ЕЕ ДНЕВНИК

Злюся Романова

ЕЕ ДНЕВНИК

Глава 1

БУЛАТ

Первый удар глухо входит.

Следом летит второй, ниже и тяжелее, цепи звенят над моей головой.

Мешок качается, возвращается, снова принимает кулак, а я уже не считаю ни вдохи, ни секунды, ни собственный пульс.

— Булат, спокойнее, брат, держи ритм!

— Какой, бля, ритм, Глеб? У меня сегодня весь оркестр сдох.

Он фыркает, коротко, почти незаметно.

В другой день я бы подхватил, но сейчас язык прилип к нёбу.

Во рту металл, в глазах пот, в груди что-то рвется наружу и требует не слов, а кости, крови, сопротивления.

Тело сжалось пружиной.

Я вбиваю кулак в мешок, разворачиваю плечо, слышу сухой скрип креплений.

Перед глазами вспыхивают обрывки, грязные, липкие, невозможные, и каждый новый выпад вгоняет их глубже под ребра.

Её кожа на фото.

Её волосы на чужой груди, чужие пальцы на её спине.

Рыдала потом у порога, смотрела снизу вверх, будто весь мир ошибся, а я должен был поверить.

Своими глазами видел.

Фото горели в памяти, не отпускали, лезли под веки.

Я найду его, заставлю посмотреть мне в лицо, а потом уже решу, сколько в нем останется живого.

Кулак снова врезается.

Не верю ни слезам, ни тихому голосу, ни дрожащим пальцам.

Её слова липли к коже ядом, а я стирал их движением, потом, болью, тупым гулом в костяшках.

Вокруг все провалилось.

Остался только свист дыхания, мокрая майка и кровь, стучащая в ушах.

Глеб что-то сказал сбоку, но голос дошел не сразу, будто он стоял за толстым стеклом.

— Спарринг? — предложил, стирая пот со лба.

Он уже держал лапы и смотрел так спокойно, будто видел меня насквозь.

— Только не снеси мне голову, а то Алёнка расстроится.

Я дернул уголком рта.

Получилось криво, но это все-таки было почти моей прежней улыбкой.

— Передам ей, что ты геройски пал за дружбу, бро, и не забудь попросить нормальные поминки.

Глеб хмыкнул без веселья.

Я резко кивнул, даже не глядя ему в глаза, потому что там могло оказаться слишком много понимания.

Ни слова. Только действие.

Мы надели защиту.

Перчатки хлопнули друг о друга, воздух стал плотнее, зал сузился до его рук.

И началось.

Я пошел вперед резко.

Прямой, хук, уход, снова прямой, и лапы принимали все, что я не мог сказать.

Глеб держал корпус, шагал назад, поправлял меня короткими командами, а между ними оставлял паузы, в которых я слышал собственный срыв.

— Дыши, дурная башка.

Я дернул плечом, ударил ниже, потом выше, почти потеряв дистанцию.

— Локоть прижми, чемпион дворовых трагедий, а то сейчас сам себе нос сломаешь.

Я бы рассмеялся раньше.

Раньше я бы ответил, что мой нос пережил и худшее, включая его борщ после корпоратива.

Теперь только выдохнул сквозь зубы и снова пошел вперед, пока ноги не стали ватными, а руки тяжелыми.

Последний удар вышел пустым.

Я остановился, уперся ладонями в колени и стал хватать воздух ртом.

Глеб опустил лапы, не подошел сразу, дал мне несколько секунд, хотя обычно уже пихнул бы плечом и обозвал артистом.

Под душем било ледяное.

Вода стекала по затылку, по шее, по забитым плечам и груди.

Она смывала пену, соль, кровь с рассеченной костяшки, но то, что сидело внутри, только сжалось плотнее.

Я стоял неподвижно.

Капли ползли по спине, задерживались у татуировки ниже пупка, сбегали по напряженному животу.

