Следствие ведет кот

Он шел впереди. Я шла сзади. Петрович провожал нас взглядом человека, которому сегодня определенно есть что рассказать жене за ужином.

На первой ступеньке Философ обернулся и посмотрел на меня через плечо – так, как смотрит опытный экскурсовод на отстающего туриста. Я сделала жест рукой: иди-иди, не жди меня, я взрослый человек. Он, кажется, усомнился в этом, но все-таки продолжил подъем.

Второй этаж встретил нас казенным запахом бумаги, чернил и чьей-то давно забытой надежды на интересную карьеру. Коридор был длинным, с высокими потолками и рядом одинаковых дверей, за каждой из которых судя по звукам скрипели стулья, шуршали папки, и кто-то упорно боролся с заедающей пишущей машинкой. Обычное утро.

Именно в этот момент из-за угла коридора появился молодой человек.

Нет. Молодой – это слабо сказано. Это был юноша в самом прямом смысле слова, причем юноша настолько свежий, что, казалось, краска на нем еще не высохла. Лет двадцати двух от силы, в костюме, который был либо куплен на вырост, либо принадлежал кому-то чуть более крупному и чуть более уверенному в себе. Папка под мышкой, галстук завязан с тщательностью человека, который завязывал его в первый раз и смотрел при этом в зеркало. Шел он с видом сосредоточенным и деловым – именно так ходят люди, которые хотят казаться очень занятыми, чтобы никто не спросил, чем именно.

Он увидел нас одновременно с нами.

Пауза была очень короткой. Но в нее поместилось многое: его взгляд скользнул с меня на Философа, с Философа обратно на меня, потом снова на Философа, который сидел теперь посреди коридора и умывался с невозмутимостью существа, у которого много времени и полное отсутствие совести – и вероятно именно в этот момент что-то в голове у молодого человека замкнуло, потому что папка покинула его руки.

Не выпала. Именно покинула. Самостоятельно и без предупреждения. С тихим торжествующим шелестом бумаги папка раскрылась в полете и рассыпала содержимое по коридорному паркету с размахом, который явно превышал первоначальный объем.

– Доброе утро, Александра Игоревна! – выпалил он, бросаясь на колени собирать листы с такой скоростью, которая сделала бы честь олимпийскому чемпиону по неловкости. – Простите!

Уши у него были красными.

Нет, не красными. Пунцовыми. Такого оттенка, который в народе называют «закат над горизонтом», а в медицинской литературе, вероятно, описывают как «сосудистая реакция на сильный стресс».

Я остановилась. Посмотрела на него. Потом на рассыпанные по полу бумаги, которые он собирал с выражением человека, желающего немедленно провалиться сквозь паркет, а лучше – прямо в подвал, через все этажи.

– Доброе, – сказала я.

Философ подошел к одному из листов, понюхал его и отошел с видом эксперта, завершившего предварительную оценку.

Молодой человек, заметив это, покраснел еще глубже. Я даже не была уверена, что это физиологически возможно, но он справился.

– Я... – начал он, выпрямляясь с охапкой бумаг и делая при этом движение, которое едва не стоило ему второго падения, – я Николай. Коля. То есть – стажер Николай Васильевич Прохоров. – Короткая пауза. – Коля.

Он остановился. Посмотрел на меня с выражением человека, который только что сам себя запутал и очень хотел бы, чтобы кто-нибудь другой распутал.

Я кивнула с серьезностью, которая далась мне значительно большим усилием, чем хотелось бы.

За десять лет следственной работы я видела многое. Матерых рецидивистов, которые давали показания с видом скучающей аристократии. Свидетелей, которые врали с таким вдохновением, что им хотелось аплодировать. Экспертов, способных рассуждать о состоянии трупа с аппетитом человека, идущего обедать. Все это я видела. Ко всему этому я была готова.

К тому, что моим первым коллегой на новом месте окажется стажер, который краснеет быстрее, чем успевает представиться, и чья папка капитулировала перед лицом обычного кота, – к этому я была готова несколько меньше.

– Прохоров, – повторила я задумчиво, потому что пауза все равно уже висела в воздухе и нуждалась в каком-то заполнении. – Давно здесь?

