Следствие ведет кот

Еще я думала о кофе. Кипятильник в пакете намекал, что это вполне осуществимо.

К управлению я подошла в настроении, которое можно охарактеризовать как «деловое с элементами мрачного оптимизма», то есть в своем обычном рабочем состоянии. Толкнула дверь, переступила порог и немедленно наткнулась на первую странность дня.

Пост дежурного пустовал.

Я остановилась. Посмотрела на пустой стул. На стол с журналом, кружкой и очками, аккуратно сложенными дужками вверх. На отсутствующего Петровича, который по всем законам бюрократической вселенной должен был присутствовать.

Петровича не было.

Я огляделась на предмет пожара, потопа или иных форс-мажорных обстоятельств, способных законно снять человека с поста. Форс-мажора не наблюдалось. Управление дышало обычным послеполуденным покоем провинциального учреждения – где-то скрипнула половица, капала вода из плохо закрытого крана, тихо существовали стены.

Голоса я услышала с лестницы.

Не тревожные голоса. Не деловые. Такие голоса, каким разговаривают с младенцами, с цветами, которые плохо растут, и с животными всех видов и размеров – мягкие, уютные, чуть приглушенные голоса людей, занятых чем-то, что они сами считают важным и трогательным.

Голоса доносились из моего кабинета.

Я остановилась перед дверью. За дверью явственно произносили что-то вроде «ну кто у нас хороший» и «да не вертись ты» и, если мне не изменял слух, «Маргарита Степановна, Вы ему сметаны много дали, он же не резиновый».

Я открыла дверь.

Это был кошачий рай. Натуральный. В миниатюре, но с претензией на полноту охвата.

Философ обнаружился на моем столе – в позе, которую я про себя немедленно окрестила «морская звезда в состоянии глубокого дзена». Все четыре лапы были раскинуты в стороны с той непринужденной грацией, которая дается только существам, искренне убежденным, что весь мир существует исключительно для их удобства. Хвост свешивался с края стола и едва заметно подрагивал на конце – признак высшего кошачьего довольства.

Наглаживали его в четыре руки.

Петрович – вот он где обнаружился, Петрович, государственный служащий, дежурный, человек при исполнении – стоял с одной стороны стола и сосредоточенно чесал Философа за ухом с видом человека, выполняющего ответственное задание. Маргарита Степановна занимала другую сторону и работала по направлению живота, методично и с явным удовольствием.

Кот принимал это как должное.

Я перевела взгляд на пол у батареи.

Пол у батареи был заставлен мисочками, тарелками и даже блюдцем. Рыба присутствовала – это я еще помнила с утра. Молоко тоже. Но к ним прибавились сметана на блюдечке, и то, что при ближайшем рассмотрении оказалось мясом. Настоящим. Порезанным.

Я подумала, что у меня в Тихославле был коллега, который жаловался, что его жена кормит кота лучше, чем семью. Я тогда считала это преувеличением.

Сейчас я смотрела на батарею и думала, что Философ питается лучше, чем я. Возможно, лучше, чем весь личный состав управления Вереска вместе взятый. И он здесь без году неделя – как и я, собственно. Только он, судя по всему, уже вполне освоился.

– Господа, – сказала я.

Голос у меня получился именно такой, какой нужен в подобных обстоятельствах – ровный, спокойный, с той особой интонацией, которую за десять лет практики я отточила до автоматизма и которая у людей с опытом взаимодействия с правоохранительными органами вызывает рефлекторное желание выпрямиться и объяснить свое местонахождение.

Петрович выпрямился. Маргарита Степановна не выпрямилась, но руку убрала.

Философ приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и закрыл обратно. Его в происходящем явно устраивало все.

– Что здесь происходит? – спросила я, хотя, положа руку на сердце, происходящее было совершенно очевидно.

Просто иногда людям нужно объяснить вслух. Вслух оно звучит иначе.

За десять лет следственной практики меня пытались запугать, переспорить, перекричать, однажды – бросить в меня пепельницей (промахнулись), и дважды – разжалобить до слез (не вышло). Но атаку Маргариты Степановны я, признаться, не предвидела.

– Александра Игоревна! – выдвинулась она мне навстречу таким образом, что я инстинктивно проверила взглядом, нет ли у нее за спиной группы поддержки с транспарантами. Группы поддержки не было. Зато интонация была – из тех, которыми оперируют люди, давно решившие, что моральное превосходство является достаточным основанием для наступательной тактики. – Как Вы так можете?

Я сделала то, что делаю всегда, когда мне задают вопрос, ответ на который мне неизвестен: переспросила.

– Могу что?

– Вы взяли на работу кота, – произнесла Маргарита Степановна с такой скорбью, как будто речь шла о тяжком должностном преступлении, – и бросили его одного в кабинете. Одного! Он бедный, голодный, без внимания.

Я посмотрела на «бедного и голодного».

