Небо в твоих глазах

Его доброта и искренность ранили меня сейчас сильнее, чем вся злоба Никиты. Прямо здесь, в этом безлюдном коридоре, я могла бы всё закончить.

Сказать ему правду. Выложить, что ношу под сердцем племянника, который не нужен его брату.

Эта новость была бы подобна бомбе, способной окончательно разрушить и без того хрупкий мир в семье Страховых.

Я видела их – двух братьев, которые только что едва не сцепились в драке.

Принести Егору это известие – значило бы заставить его выбирать. Заставить его нести этот груз, стать соучастником тайны, которая выжжет его изнутри.

Он был слишком хорошим для такой грязи. Он этого не заслуживал.

Я резко вытерла слезы тыльной стороной ладони, собирая остатки воли.

– Ничего особенного, Егор, – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Просто... очередной раунд унижения. Очередное «пошла вон». Я, наверное, уже должна была к этому привыкнуть. Просто накрыло.

– Алён... – Егор смотрел на меня так, будто уже понял больше, чем я сказала, но не решался спросить. – Он мудак. Я же тебе говорил миллион раз, он не стоит твоих слез. Забудь про него. Не ходи за ним больше.

– Знаю, – прошептала я, поднимаясь на ватные, дрожащие ноги. – Всё знаю, Егор. Спасибо тебе... за то, что заступился. Пойдем отсюда, пожалуйста. Здесь слишком душно.

Глава 2

Никита

Достала.

Окончательно и бесповоротно достала эта Алёна с её вечными преследованиями, мокрыми глазами и попытками поговорить.

Будто я не говорил ей с самого начала, чётко и ясно: «Я не тот человек, с которым стоит связываться».

Она упрямо не слышала или слышала, но переворачивала всё так, будто я просто боюсь счастья, семьи и её великой любви.

Да не боюсь я. Мне это нахрен не сдалось.

Я не хочу серьёзных отношений, и на этом всё.

Не хочу ужинов по расписанию, сообщений «ты где?», обид в три ночи и этих разговоров с дрожью в голосе. И уж точно не собирался связываться с девчонкой, в которую по уши влюблён младший брат, но связался.

Красавчик, Никита Страхов. Сам себе яму выкопал, сам же теперь в ней и стою по колено.

У нас в семье из-за неё терки начались.

Егор смотрит на меня предателем, будто я у него последнюю игрушку отжал.

Глеб буравит взглядом и молчит так, что лучше бы уже врезал.

Булат ухмыляется, гад, будто сериал смотрит с лучшего места.

Зачем я вообще с ней связался?

Ах да, я тогда знатно набухался в клубе. Хотел вызвать такси, а в итоге набрал ей.

Как так вышло, хуй знает. Утром просыпаюсь, а на подушке её волосы. Светлые, мягкие, раскиданы по моей чёрной наволочке, будто она там прописалась.

И я понимаю: Никитос, ты вляпался.

Она проснулась, потянулась ко мне, шепнула это своё дурацкое «люблю» и так посмотрела, будто я уже поставил подпись под ипотекой, свадьбой и тремя детьми.

Меня переклинило. Не от нежности, нет. От злости. На себя, на неё, на эту идиотскую тишину рядом с ней.

Слишком уютно стало. Слишком по-настоящему.

А мне такого добра не надо.

Четыре недели мы были типа вместе.

Для меня это почти подвиг, почти семейная каторга с занавесками.

Она смеялась на моей кухне, пила кофе из моей чашки, ходила по квартире в моей футболке и делала вид, что всё это нормально. А я делал вид, что мне просто удобно.

Ну да, удобно. Еда на плите, чистые рубашки, тёплая девчонка рядом, никаких лишних поисков по клубам.

Удобно, мать его. Именно так я себе и объяснял.

А потом началось это «мы».

Наше будущее. Наш дом. Наши планы.

Я приходил домой, а она сидела на подоконнике с ноутбуком, ретушировала чужие фотографии и поднимала на меня глаза.

Голубые. Слишком открытые. Слишком честные для моей жизни и моего дерьмового характера.

Ненавижу её глаза.

Нельзя так смотреть на человека, который ничего тебе не обещал.

Хотя вот что смешно: в машине у меня до сих пор валяется её резинка для волос. Голубая, растянутая, с двумя светлыми волосками, зацепившимися за ткань.

Нашёл её под пассажирским сиденьем неделю назад. Хотел выбросить. Даже взял двумя пальцами, открыл окно на светофоре и уже почти швырнул.

Потом сзади какой-то умник посигналил, я послал его вслух, кинул резинку в бардачок и дал по газам.

Забыл, конечно. Просто забыл.

Она, кстати, правда была не такая, как остальные.

Смешная иногда. Упрямая. Наивная до зубовного скрежета.

Могла полчаса спорить из-за какой-то ерунды, а потом вдруг замолчать, подойти и положить ладонь мне на шею. Без слов.