– Три дня, – сообщил Коля и тут же добавил с той же скоростью, с которой люди оговариваются: – То есть – со среды. Это... это тоже три дня. Рабочих. Просто я имею в виду...

– Среда, – согласилась я. – Это действительно три рабочих дня.

Он замолчал. Уши не потускнели ни на оттенок.

Философ между тем завершил осмотр коридора и сел рядом со мной, плечом к плечу – если у котов бывают плечи, – с видом напарника, давно знакомого с моими методами допроса.

Коля посмотрел на него.

– Это Ваш... кот?

– В некотором смысле, – сказала я осторожно, потому что «мой» было, пожалуй, слишком громким заявлением для существа, которое только что самостоятельно пересекло полгорода.

Философ покосился на меня. В его янтарных глазах было написано что-то между «правильно» и «не обольщайся».

– Он... часто с Вами на работу ходит? – спросил Коля с осторожностью человека, который понимает, что вопрос звучит странно, но молчать тоже неловко.

– Первый раз, – честно ответила я. – Надеюсь, последний.

Философ встал и пошел дальше по коридору.

Мы оба посмотрели ему вслед.

– Он знает, где Ваш кабинет? – тихо спросил Коля.

Я подумала секунду.

– По всей видимости.

Пауза.

– А Вы? – спросил он еще тише.

Я посмотрела на него. Он покраснел еще раз – уже, кажется, по инерции, потому что ничего особенно страшного не сказал.

– Пока нет, – пошутила я. – Пойду, спрошу у кота.

Коля секунду переваривал это предложение, потом кивнул с серьезностью человека, который три дня как стажер и уже готов ко всему, подхватил окончательно помятую папку и пошел дальше по своим делам косясь в нашу сторону.

Первый рабочий день начинался именно в том духе, в каком, по всей видимости, и должен был продолжаться.

Кабинет встретил меня запахом старой бумаги, мебели, пережившей, судя по всему, не один политический строй, и тем особенным казенным духом, который существует в каждом учреждении вне зависимости от широты и долготы. Пахло историей. Причем историей не особенно счастливой.

Я первым делом открыла форточку.

Свежий воздух ворвался внутрь с той беззастенчивостью, с какой он обычно врывается в помещения, где его давно не было, – как нежданный гость, который слишком уверен в своем праве здесь находиться. Снаружи пахло осенью, тополями и чьей-то жареной картошкой с соседней улицы. Провинция. Каждая деталь кричала о ней с той же настойчивостью, с какой городской пейзаж кричал об отсутствии в нем чего-либо интересного.

Философ, не торопясь и с достоинством пожилого профессора, обходящего аудиторию перед лекцией, совершил круг почета по периметру кабинета. Обнюхал ножки стола. Оценил угол у батареи. Скептически осмотрел шкаф. Вынес, по всей видимости, какой-то внутренний вердикт – и с легкостью, неуместной при его комплекции и степенности, запрыгнул на подоконник. Устроился. Сложил лапы. Уставился в окно с видом восточного мудреца, постигшего наконец смысл бытия и находящего его в целом приемлемым.

Я опустилась в кресло.

Кресло немедленно скрипнуло – громко, с чувством, как будто хотело обозначить свое присутствие в этой истории. Я мысленно взяла его на заметку. Новое место. Новые коллеги. Скрипящее кресло. Отличное начало.

– Ну и? – спросила я, глядя на серую спину, демонстративно обращенную ко мне.

– Я важная часть твоей жизни, – не оборачиваясь, с той ленивой интонацией, которую он приберегал для особенно очевидных истин, проговорил Философ. – Смирись.

Я тяжело вздохнула.

Это был вздох не новый. Этому вздоху было уже лет пять, ровно столько, сколько в моей жизни существовал кот, обладающий даром речи, острым умом и совершенно нулевым пониманием того, что бывают ситуации, когда удобнее было бы иметь обычного немого питомца. Например, рыбку. Рыбки не разговаривают. Рыбки не имеют мнений. Рыбки не провожают тебя на новое место работы с таким видом, будто делают тебе одолжение.

Рыбки вообще прекрасны. Я в какой-то момент серьезно подумывала о рыбке.