Философ лежал посреди моего стола, и смотрел на меня с таким безмятежным достоинством, с каким смотрят существа, твердо знающие, что жизнь удалась. Вид у него был такой, что единственное, о чем он сейчас мог бы скорбеть, – это отсутствие виноградной лозы над головой и человека с опахалом по правую руку.

Я мысленно зафиксировала несколько наблюдений.

Первое: Философ провел без меня от силы четыре часа. За это время он успел получить полный пансион, персональный обслуживающий персонал в количестве двух человек и, судя по всему, безоговорочную сердечную привязанность всего присутствующего личного состава. Я в Вереске второй день и до сих пор не знаю, где здесь нормально заваривают кофе.

Второе: Петрович – государственный служащий, дежурный, человек при исполнении – смотрел на меня с таким выражением, которое я в свое время наблюдала у свидетелей, застигнутых на месте не то чтобы преступления, но определенно чего-то, что они предпочли бы не объяснять следователю. Это было любопытно.

Третье: Философ, сволочь, чуть заметно шевельнул кончиком хвоста. Ровно так, как он всегда это делает, когда доволен собой сверх всякой меры.

– Коллеги, – сказала я, и голос у меня получился именно такой, который за десять лет выработался сам собой для подобных ситуаций – ровный, без повышений и понижений, в которых тоже заключена информация, – я искренне благодарна вам за то, что не дали коту помереть от скуки и голода. А теперь прошу вас покинуть мой кабинет.

Формулировка «прошу» в данном контексте, разумеется, означала не просьбу.

Петрович это понял. Маргарита Степановна – тоже, хотя и без видимого удовольствия. Дверь за ними закрылась.

Я обвела взглядом кабинет.

Кабинет смотрел на меня обратно. Философ с нескрываемым самодовольством. Мисочки – молча, но красноречиво. Их было, хочу отметить, четыре штуки. И одно блюдце. У меня в Тихославле на всю следственную группу был один казенный чайник с отколотой крышкой и к нему полагалось относиться бережно.

– Ну, – сказала я, без особой надежды на содержательный ответ, – и что ты тут устроил?

Философ вальяжно перекатился на бок – так, как перекатываются существа, у которых нет ни единой причины торопиться, – а потом, видимо решив, что поза лежа недостаточно соответствует серьезности момента, сел. Выпрямился. Посмотрел на меня с достоинством существа, которого только что незаслуженно заподозрили в чем-то предосудительном.

– Кому-то из нас, – произнес он, – необходимо налаживать связи с новыми коллегами. Вот я пока ты бегала по городу, и налаживал.

Я открыла рот. Закрыла.

– Теперь это так называется?

– Именно, – подтвердил Философ с непробиваемым спокойствием. – Нетворкинг. Если хочешь – восхваляй меня. Я в процессе нетворкинга узнал много интересной информации. И возможно, – тут он сделал паузу, которую я мысленно квалифицировала как «намеренно затянутую» – возможно, даже поделюсь ею с тобой.

– Это великодушно, – сказала я.

– Я вообще великодушный, – согласился он без ложной скромности.

Я начала выгружать покупки на стол. Философ следил за процессом с нарастающим интересом, который по мере разворачивания содержимого пакета трансформировался в нечто более критическое.

– Эй, – сказал он.

– Что?

– Вот что ты за человек. – В голосе его обозначилась скорбь. Настоящая, искренняя, незаслуженно обиженная скорбь. – Мне даже ничего не купила.

Я посмотрела на него. Потом на его шеренгу еды. Потом снова на него.

– У тебя, – сказала я терпеливо, – обслуживание по системе «все включено». Сметана, молоко, рыба и то, что я при ближайшем рассмотрении идентифицировала как вареное мясо.

– Это не аргумент, – отрезал Философ.

– По пути домой зайдем в магазин, – сказала я, уже нащупывая ручку –двери. – Куплю тебе что-нибудь достойное твоего нетворкинга.

Он набрал воздуху – я видела это по тому, как расширились его бока, – явно готовясь к развернутому возражению с аргументацией, и именно поэтому я не стала ждать. Дверь закрылась за мной прежде, чем он успел начать.

Мне нужна была канцелярия.

Дела сами себя не сдадут. На клочке бумаги их не напишешь. И никакой кот, сколько бы у него ни было нетворкинга и блюдечек со сметаной, не объяснит это начальству вместо меня.

Канцелярию я выбивала себе с боем.

Не в переносном смысле – в буквальном, если считать боем сорок минут переговоров с завхозом Геннадием Борисовичем, человеком, который, судя по всему, воспринимал казенное имущество как личное и выдавал его с той же легкостью, с которой расстаются с органами. Ручки он пересчитывал. Карандаши тоже. Бумагу он взвешивал на руке с таким видом, будто она была из золота, а не из целлюлозы, и если уж на то пошло – не самого высокого качества целлюлозы на свете.