Вот это бесило сильнее всего. Не истерики даже, не разговоры о любви, а такие моменты, где я почти начинал верить, что можно иначе.

Почти, но я не идиот.

Потом она приехала с чемоданом. У неё, видите ли, квартиру затопило, хозяева ремонт делать будут. Стоит на пороге, пальцы вцепились в ручку чемодана, губу кусает.

«Впусти ненадолго», говорит.

Я должен был сразу закрыть дверь. Сразу. Но впустил.

Потому что идиот.

Через пару дней квартира уже пахла её духами, на кухне стояла её чашка, в ванной висело розовое полотенце.

Она ждала меня дома. Сидела, готовила, спрашивала, ел ли я, устал ли, что случилось.

Честно?

Иногда это било под дых.

Не потому, что плохо. Потому что слишком близко.

Мне не нужна эта близость. Не нужна ответственность, которая подкрадывается тихо, без скандалов, через тарелку супа, постиранную футболку и её сонное лицо на моей подушке.

Я не мужик из рекламы семейного счастья. Я не буду играть в домик, пока она лепит из меня нормального человека.

Как же меня всё достало.

Достали взгляды Глеба.

Достало обиженное лицо Егора.

Достал Булат со своим вечным спокойствием, будто он один в этой семейке не влипает по самые уши.

И больше всего достала она, потому что даже после всего этого я до сих пор помню, где у неё родинка на плече и как она морщит нос, когда чай слишком горячий.

Вот это вообще лишнее. В моей голове ей делать нечего.

Я бросил её, потому что так было проще. Подвернулась девка, громкая, яркая, без разговоров о будущем.

С ней всё понятно: клуб, машина, смех, дверь захлопнулась, утром никто не смотрит так, будто у тебя внутри есть что-то хорошее. Вот это мне подходит. Так я себе сказал.

С Алёной не подходило ничего. С ней даже молчать было опасно.

Она плакала, звонила, ловила меня после пар. То орала, что ненавидит, то смотрела так, что хотелось сорваться и сказать что-нибудь нормальное.

Не говорил. Вместо этого бил туда, где больнее. Пусть уйдёт сама, пусть возненавидит, пусть наконец поймёт, что со мной ловить нечего.

А она не понимала.

Месяц ходила за мной по пятам. Молчала чаще, чем раньше. Потом выдала про беременность.

Неужели правда?

Мы же предохранялись или это её последняя попытка удержать меня?

Чёрт, я не знаю и не хочу знать.

Я достал телефон, открыл её чат. Пальцы сами набрали: «Сколько недель?»

Посмотрел на эти слова и почувствовал, как внутри что-то мерзко дёрнулось.

Не жалость. Нет.

Просто нормальная реакция нормального человека, наверное. Хотя какой из меня нормальный человек, смешно даже.

Стер.

Набрал другое: «Чтобы была вовремя. Не вздумай устраивать цирк».

Тоже стёр.

Экран погас, отразив мою рожу. Злой, уставший, будто загнанный в угол.

Охренеть можно.

Придётся брать ситуацию в свои руки. Отвезу её в клинику, оплачу всё, закроем вопрос без лишних разговоров.

Мне не нужен ребёнок.

Не нужна петля на шее.

Не нужна девчонка, которая умудрилась оставить в моей машине резинку для волос и в голове такую кашу, что хочется разбить телефон об стену.

******

Алёна

Белый внедорожник.

Он сиял под ярким солнцем, чистый до стерильного блеска.

Я стояла рядом, вжавшись в толстовку, и не могла согреть заледеневшие пальцы.

Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Никиты еще не было. Я посмотрела на часы.

Пара скоро закончится.

Сейчас он выйдет. Моя единственная, мучительная любовь.

Из здания института повалили студенты. И среди них – он. Как царь и бог в окружении свиты. Тут же Демид, как клоун, суетится, чушь какую-то несет.

– Здорово, красотуля! – хохотнул он, увидев меня. – А чего мы такие серьезные?

– Отвали, Демид, – буркнула я, глядя в асфальт.

– Да ладно тебе, не будь букой. Ну, бросил тебя парень... Другого найдешь. Посмотри перед собой! – он развел руки, предлагая «оценить товар лицом». Дебил.

– Пошел нахуй, – послышался резкий, как пощечина, голос Никиты. – Садись, – это уже прозвучало для меня. Без эмоций. Как команда собаке.

Дверь открылась, и я села.

В салоне пахло дорогим ароматизатором и... чужим парфюмом.

Терпким, наглым.

Так пахла та рыжая стерва, которая была с ним сегодня.

Неужели они и здесь трахались?

В этой машине?

В горле встал ком отвращения и жгучей обиды.

Ненавижу.

Ненавижу его, её… и себя.

Я смотрела в окно, стараясь дышать ровно, чтобы не расплакаться, не закричать.