Но у меня был Философ, и это, по всей видимости, было судьбой – в том смысле, в каком судьба обычно не спрашивает твоего мнения, а просто однажды подкидывает тебе котенка, который однажды посмотрит на тебя и скажет: «Яйца пережарены».

Вот именно – говорит. Человеческим голосом. Спокойно. Как будто, так и надо.

Я так и не выяснила, откуда он взялся, как это работает и почему именно я. На второй год я перестала задавать эти вопросы вслух. Философ на них все равно не отвечал, только щурился с видом существа, которому вопрос кажется недостаточно глубоким, чтобы тратить на него слова.

Итак. Новый город, новый кабинет, новое дело. И кот на подоконнике, который является важной частью моей жизни.

Смиряюсь.

Я раскрыла папки, которые Северов передал мне накануне, и погрузилась в изучение.

Дела оказались именно такими, какими и должны были быть дела маленького провинциального городка, затерянного где-то между холмами и собственной дремотой: мелкое мошенничество, кража велосипеда у гражданина Тополева, соседский конфликт по поводу забора, выросшего на двадцать сантиметров не там, где положено. Это был, что называется, местный фольклор – то, из чего состоит жизнь большинства провинциальных отделений и что следователи по особо тяжким преступлениям в норме не трогают, поскольку особой тяжести здесь отродясь не было.

Или не было до недавнего времени.

Я как раз обдумывала эту мысль, когда дверь открылась и в кабинет вошел Северов.

Марк Андреевич Северов, начальник местного управления, был человеком, которому природа выдала внешность одновременно солидную и немного несправедливую: высокий, широкоплечий, с той уверенной осанкой, которая либо от военного прошлого, либо от привычки всегда знать, где находится дверь. Лет сорока, не больше. Взгляд внимательный, – взгляд человека, который привык замечать то, что другие предпочитают не замечать, и вежливо молчать об этом до нужного момента.

Именно таким взглядом он сейчас смотрел на моего кота.

– Доброе утро, Александра Игоревна, – сказал он ровно. – Как устроились?

– Марк Андреевич, – кивнула я. – Спасибо, хорошо.

Философ на подоконнике даже ухом не повел. Сидел. Смотрел в окно. Воплощенное равнодушие и полное отсутствие интереса к человеческим делам – и, разумеется, полное молчание, поскольку при посторонних он превращался в самого обыкновенного кота, каких в городе таком и не перечесть.

Это было, пожалуй, единственное его качество, за которое я была искренне и горячо ему благодарна.

Северов перевел взгляд с кота на меня. В его глазах читался вопрос – тот самый, деликатный, который воспитанные люди не задают в первый рабочий день новому сотруднику, но который тем не менее существует и требует когда-нибудь ответа: что это вообще такое и надолго ли оно здесь.

– Это Ваш кот? – спросил он, все-таки не удержавшись, но тоном абсолютно нейтральным, тоном человека, который уточняет исключительно для полноты картины.

– В некотором роде, – сказала я.

Философ покосился на меня через плечо. Одним глазом. Янтарным. С выражением, которое у человека называлось бы «в некотором роде», – и это было явно не комплиментом.

– Понятно, – сказал Северов, давая понять, что ничего ему не понятно, но он профессионал и умеет с этим жить.

Первый рабочий день набирал обороты.

– Я хотела уточнить, во сколько планерка? – спросила я.

Северов посмотрел на меня с выражением человека, которому задали вопрос настолько неожиданный, что он вынужден был секунду подумать, прежде чем ответить. Или, возможно, он просто взвешивал, как именно сформулировать то, что собирался сказать дальше, потому что сказал он вот что:

– Это тоже хотел с Вами обговорить. У нас на все управление один следователь. И это Вы.

Я выдержала паузу.

– ППС в количестве восьми человек, – продолжил он, – и один стажер, куда пошлют туда и идет. Ну и в принципе, список остальных сотрудников Вы видели. Он не такой и большой.

Я выдержала еще одну паузу. Более вдумчивую.

