожидаясь расчёта. Дядя Петя потом звонил матери, говорил: «Павловна, чего пацан ломается? Пусть приходит, место держу». Но Женька наотрез отказался.

— Не хочу больше, — сказал он матери. — Там только руки портить и курить. Ничего полезного.

— Ну как знаешь, — вздохнула она. — Найдёшь другую.

Но с поисками новой работы Женька не спешил. На заработанные деньги он купил компьютер — подержанный системный блок и старый монитор, которые за полцены отдавал сосед снизу. Поставил на стол в углу, подключил провод, и с тех пор проводил за монитором целые дни.

Мать сначала тревожилась: игры, интернет — пропадёт парень. Но присмотрелась — нет, не бездельничает. В игры не играет, в соцсетях не сидит. Открывает какие-то сайты с формулами, читает, записывает в тетрадь. Иногда смотрит видео — лекции по органической химии, эксперименты, опыты.

— Ты чего это делаешь? — спросила она однажды, заглядывая через плечо.

— Изучаю, — ответил Женька. — Химия, мам. Это интересно.

— А зачем тебе?

— Ну... просто. Может, пригодится.

Мать не стала допытываться. Пусть, лишь бы делом занят.

Однажды он попросил:

— Мам, купи холодильник.

— Холодильник? — удивилась она. — Зачем? У нас же есть, хороший.

— Маленький холодильник. Для моих опытов. Чтобы реагенты хранить. А то в комнате тепло, портятся.

— Для каких опытов? — насторожилась мать.

— Для химических. Я тебе показывал.

Она вспомнила: да, показывал, говорил что-то про удобрения, про кристаллы. Тогда она не придала значения, а теперь подумала: может, и правда, лучше иметь отдельный холодильник, чтобы еда химией не пахла.

— Ладно, — сказала она. — Посмотрим.

Холодильник купили с рук. Женька сам забирал, сам тащил на этаж, сам поставил в углу своей половины. Мать видела, как он аккуратно расставляет на полках банки и бутылки с непонятными надписями, как перебирает какие-то пакеты.

— Ты там осторожнее, — сказала она.

— Я знаю, что делаю, — ответил сын.

Она поверила.

А потом он стал пропадать. Уходил утром, возвращался к вечеру. Мать спрашивала: где был? Отвечал: в лес ездил, за город.

— Зачем?

— Эксперименты проводил. Там людей нет. Некоторые вещества могут взорваться, если неправильно смешать.

— Взорваться? — у матери сердце ёкнуло. — А это не опасно?

— Нет, — улыбнулся он впервые за долгое время. — Я аккуратно.

Она вздохнула. Может, и правда аккуратно. Может, это его призвание — химия. Выучится, поступит в институт, станет учёным. Вон, Ломоносов тоже из простых был.

Она не спрашивала, что именно он делает в лесу. Не хотела мешать.

Часть третья

Тот день, 31 октября 2007 года, начался обычно. Утром по телевизору шли новости, говорили про погоду — обычная утренняя болтовня. Мать переключила канал и вдруг услышала голос диктора:

— В Тольятти, в автобусе маршрута № 2, следовавшем по Центральному району, произошёл взрыв. Восемь человек погибло на месте, ещё около пятидесяти ранены.

По телевизору показывали чёрные пакеты с телами на земле, носилки, плачущих людей.

Мать медленно подняла глаза на экран и опустилась на табурет.

Женьки не было. Компьютер выключен. Записки он не оставил.

Она позвонила на мобильный — недоступен. Позвонила дяде Пете — не видел. Соседям — никто не видел.

Утром пришли.

Мать открыла дверь и увидела на лестничной клетке людей в форме. За их спинами маячили соседи, выглядывали из своих дверей, перешёптывались.

— Надежда Павловна Вахрушева?

— Я.