– Вам зачем столько? – спросил он, глядя на мой список с нескрываемым подозрением.

– Работать, – сказала я.

– Столько бумаги? – уточнил он.

– Я следователь, Геннадий Борисович. Бумага – это, в некотором роде, основной инструмент профессии.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то крамольное. Потом вздохнул – долго, с выражением человека, которого жизнь бьет, но не ломает, – и начал отсчитывать листы. По одному. Вслух.

Именно в этот момент, судя по всему, весть о том, что я оставила кота одного в кабинете, облетела все здание прокуратуры. Как именно она распространилась – я не знаю. Возможно, по системе вентиляции. Возможно, телепатически. К тому моменту, когда Геннадий Борисович добрался до двадцать третьего листа, в дверях кладовой успела появиться секретарь Валентина Никодимовна с выражением человека, у которого есть что сказать и молчать он не намерен.

– Он там один? – спросила она.

– Кто? – на всякий случай уточнила я.

– Котик Ваш.

– Он взрослый самостоятельный кот, – сообщила я. – С развитой социальной позицией.

Судя по лицу Валентины Никодимовны, это был не тот ответ, который она надеялась услышать. Она ушла, но через семь минут вернулась – уже с коллегой из соседнего отдела, который смотрел на меня с тем специфическим сочувствием, которое обычно адресуют людям, совершившим что-то неосознанно жестокое. Как будто я выставила беднягу не в теплый кабинет, а на январскую улицу в метель, без шапки.

Геннадий Борисович досчитал до пятидесяти и спросил, не многовато ли.

Я объяснила, что нет.

Он спросил еще раз, по-другому.

Я объяснила еще раз, тоже по-другому.

В конечном итоге я вышла из кладовой с бумагой, тремя ручками – синими, потому что черных, по заверению Геннадия Борисовича, «пока не завезли», – двумя карандашами, скрепками и папками. На ластик ушел отдельный раунд. На скоросшиватели – еще один. При этом я успела выслушать развернутое мнение о том, что в прошлом квартале бумагу «расходовали неоправданно», что некоторые сотрудники «берут и не возвращают карандаши», и что в целом «к казенному имуществу нужно относиться бережнее».

Я пообещала относиться бережно.

К тому моменту у меня уже закончилось терпение, но зато появились все необходимые материалы для работы, и именно это имело значение.

Философ, когда я вернулась, деловито сидел на подоконнике. Спиной ко мне. Хвост прямой, как антенна. Поза существа, который все понимает, но считает ниже своего достоинства это демонстрировать.

Я выгрузила канцелярию на стол, расставила папки по шкафам, ручки и карандаши убрала в ящик стола – чтобы, не расходовались неоправданно, – заварила себе кофе в новую кружку, и открыла дело Тополева.

Я взяла ручку – синюю, казенную, бережно выданную в количестве трех штук – и написала первую строчку в протоколе.

– От тебя пахнет разными мужчинами, – сказал Философ, не оборачиваясь.

Я подняла взгляд.

– Еще коровами и бабушками, – согласилась я.

– Что те коровы, – лениво протянул он.

– Что те мужчины, – повторила я и снова посмотрела в протокол. – Дались они тебе.

– Мне они не дались, – с достоинством обиженного существа произнес Философ. – Это тебе они нужны. – Тут он выдержал паузу, ту самую, намеренно затянутую, которую я к тому моменту уже научилась распознавать по особому качеству тишины. – Я читал, что у вас, у человеческих женщин, с этим все непросто. Биологические часы. – Еще пауза. – Тиканье.

Я отложила ручку.

Посмотрела на него.

Он смотрел в окно с видом существа, которое высказало глубокую и важную мысль и теперь ждет признания.

– Философ, – сказала я.

– Да?

– Ты украл у меня три минуты рабочего времени.

– Я указал тебе на проблему.

– Проблемой, – сообщила я ему, – в данный момент является то, что у меня синяя ручка, а бланк требует черной, а Геннадий Борисович заверил меня, что черных пока не завезли. Это – проблема. Биологические часы – это, знаешь ли, мое личное дело.

– У кошек тоже бывают биологические часы, – заметил он, все так же глядя в окно. – Я просто говорю.

– Ты просто говоришь лишнее, – сказала я и взяла ручку обратно.

Философ подумал. Зевнул. Переложил хвост с правой стороны на левую – что у него, как я уже начинала понимать, означало что-то вроде «разговор окончен, но последнее слово остается за мной».

За окном проехал велосипед. Не «Рифей», я машинально отметила это по звуку звонка. «Рифей» вернется вечером. Тополев получит своего железного красавца обратно, Лопатин – возможность спокойно смотреть в глаза соседу, а я закрытое дело и, что немаловажно, хоть какое-то начало в этом городе.

Я написала следующую строчку.

Биологические часы молчали. Что, честно говоря, устраивало меня значительно больше, чем если бы они тикали.

Гл