В моей предыдущей жизни, то есть до того, как меня занесло в Вереск, – у меня под рукой было следственное управление на двадцать три человека, аналитический отдел, криминалистическая лаборатория и один совершенно невыносимый, но гениальный эксперт Воронцов, который пил только чай с молоком и умел читать место преступления как хорошую книгу. Двадцать три человека. Лаборатория. Воронцов с его чаем.

Один следователь. Восемь патрульных. Один стажер, функция которого сводилась к «куда пошлют».

Я медленно моргнула.

– Город маленький, – ответил Северов на мой немой вопрос, и в его голосе не было ни капли извинения, только методичное перечисление фактов бытия. – И тихий. Ваш предшественник вышел на пенсию. Работал здесь двадцать лет, все знал, всех знал. Поэтому жду от Вас доклада по мере закрытия дел. Постарайтесь не затягивать с этим.

Вот тут, признаться, у меня дернулся глаз. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. «Постарайтесь не затягивать» – это мне говорил человек, который, судя по папкам на столе, позволил административной текучке скопиться с прошлого квартала. Но я была воспитанным человеком и следователем с десятилетним стажем, а потому сказала только:

– Я профессионал, Марк Андреевич.

Северов посмотрел на меня. Долго. Тем взглядом, который у мужчин определенного склада характера означает примерно следующее: я это учту, но личного мнения пока не изменю, дайте срок. Хорошо хоть вслух не сказал. И на том спасибо, дорогой провинциальный начальник.

– Идем дальше, – произнес он, переключившись с меня на папку, которую, судя по всему, держал в руках с самого начала, просто я не сразу это заметила. – Дело о мошенничестве я вчера закрыл, поэтому рекомендую Вам заняться велосипедом. – Он чуть помедлил. – С забором все сложно.

Он хмыкнул.

Я посмотрела на него. Потом вспомнила про дело с забором, которое нашла в стопке, и мысленно согласилась: да, с забором все действительно сложно. Там были претензии от четырех соседей, два встречных заявления, один акт о потраве огорода и показания козы, то есть, конечно, не ее показания, но ее присутствие в деле было задокументировано столь подробно, что создавалось именно такое ощущение. Сложно – это было еще мягко сказано.

В этот момент Философ счел, что достаточно посидел на подоконнике и вообще пора размяться.

Он спрыгнул. Лениво, с достоинством, с той грацией, которая бывает только у котов и у людей, абсолютно уверенных в собственной значимости. Потянулся – передними лапами вперед, задом вверх, с таким видом, будто демонстрировал йогу для начинающих. И зевнул. Беззвучно, но с выражением.

Северов проследил за ним взглядом.

– Кот в управлении, – произнес он, – не самая удачная идея. – Пауза. – Или Вы с ним не разлучны?

– Разлучны, – сказала я быстро. – Очень разлучны. Исключительно разлучны. Он сегодня просто... оказался рядом. В силу обстоятельств. Это больше не повторится.

Я говорила убедительно. У меня вообще хорошо получается говорить убедительно – все-таки столько лет допросов, это не шутки. Северов, кажется, даже поверил, потому что кивнул и произнес:

– Надеюсь, я его больше здесь не увижу.

И вот в этот самый момент – именно в этот, с хронометрической точностью, как будто специально ждал реплики – Философ неторопливо пересек кабинет, подошел к Северову и потерся об его ноги. Обстоятельно. С чувством. Оставив на безупречно выглаженных брюках начальника управления приличное количество серой шерсти.

Мы оба уставились на кота.

Одинаково удивленными взглядами.

Философ поднял голову и посмотрел на нас по очереди – сначала на Северова, потом на меня – с видом существа, которое сделало доброе дело и теперь ждет заслуженной благодарности.

Предатель, – подумала я.

Я знаю, – было написано у него на морде.

Северов кашлянул. Потом посмотрел на кота. Потом на меня. Потом снова на кота, уже с выражением человека, который принял решение сделать вид, что ничего не произошло, потому что некоторые явления природы проще игнорировать, чем объяснять.

– Хм, – сказал он, собравшись с мыслями с поистине железной выдержкой. – Также хотел, чтобы Вы взяли на себя текучку: отчеты, сводки и прочая административная работа. Скопилась с прошлого квартала.

– Конечно, – сказала я голосом абсолютного профессионализма.

Философ сел у ног Северова и принялся умываться.