В кафеле отражался чужой мужик с тяжелым взглядом, хотя еще утром я умел улыбаться, спорить о кофе и подкалывать Глеба за его вечную серьезность.

Когда я вышел, стало тише.

Я растирал голову полотенцем, а Глеб уже сидел на лавке, одетый, собранный, слишком спокойный.

Он не полез сразу, не хлопнул по плечу, не сказал лишнего, только смотрел так, что от этого хотелось снова ударить по чему-нибудь.

— Что с тобой, Булат?

Я попытался усмехнуться.

Даже поднял бровь, будто сейчас выдам обычную глупость и все свернется в шутку.

— Да так, день не задался. Любимая женщина оказалась не совсем любимой и не совсем моей.

Глеб не улыбнулся.

И вот это, почему-то, добило сильнее, чем если бы он начал давить.

Все, что я только что запер под холодной водой, рвануло обратно, тяжелое, горячее, слепое.

— Отстань, Глеб.

— Сядь и скажи нормально, что случилось.

— Я сказал, отстань от меня!

Голос сорвался на рык.

Эхо ударилось о кафель, прокатилось по раздевалке и вернулось ко мне чужим, мерзким звуком.

Я увидел, как Глеб сжал губы, как пальцы у него дрогнули на краю лавки, но он не двинулся.

Пауза вышла длинной.

В ней было слишком много нашего общего прошлого, всех драк, ночных разговоров, дурных поездок и утреннего кофе после бессонных суток.

Я отвернулся первым, потому что иначе пришлось бы говорить, а слова сейчас могли разнести меня хуже любого удара.

— Прости, бро. Не сейчас.

Я схватил сумку.

Ремень впился в ладонь, полотенце соскользнуло на пол, но я не поднял его.

Дверь хлопнула за спиной, отрезая меня от душной раздевалки, от Глебова взгляда и от того вопроса, на который я сам боялся ответить.

******

Дверь спортзала захлопнулась за моей спиной с глухим стуком. Но ярость, что клокотала внутри, даже не думала утихать. Наоборот, она разрасталась, заполняя каждую клетку, требуя выхода. Ей нужно было топливо. Скорость. Движение. Что угодно, лишь бы не стоять на месте, не думать, не чувствовать.

Мой «Мерин» ждал у обочины — темный, хищный, молчаливый. Он всегда был готов принять меня любым: злым, разбитым, потерянным. Я запрыгнул в салон, и дверь захлопнулась с тем звуком, который я любил больше всего — глухим, надежным, обещающим защиту от всего мира.

Но не сегодня. Сегодня защиты не было. Сегодня я сам хотел быть опасностью.

Ключ повернулся в замке зажигания. Двигатель взревел.

Этот рык прокатился по телу, отдаваясь где-то в груди — там, где еще минуту назад пульсировала глухая, тяжелая боль. Я вдавил педаль в пол, и машина сорвалась с места, будто только и ждала этого приказа.

Город превратился в размытое полотно огней.

Фары встречных машин — белые вспышки. Фонари над головой — желтые росчерки. Светофоры, которые я пролетал на красный, сливались в одноцветное марево. Я рвал ночь на части, как клочья бумаги, нарушая все правила, которые только существуют в этом городе. Полосы, скорости, знаки — все смешалось в адский коктейль, и я пил его залпом, не чувствуя вкуса.

Гудки других водителей тонули в реве мотора. Они оставались где-то далеко, в другой реальности, где люди еще способны думать о безопасности, о правилах, о жизни. Моя реальность была другой. В ней остался только гул крови в ушах, только стук сердца, готового проломить ребра, только запах ее духов, который, казалось, въелся в кожу намертво.

Я был не просто человеком за рулем.

Я был бурей. Слепой и разрушительной. Ураганом, который вырвался на эти асфальтовые джунгли, чтобы сровнять их с землей. Чтобы смыть все, что напоминает о ней. Чтобы доказать себе, что я еще жив. Что во мне еще есть что-то, кроме этой выжженной пустоты внутри.