Он не смотрел на меня.

Включил музыку – какой-то агрессивный рэп, который должен был заглушить саму возможность разговора, мое существование.

Город проплывал за стеклом размытым пятном.

Я видела отражение его сильных рук на руле, татуировка пламени выглядывала из-под рукава.

Эти руки... они столько раз касались меня. Жгли мою кожу, а сейчас пальцы Никиты лежали на руле ровно и спокойно.

Я знала, он ненавидел эту поездку.

Ненавидел меня за то, что я ее устроила, а я ненавидела себя за эту крошечную, уродливую, глупую надежду, что он посмотрит на меня и... передумает.

Скажет: «Стой. Давай все начнем сначала».

Но он лишь прибавил газу, будто хотел поскорее выбросить меня из своей жизни.

Клиника.

Платное отделение.

Холодное, безликое здание.

Он выключил двигатель. Звук щелчка ремня безопасности ударил по тишине.

– Пошли, – бросил он, не глядя, и вышел из машины.

Я поплелась за ним.

Скрип линолеума, едкий запах хлорки и лекарств.

Он говорил с администратором, его голос был ровным, деловым, как будто он заказывал услугу по чистке ковра.

Кабинет врача.

Женщина в белом халате, уставшее, безразличное лицо.

– Зайцева? – она посмотрела в документы, потом на меня. – Проходите.

Она задавала вопросы: дату последних месячных, регулярность цикла.

Никита стоял у стены, скрестив руки на груди, его лицо было каменной маской.

Я отвечала односложно, голос – чужой, провалившийся куда-то внутрь.

– За ширму. Ложитесь на кушетку. Сейчас сделаем УЗИ.

Холодный гель на животе. Датчик, скользящий по коже.

Я зажмурилась, стараясь не дышать, пытаясь стать невидимкой.

Врач водила датчиком, всматриваясь в монитор. Тишину нарушал только ровный гул аппарата.

И вдруг... другой звук. Частый, стремительный, отчаянный.

Маленькое сердцебиение внутри.

Тук-тук-тук-тук...

Врач чуть повернула монитор.

– Беременность маточная. Срок – шесть недель. Сердцебиение определяется.

Мир остановился, рассыпался и собрался заново вокруг этого звука.

Это был не абстрактный «ребенок».

Это была жизнь. Живая, настоящая.

Я встретилась взглядом с Никитой. В его глазах не было ни удивления, ни смятения. Только холодная, обжигающая ясность и... раздражение.

Он шагнул вперед.

– Мы хотим прервать. Какие документы подписать?

«Мы».

«Прервать».

– Нет... – вырвалось у меня, хрипло и безнадежно.

Он наклонился ко мне, его голос стал тихим, свистящим и безжалостным.

– Алена, не устраивай цирк, или ты решила так подловить меня?

Его глаза были ледяными щелями, в которых не осталось ничего человеческого.

– Я не буду растить какого-то случайного ребенка. Ты мне не нужна, и он мне не нужен. Поняла!

Я смотрела на него, а маленький, частый стук на мониторе все ещё бился в кабинете.

Никита говорил.

Врач молчала.

Аппарат гудел.

– Вытирайте гель и одевайтесь. – протянув мне салфетки сказала врач.

Я села, прижимая салфетку к животу.

– Что дальше? – спросил Никита.

Врач открыла файл на компьютере.

– Анализы. Общий анализ крови, коагулограмма, группа крови, резус-фактор, мазок. После результатов записываетесь на процедуру. Срок позволяет.

– Когда можно?

– Через три дня, при готовых анализах.

Она говорила спокойно. Ровно. Будто называла расписание приема.

– Решение принимаете вы, – добавила она. – Я оформлю направление.

Аборт был назначен через три дня, после сдачи всех необходимых анализов.

С Никитой мы «расстались» около здания клиники.

– В четверг я заеду за тобой, поняла? – он говорил, глядя куда-то поверх моей головы. – К этому времени подготовь все анализы. Не подведи меня.

Он развернулся, сел в машину и уехал, не оглянувшись ни разу.

Я брела, не разбирая дороги, уткнувшись взглядом в асфальт.

Дура.

Какая же я дура!

Как из всех мужчин на земле я могла влюбиться в такое ничтожество?

В эгоистичного, холодного ублюдка!

Солнце спряталось за тучи. Порывистый ветер рвал мои светлые волосы, хлестал по лицу.

Начал накрапывать дождь, который через час превратился в настоящий ливень.

День плавно перетек в вечер.

До дома оставалось недалеко, но каждый шаг давался с невероятным трудом.

И тут мимо на скорости проехала машина, окатив меня с головы до ног ледяной, грязной жижей.

Я замерла. Грязные потоки стекали по моему лицу, волосам и одежде.

Машина резко затормозила.

Я медленно, с ненавистью ко всему миру, повернула голову.

За темным стеклом внедорожника сидел…