– И все-таки Вам стоит, – произнес Северов, снова сделав паузу в том месте, где ее, по всем законам языка, не предполагалось, – куда-нибудь деть кота отсюда. Управление не место для животных и детей.

И посмотрел на меня.

Вот этот взгляд я хочу описать отдельно, потому что он заслуживает отдельного описания. Это был взгляд человека, который за свою карьеру видел многое. Который, по всей видимости, умел одним взором остановить матерого рецидивиста на полуслове, заставить понятого расписаться там, где надо, и вернуть на место зарвавшегося участкового. Взгляд тяжелый, профессиональный, отточенный годами практики.

И вот этим взглядом он смотрел на меня так, будто уже видел завтрашнее утро. Видел, как я вхожу в управление – снова. С Философом под мышкой. С собакой на поводке. С выводком детей, количество которых в его воображении, судя по выражению лица, стремительно приближалось к пяти. Может, с козой. Может, с попугаем. Может, вообще с передвижным зоопарком и школьной экскурсией в нагрузку.

Я хотела сказать что-нибудь достойное. Что-нибудь весомое. Мой опыт работы должен был подготовить меня к любому допросу, к любому давлению, к любому взгляду – даже к такому, которым начальник управления смотрит на подчиненную, заподозрив в ней потенциальный источник хаоса в радиусе трех кварталов.

Я открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

– Разумеется, – сказала я наконец.

Северов кивнул с видом человека, которого этот ответ устроил ровно настолько, насколько вообще что-либо способно его устроить, то есть не вполне, но достаточно, чтобы двигаться дальше. Взял со стола папку. Положил передо мной – аккуратно, с той методичностью, которая говорила: вот документы, вот Ваши обязанности, вот Ваша жизнь на ближайшие несколько лет, ознакомьтесь и распишитесь.

А потом – и вот тут я, признаться, едва удержала лицо – встал и развернулся, чтобы уйти. И обнаружил, что между ним и дверью сидит кот.

Философ устроился ровно посередине пути с той безмятежностью, которая бывает только у существ, абсолютно уверенных в своем праве занимать любое пространство по собственному усмотрению. Сидел, умывался, делал вид, что мировая политика и передвижения начальства – это не его забота, у него вот лапа требует внимания.

Северов остановился.

Посмотрел на кота.

Кот не пошевелился.

Пауза длилась секунды три. Три очень выразительные секунды, в течение которых начальник управления Вереска, человек, по всей видимости привыкший, что его дорогу не перекрывают, принимал внутреннее решение. И решение это, судя по результату, звучало примерно, как: не буду. Просто не буду.

Он обошел Философа по дуге.

Широкой, обстоятельной дугой. Такой, что задел краем плеча дверной косяк, на что никак не отреагировал, с профессиональным достоинством человека, который не задевал никакого косяка и вообще понятия не имеет, о чем это вы.

Дверь закрылась.

Я уставилась на папку.

Папка смотрела на меня в ответ – молча, но с отчетливым намеком, что внутри нее административная работа с прошлого квартала, и она никуда не торопится.

Философ перестал умываться. Неторопливо повернул голову. Посмотрел на дверь, за которой скрылся Северов. Потом посмотрел на меня.

– Приятный мужчина, – сообщил он с интонацией абсолютной искренности. – Сдержанный.

– Молчи, – сказала я.

– Я просто говорю.

– Я знаю, что ты говоришь. Именно поэтому я прошу тебя этого не делать.

Философ зевнул – уже не беззвучно, а с удовольствием, во весь рот, с полным осознанием того, что клыки у него вполне внушительные. Потом встал, потянулся и с достоинством проследовал к окну – очевидно, возвращаться на насиженное место и продолжать наблюдение за улицей. Миссия по оставлению серой шерсти на брюках начальника была выполнена, цели достигнуты, можно отдыхать.

Я открыла папку.

Внутри обнаружилось такое количество бумаг, что я почти физически услышала, как прошлый квартал злорадно на меня ухмыляется.

– Фил, – сказала я.

– М? – донеслось с подоконника.

– Это первое утро.

– Я знаю.

Папка смотрела на меня будто давно ждала и успела разочароваться в жизни. Я ответила ей взаимным пониманием и открыла.