С шипом резины я замер у своего дома.

Тормознул резко, на грани — едва не влетел в бордюр. Двигатель заглох, и вместе с ним, казалось, остановилось все. Тишина, которая наступила следом, была громче любого рева. Она давила на уши, на виски, на грудную клетку.

Я вышел из машины, и ночной воздух ударил в лицо — прохладный, но не приносящий облегчения. В подъезде не стал ждать лифта. Взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени, сжигая последние остатки адреналина, которые еще бурлили в крови.

Дверь квартиры отворилась с глухим стуком.

Я влетел внутрь.

И застыл на пороге, будто наткнулся на невидимую стену.

Комната выглядела так, словно здесь пронеслась война.

Жалюзи, которые она так любила закрывать по утрам, чтобы солнечные лучи не мешали нам валяться в постели до обеда, были сорваны. Они висели кривым, уродливым жгутом. Все ее дурацкие безделушки — эти бесконечные сувенирчики, которые она тащила из каждой поездки, фарфоровые слоники, которых она коллекционировала с каким-то детским упорством, шкатулочки — все это было смято, разбито и вышвырнуто на пол. Стеклянная полка, где стояли ее любимые статуэтки, валялась вдребезги, и осколки хрустели под ногами.

А в самом центре этого разгрома, на столе, лежали они.

Конверт валялся рядом, смятый, с перекошенным краем. Без обратного адреса. Курьер привёз его в офис днём, пока я был на встрече. На белом листе внутри было всего несколько строк:

«Отель «Север». Номер 214. Вчера, с 16:40 до 18:10. Спроси у своей Агаты, где она была».

Я мог проверить. Один звонок, и администратор отеля подтвердил бы или опроверг эту дрянь. Я мог поднять камеры, пробить курьера, найти того, кто отправил конверт. Я ведь адвокат, мать его. Я привык не верить словам и копаться в фактах.

Но я смотрел не как адвокат. Как мужик, которому только что выдрали сердце и положили на стол рядом с этими снимками. И чем дольше я смотрел, тем меньше хотел правды. Мне хватило боли.

Фотографии стали доказательством.

Они были разложенные веером, будто для отчета. Чтобы не пропустил ни одной детали. Чтобы рассмотрел все до мелочей, до последней родинки, до последнего вздоха.

Лица почти не было видно: волосы, тень, чужое плечо, смазанный поворот головы, но мне этого хватило.

Тот же изгиб шеи. Те же тёмные волосы. Тот же тонкий браслет на запястье, который я сам купил Агате.

Я вцепился глазами в этот браслет сильнее, чем в её тело. Потому что тело ещё можно было объяснить светом, ракурсом, мерзкой похожестью. А браслет — нет.

Фотографии. Много фотографий. И на всех — она.

Агата.

Моя Агата.

Только уже не моя.

Она лежала на какой-то кровати — чужой, не нашей. Полностью голая. Раскинулась на каком-то мужике так же вольготно, как когда-то на мне. Ее мягкие короткие волосы, которые я так любил перебирать пальцами, веером рассыпались по его груди. Ее пухлые губы, которые я мог целовать часами, не в силах оторваться, были растянуты в нежной, томной улыбке. Той самой улыбке, которую я считал своей. Принадлежащей только мне.

Мягкие полушария ее груди прижимались к его телу. Я помнил, какие они на ощупь. Помнил, как она выдыхала, когда я касался их губами. Помнил каждую секунду, проведенную с ней.

Она всегда так засыпала после секса.

Сразу. Почти мгновенно. Будто кто-то щелкал выключателем, и свет гас. Ее дыхание становилось ровным, глубоким, тело расслаблялось, и она уплывала в сон, оставляя меня одного — сторожить ее покой, слушать, как бьется ее сердце, думать о том, как мне повезло.