Обыск в квартире длился несколько часов. Мать сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела, как чужие люди перебирают вещи её сына. Вскрывали холодильник, вынимали банки, пакеты, блокноты. Фотографировали компьютер, снимали отпечатки пальцев.

— Что он делал? — спросил один из них, показывая на баллончики и колбы.

— Я не знаю, — сказала мать. — Говорил, опыты. Для себя.

— Для себя, — повторил тот и покачал головой.

Потом её допрашивали снова. Задавали вопросы: когда он ушёл, что говорил, с кем общался, какие сайты смотрел, не упоминал ли политику, религию, не говорил ли плохо о власти.

— Нет, — отвечала мать. — Он вообще не говорил о политике. Он говорил только о химии. Он был хороший мальчик.

Следователь вздохнул и закрыл папку.

— Мы сообщим, когда можно будет забрать тело.

— Тело? — переспросила мать.

Часть четвёртая

Дождь шёл с утра. Чёрный, обложной, какой бывает только в ноябре, когда небо нависает над головой мокрой ватой и кажется, что свет никогда не включится снова.

Гроб привезли из морга в ПАЗике с тонированными стёклами. Мать стояла у подъезда, прижимая руки к груди. Вокруг толпились старушки-соседки — те, кто ещё мог ходить, кто не боялся дождя и людского осуждения.

Машина остановилась. Люди в чёрных повязках вышли, молча посмотрели на неё.

— Дождь, — сказала мать тихо. — Не вынимайте.

Соседки зашептались. Они уже знали про обыск, про то, что нашли в Женькином холодильнике. Знали, что говорят по телевизору. Знали, в чём обвиняют её мальчика.

— Я и представить себе не могу, какого сейчас матери, — вздохнула одна.

— Да непонятно ещё ничего, — ответила вторая. — Может, ошибка.

— Какая ошибка? Вон, целый автобус людей.

Мать не слышала их. Она смотрела на гроб и думала о том, что вчера достала его детскую фотографию — первый класс, форма, огромные цветы в руках. И не могла соединить того улыбающегося мальчишку с этим чёрным ящиком и с теми словами, которые говорили по телевизору.

На кладбище было мокро и пусто. Могила уже ждала — вырытая вчера, сегодня наполовину заполненная водой. Мать стояла у края и не плакала. Слёзы смешивались с дождём и стекали по щекам, их никто не видел.

Могильщики опустили гроб, засыпали землю, установили деревянный крест.

Мать посмотрела на крест, потом на табличку в руках могильщика.

— Не надо, — сказала она вдруг тихо, но твёрдо. — Не ставьте.

— Как же без имени? — удивился рабочий.

— Не надо, — повторила она и отвернулась.

Табличку убрали. Крест стоял одинокий, без имени, и только единственный скромный венок желтел на мокрой земле. На его чёрной ленте было выведено белыми буквами: «От мамы».

Люди сели в автобус. Мать вошла последней, остановилась у двери, оглянулась.

Автобус тронулся. На выезде с кладбища они встретили несколько грузовиков с гробами, автобусы с людьми, машины с венками. Хоронили погибших в автобусе № 2. Люди вышли и понесли гробы. Процессия медленно двинулась мимо одинокого креста. Кто-то из прохожих остановился на мгновение, посмотрел на безымянный холмик, перекрестился и пошёл дальше.

Никто не знал, кто там лежит.

Никто не прочитал надпись на единственном венке.

БЕШЕНЫЙ

Глава 1. Уроки

Бешеный любил отца. Тот приходил внезапно и снова пропадал. Сидел за тяжкие телесные, разбой и хулиганку. За отцом была не одна ходка.

— Ты думаешь, что он сильнее тебя? — спрашивал отец. — Нет. Он загнётся так же, как и все, просто нужно знать куда бить. Если резко ударить по носу, то можно и похоронить. Тут уж сам смотри. Или бей резко в шею! Даже не раздумывай. Дыхание перехватывает — и он сразу весь твой. Тут же меси его, не жалей.