Сверху лежало дело о краже велосипеда.

Я взяла его в руки. Поднесла к свету – на всякий случай, вдруг там что-то написано мелко. Перевернула. Изучила с обратной стороны.

Нет. Все правильно. Это было заявление о краже велосипеда, и больше в деле не было ровным счетом ничего. Никаких протоколов. Никакого опроса свидетелей. Никакого осмотра места происшествия. Просто заявление – листочек бумаги, добросовестно сообщающий, что некий гражданин Тополев В.Н. вышел утром во двор, а велосипеда там не обнаружил. Тополев В.Н. по этому поводу огорчился и просит принять меры.

Я положила дело обратно в папку.

Потом вынула снова.

Нет, все верно. Там все еще было только заявление.

Тихо и спокойно, сказали мне. Почти ничего не происходит, пообещали мне. Что ж. Как минимум, украденный велосипед подтверждал вторую часть этого утверждения с хирургической точностью, здесь действительно не происходило почти ничего. В том числе, судя по папке, не происходило и расследование кражи велосипеда, хотя заявление было датировано прошлым вторником и успело отлежаться с таким видом, будто планировало там состариться.

Я вздохнула и огляделась по сторонам с надеждой найти ручку.

Надежда не оправдалась.

На столе не было ручки. На столе не было бумаги. На столе не было вообще ничего, что могло бы намекнуть на принадлежность этого помещения к правоохранительной системе, – только телефонный аппарат с треснувшим диском и папки с документами, уже ставшие мне почти родными.

Я подумала о том, что в прежнем отделе у меня было три ручки: одна рабочая, одна резервная и одна, которую я нашла под батареей в девятнадцатом году и берегла как талисман. Еще у меня было два блокнота, дырокол, который я привезла из дома, потому что казенный жевал бумагу, и фикус Аристарх, которому было восемь лет и которого я оставила Демченко, потому что везти его через пол страны на поезде казалось негуманным по отношению к фикусу.

То есть в сухом остатке у меня теперь был кот, велосипед и телефон с треснувшим диском.

Я занесла в мысленный список первым пунктом: канцелярия. Вторым пунктом занесла тоже канцелярию, потому что первый раз показался недостаточно выразительным. Потом достала из сумки собственный блокнот и собственную ручку – хорошую, с мягким нажимом, подарок на прошлый день рождения от коллег, которые, очевидно, знали, что дарить следователю, и раскрыла на первой пустой странице.

В дверь деликатно постучались.

Настолько деликатно, что я на секунду засомневалась – постучались вообще, или мне показалось.

– Войдите, – сказала я.

Дверь приоткрылась с осторожностью, которую я обычно наблюдала у людей, входящих в кабинет главного. Не потому, что боятся, а потому что так принято и на всякий случай. В образовавшуюся щель просочился Петрович – просочился именно так, как я написала, потому что иначе процесс его появления описать сложно: он не вошел, не зашел и даже не заглянул, он именно просочился, как вода под дверь, тихо и неизбежно.

В руках у него были две плошки.

Я перевела взгляд на них. Потом на Петровича. Потом снова на плошки.

На одном, судя по запаху, было молоко. На другом что-то, имеющее отношение к рыбе.

– Мы с мужиками тут подумали, – произнес Петрович с выражением человека, который сообщает нечто совершенно очевидное, – что кот, наверное, голодный.

Он кивнул на плошки.

– И вот.

Я посмотрела на Философа.

Философ сидел на подоконнике и смотрел на Петровича с выражением, которое я научилась читать безошибочно: это было выражение существа, которое знает себе цену и в данный момент великодушно позволяло ей быть озвученной в формате молока и рыбы.

– Это очень... внимательно, – сказала я.

– Да мы что, – Петрович пожал плечами с видом человека, которого незаслуженно благодарят за что-то само собой разумеющееся. – Он же животное все-таки. Живое.

Он обвел взглядом кабинет в поисках подходящего места, нашел угол у батареи и туда направился – осторожно, как будто нес что-то хрупкое. Поставил обе на пол. Выпрямился. Посмотрел на кота.

Философ смотрел на него с подоконника.