После секса… со мной.

А теперь она засыпает так с другим. И этот другой, скорее всего, тоже лежит сейчас, смотрит в потолок и чувствует, как бьется ее сердце о его грудь. И думает, что это навсегда.

Память ударила под дых.

Коварная. Живая. Беспощадная.

Она не спрашивала разрешения. Она просто накрыла — с головой, с хрипом, с болью, от которой перехватило дыхание.

Я вспомнил, как она прильнула ко мне в последний раз. Вся нежная, горячая, пахнущая чем-то сладким и терпким одновременно. Ее кожа к моей коже — это было лучше любого наркотика. Ее смех — тихий, счастливый, уставший — прямо в мою шею, от которого по позвоночнику бежали мурашки.

«Булат…» — шептала она, водя пальцами по моим плечам, рисуя какие-то узоры, значение которых знала только она. «Булат, я так тебя люблю…»

А потом ее пальцы замирали. Дыхание становилось ровным. Щека прижималась к моей груди, и она уплывала. В страну снов, куда у меня не было пропуска.

Я лежал тогда с открытыми глазами. Смотрел в потолок, на игру теней от уличных фонарей. Слушал, как бьется ее сердце — ровно, спокойно, уверенно. Чувствовал, как ее тепло растекается по мне, заполняя все пустоты, которых у меня было так много до встречи с ней. И думал.

Думал о том, что это навсегда. Что я больше никогда не буду один. Что она — моя. Моя женщина. Моя жизнь. Мое все.

Как же я ошибался.

Фото на столе смотрели на меня. Улыбались мне. Насмехались надо мной. Каждый снимок был пощечиной. Каждая деталь — ножом в спину.

Я сжал кулаки до боли. Боль была нужна. Она отрезвляла. Не давала провалиться в ту черную дыру, которая разверзлась где-то в груди и грозила засосать целиком, без остатка.

И в этот момент…

Звонок в дверь.

Резкий и настойчивый.

Звонок повторился. Дольше. Громче. Требовательнее.

Я медленно обернулся.

В груди больше не было боли. Ее сменил гнев. Горячий, живой, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Он поднимался откуда-то изнутри, заполняя каждую клетку, вытесняя все остальное.

Я сжал кулаки. Костяшки побелели. Челюсть свело так, что зубы, кажется, сейчас раскрошатся в крошку.

Глазами, в которых еще плескалась буря я уставился на входную дверь.

Сейчас было не до воспоминаний.

Сейчас был только гнев.

Живой. Настоящий.

И он был готов снова сорваться с цепи.

Я рванул входную дверь, готовый в клочья разорвать любого бессмертного идиота, которому взбрело в голову явиться сюда сегодня. В мою личную преисподнюю. В тот момент, когда гнев еще не нашел выхода, когда адреналин плескался через край, требуя жертвы.

На пороге стояла…

Глава 2

БУЛАТ

На пороге стояла Лола.

Та же темная копна волос, что и у ее сестры-стервы. Те же скулы, тот же изгиб бровей. Только ядовито-зеленый разрез глаз — а у Агаты в них всегда плескалось тихое, теплое море, в котором я тонул с наслаждением. В этих же — болото. Тягучее, зеленая муть без дна. Ни тепла, ни света. Один сплошной вызов.

Наглая, вызывающая ухмылка кривила губы, накрашенные ядовитой розовой помадой. Ярко-розовый топ, едва прикрывающий грудь, оголял плоский живот с дурацким пирсингом в пупке — блестящая безделушка, как на корове. Узкие белые шорты впивались в упругую задницу, подчеркивая каждую линию, каждую складочку. Она вся была сплошным призывом. Ходячей провокацией. Вылитая сестра, только без того света, что был в Агате.

— Булат, — выдохнула она, и голос ее прозвучал сладко, приторно. — Я слышала... Агата...

— Какого хрена ты пришла?