Отец показывал на себе, сжимал кулак, и Бешеный видел, как напрягаются жилы на его руке.

— В солнечное сплетение бей ногой! Можно и рукой, но ногой лучше, проверено. Бей ногой по колену. Не раздумывай даже, если он больше тебя. Как упадёт — добивай его жёстко, чтоб знал, с кем связался.

Бешеный внимал. Ему было двенадцать, когда отец впервые посадил его, напротив, и заговорил об этом. Не как с ребёнком — как с равным.

Потом отец уходил. Мать молча собирала ему сумку, отворачивалась к стене и долго не вставала с кровати. Бешеный привык.

— Это один из лучших уличных бойцов, — говорили ему старшие во дворе. — Но вот только беспредельщик он. Чуть что не по нему — бьёт не задумываясь и наверняка. Столько пацанов ни за что покалечил. Предъявлять бесполезно — сразу месит всех! Только на зону сдавать. Вот и сидит по жизни батя твой.

— Как он так драться научился? — спросил Бешеный.

— С армейки такой вернулся. Ты чего, не видел его ордена?

Бешеный помотал головой:

— Он об этом ничего не рассказывал. А мать молчит.

— Да? — Старший почесал щетинистый подбородок. — Но вот тогда крыша у него и потекла. Пошутил неудачно при нём — и всё, реанимация. Шутки он понимать перестал. Жёстким стал. Не жалел никого в драке. Троих ему замахать — как два пальца обоссать.

— А друзья у него были? — не отставал Бешеный.

— Какие у Волка друзья? — удивились старшие. — На то он и Волк, что среди людей не уживается. Вот на зоне, говорят, была у него своя стая. Ты спроси у Ковра, он с ним как раз и сидел.

Глава 2. Ковёр

Отец пропал полгода назад. Вышел из зоны и не доехал. Просто испарился.

Бешеный долго ждал. Сначала думал — может, загулял с корешами, такое бывало. Потом — может, взяли сразу на выходе, бывает, что менты встречают. Но прошёл месяц, второй. Мать постарела лет на десять, перестала выходить из комнаты. Соседи шептались за спиной:

— Это сын того бешеного.

Потом стали звать просто Бешеный.

Но своё прозвище он не оправдывал. Наоборот, был слишком уравновешенным и общаться умел. А ещё авторитет отца помогал ему находить общий язык со всеми. К нему тянулись, хотя и побаивались — вдруг в отца пойдёт? Вдруг та же кровь в нём играет?

Ковёр попал на зону за убийство. Зарезал собутыльника, тело замотал в ковёр, погрузил на верхний багажник своей раздолбанной тачки и повёз в лес. У леса его догнали гаишники. Поняли, что бухой, обнаружили лопату в багажнике. Размотали ковёр, а трупа там не было. Вылетел по дороге — плохо замотал по пьяни. Нашли недалеко от дома, он вылетел на первой же кочке. Так Ковёр заехал на зону с новым погонялом.

Бешеный встретил его у подъезда. Ковёр стоял в сланцах на босу ногу, держал в одной руке бутылку пива, а в другой сигарету. Бешеный представился и спросил об отце.

— Пропал, значит, батя? — Ковёр задумался, сощурился, оглядывая парня с ног до головы. — То-то я его на районе давно не вижу. А так совсем не удивлён — врагов у него было как этих мух.

Он отмахнулся рукой, отгоняя муху, которая и не думала подлетать.

— Многим он там дорожку перешёл. Авторитетов для него не было. Жил с бандитами, которые по беспределу чалились и воровские понятия не признавали. Но его уважали. Хоть он и без понятия был, но с ментами не сотрудничал и дятлов на раз-два вычислял. Нюх у него был на них — как у волка. Поэтому и Волк.

— А где он служил, не знаешь? — спросил Бешеный.

В глазах Ковра промелькнуло опасение.

— Его об этом никто не спрашивал, — осторожно ответил он.