Она не спросила разрешения. Она просто проскользнула в квартиру, протиснувшись между мной и косяком, выставив грудь вперед, будто это был пропуск.

Сумку она бросила на тумбу у входа. Из расстёгнутого кармана торчал угол тёмного блокнота с металлической застёжкой. Я машинально зацепился за него взглядом.

Лола заметила. Усмехнулась и одним пальцем толкнула блокнот глубже.

— Дневник, — сказала она легко. — Не смейся. Я люблю записывать важное. Люди забывают, кто им что сделал. А бумага — нет.

— Мстительная привычка.

— Полезная, — поправила она и посмотрела на фотографии на столе. — Особенно когда вокруг все делают вид, будто ничего не было.

От нее пахло чем-то приторно-сладким. После запаха Агаты, который всегда был легким, едва уловимым, от этой сладости мутило.

— Что у вас с Агатой случилось? — Лола обвела взглядом разгромленную комнату, но, кажется, её это ничуть не смутило. — Она в истерике, ревет, говорит, ты ее бросил!

— Не твое дело! — рявкнул я, чувствуя, как гнев снова закипает. — Спроси лучше у своей шлюхи сестры, чем она занималась, пока я спину гнул.

— Она молчит, — Лола пожала плечами. В этом жесте не было ни капли сочувствия к сестре. Только любопытство. — Ничего не рассказывает.

— Слушай, Лола, — я шагнул к ней, нависая скалой, загораживая свет. — Проваливай. Я не в настроении для пустой болтовни и семейных разборок.

— А я пришла не болтать, — она подняла на меня глаза, и в их зеленой глубине мелькнуло что-то хищное, голодное. — Я пришла пожалеть.

— Чего?!

Я обалдел настолько, что на секунду потерял дар речи. А потом меня прорвало. Диким, хриплым, почти нечеловеческим хохотом, который, кажется, испугал даже меня самого.

— Ты сама-то поняла, что ляпнула? — прорычал я сквозь смех, который резко оборвался, повиснув в воздухе тяжелым, нехорошим эхом. — Пожалеть? Меня? Ты в своем уме?

— Я всё поняла, Булатик, — она шагнула ближе. — Еще три месяца назад. Как впервые увидела тебя с Агатой. Я тогда уже поняла: ты не её. Ты должен быть моим.

Она придвинулась вплотную.

Я чувствовал жар ее тела сквозь тонкую ткань топа. Грудь уперлась в меня. Она начала медленно, нагло тереться, будто кошка об ногу хозяина, выпрашивая подачку. Глаза — два ядовитых изумруда — не отрывались от моих. В них плескалась похоть.

Расчет?

Желание доказать, что она лучше?

Что сможет получить то, что не смогла удержать сестра?

Вот же гадина. Такая же, как Агата. Обе из одного помета. Обе стервы. Только одна прикидывалась нежной и любящей, а эта даже не маскируется.

— Она тебя не стоит, Булат, — прошептала Лола, и ее пальцы скользнули по моей груди, царапнув ногтями ткань футболки. — Она дура. Не понимает, какое сокровище ей досталось. А я... Я всегда тебя хотела. С первого взгляда. Ты просто не замечал меня за её спиной.

Внутри все натянулось в тугую, дрожащую тетиву.

Ах ты ж шлюха. Решила, что на развалинах моей жизни можно устроить пикник? Прийти, раздвинуть ноги и получить то, чего желает? Та же самая гниль, что и у Агаты. Только Агата умело прятала ее под маской нежности, а эта даже не пытается.

Я втянул воздух носом — какая-то сладкая, приторная вонь. Противно. До тошноты. До желания вымыть руки.

— А ты, значит, стоишь меня? — ядовито выдохнул я ей в лицо, почти касаясь губами ее губ. — Думаешь, ты лучше?

— Булатик... — она медленно облизнула губы. — Я для тебя всё сделаю. Всё, что захочешь. Возьми меня. Ты не пожалеешь. Клянусь.

Тварь.

Что-то во мне оборвалось. Сорвалось с цепи.

Я рванул ее на себя — грубо, без предупреждения, так, что она вскрикнула, но в этом крике не было страха. Было торжество. Предвкушение.

Она начала тереться о меня сильнее, жарче, поскуливая, как сучка в течке. Ее грудь, эти дурацкие силиконовые полушария, которые она так старательно выставляла напоказ, вжималась в меня, ища ответа.

Ага, размечталась.

Я резко развернул ее спиной к себе, пригвоздил к стене. Ее руки уперлись, она прогнулась в пояснице, выставляя задницу — готовая, покорная, ждущая.

Она сама, с похабной готовностью, содрала с себя шорты, дернув их вниз. Топ полетел на пол — ярко-розовое пятно. Осталась в одних стрингах — узкая полоска ткани, впившаяся между ягодиц. Мокрая. Течет, сука.

Я не стал церемониться.

Не было во мне нежности. Не было желания ласкать, дразнить, доводить до исступления. Во мне была только ненависть. Черная, липкая, ядовитая. И я решил скормить её ей.

Я рванул стринги в сторону — ткань жалобно хрустнула, но выдержала, впилась в плоть. Встал сзади плотно, чувствуя жар ее тела, ее дрожь. Она ждала, извивалась.

— Булатик, — выдохнула она хрипло, — ну же...

Я вошел в нее резко. Без смазки, без подготовки. Вогнал всей длиной, наотмашь, разрывая, причиняя боль. Она вскрикнула — громко, с надрывом, но тут же застонала, выгибая спину еще сильнее, принимая глубже.

— Да... да... — шептала она, впуская меня в себя. — Еще... сильнее...

Я вбивался в нее с ненавистью, что копилась для Агаты. Каждый толчок был выстрелом. Каждое движение — желанием причинить боль, уничтожить, стереть. Не её. Себя. Свою дурацкую веру в любовь. Свою слепоту. Свою слабость.

Она попыталась повернуть голову, заглянуть мне в глаза. Я не дал. Схватил за затылок, вцепившись в темные волосы, пригвоздил лицом к стене.

— Не смотри, — прохрипел я. — Не хочу видеть твою рожу.

Темные волосы вздрагивали в такт ударам. Тело ходило ходуном, ударяясь о стену с глухим, ритмичным стуком. Она стонала — громко, откровенно, не стесняясь. Выкрикивала мое имя вперемешку с грязными просьбами.

А в глазах у меня стояла пелена.

Красная, мутная пелена ярости.

И сквозь нее я видел не Лолу. Видел Агату. Как она так же стонала. Так же шептала. Так же выгибалась, принимая меня в себя. Лгала. Каждым вздохом, каждым прикосновением, каждым «люблю».

Дрянь.

Я зажмурился, вбиваясь в чужое тело с остервенением зверя. Ненавижу. Ненавижу.

Еще удар. Еще. Глубже.

Чувствовал, как внутри закипает, поднимается откуда-то из самых недр. Тошнотворная, липкая волна, в которой смешалось все: гнев, боль, отчаяние, похоть.

Я выдернул в последний момент, выходя из нее рывком, и излил всю желчь на ее спину. Горячие, липкие струи стекали по пояснице, по ягодицам, смешиваясь с потом. Она вздрогнула, застонала.

Я отступил, чувствуя, как дрожат руки. Застегнул ширинку. Отвернулся.

Сзади слышалось ее тяжелое дыхание, всхлипы. Не знаю, кончила она или нет. Мне было плевать.

— Булат... — прошептала она хрипло. — Я... я хочу еще...

— Сама, — бросил я, не оборачиваясь.

Она, не говоря ни слова, зашлась в тихом хныканье. А потом до меня донеслись звуки — влажные, ритмичные. Ее пальцы скользнули туда, вниз, доводя себя до разрядки. Тишину комнаты разрывали лишь ее сдавленные стоны, переходящие в крик, и конвульсивные вздрагивания тела, которое билось в оргазме, упираясь лбом в холодную стену.

Я стоял спиной и смотрел на разбитые фото на столе. На улыбку Агаты. На её тело в чужих руках.

— Мы теперь вместе? — раздалось сзади, и руки Лолы обвили меня, прижимаясь горячей, влажной кожей.

Я скинул их. Как назойливую тварь. Как грязь, которую хочется смыть.

— Нет.

— Но как так, Булат? — в ее голосе прорезались слезы. Обида. Непонимание. — Мы же только что... Я думала...

— Думала? — я резко развернулся, впечатывая в нее взгляд, полный того самого гнева, который, казалось, только разгорелся сильнее. — Думала, раздвинула ноги, и мы сразу пара? Что, потрахалась со мной — и всё, ты моя женщина?

Она смотрела на меня огромными глазами, в которых плескалась боль пополам с обидой. Хлопала накрашенными ресницами, не в силах вымолвить ни слова.

— Всё, — отрезал я. — Вали.

Лола всхлипнула. Быстро, дрожащими руками, натянула шорты, подхватила с пола топ. У двери обернулась.

— Булатик... — прошептала она. — Ты звони... Если что... Я всегда...

Дверь захлопнулась за ней с тихим щелчком.

Я остался один.

В разгромленной квартире. Среди осколков безделушек Агаты. Среди фото ее счастья с другим. С запахом чужого тела на коже.

С ненавистью, которая, кажется, только что сожрала меня целиком.

Глава 3

БУЛАТ

Год спустя

Прошел год.

Двенадцать долбанных месяцев, а ее образ все так же врезан в мозг, как осколок.

Я ненавижу себя за эту слабость, за то, что до сих пор ловлю себя на том, что память внезапно воспроизводит ее лицо. То, как мы были счастливы. Жениться на ней хотел. Хорошо, что дело не дошло — носил бы теперь ветвистые рога.

Я не видел ее все это время и знать не хочу, где она. Вероятно, с тем козлом, что параллельно лазил на нее, пока она лежала подо мной и клялась в вечной любви.

Она пыталась звонить. Я кинул ее номер в черный список, но потом она начала названивать с чужих номеров. Голос дрожащий, слезы в голосе: «Булат, давай просто поговорим...» Я посылал ее, требовал исчезнуть. В конце концов, сменил номер. Вычеркнул. Как будто ее не было.

Чтобы не сойти с ума, я ушел в работу с головой. Собственная адвокатская контора стала моим спасением — она требовала всего меня без остатка. В первые месяцы здорово выручил Глеб.

Старший брат, у него и с финансами, и со связями полный порядок. Мне есть чему у него поучиться. Он, конечно, весь в своих семейных делах с Аленкой — или, как мы ее зовем, Заяц, — но время для меня нашел.

Вот кому реально повезло. Классная девчонка. Помню, как они с Ником чуть не поубивали друг друга из-за нее, но пара бутылок коньяка и серьезный разговор по душам все расставили по местам.

В личном плане я все четко расставил по полочкам: никаких отношений, только секс. Банально, но работает. Желающих — вагон и маленькая тележка. Но почему-то чаще всего в моей постели оказывается Лола.

Сначала я сам не признавался себе, зачем это делаю. Но со временем одержимость только усиливалась. Она — живое напоминание: такие же темные волнистые волосы, тот же изгиб шеи. Я владел ее жестко, без пощады, будто хотел выбить из нее дух, словно через нее наказывал Агату.

Вообще, я перестал видеть в них лица. Только спины. Без поцелуев, без слов. Мне не нужно было видеть их лица, слышать их стоны, терпеть притворные нежности. Отработала — свободна. Пришла другая.