Самосознание и прочие неприятности

Людмила Бешенцева

Самосознание и прочие неприятности

Глава 1

Книга — это сложный механизм, застывший во времени. Её герои снова и снова проходят один и тот же алгоритм, даже не подозревая, что движутся по чужой воле. Наверное, для кого-то это рай, заключённый в одной истории, а для кого-то — ад в другой. Но что случится, если герой вдруг обретёт самосознание? Интересно? Тогда внимайте.

Моё сознание пробудилось однажды ярким осенним днём, когда я, Пак Хва Су, стояла посреди королевского двора и отыгрывала карикатурную злодейку. Отыгрывала? Ну, я же актриса, как-никак, вот и приходится стараться. Лицо у меня специфичное — не сказать, чтобы красивое: строгие, резковатые черты, колючий взгляд карих глаз, доставшихся от матери, тонкие, будто сжатые в вечной усмешке губы. Идеальный образ злодейки, что уж там.

В тот день, стоя под прицелом кинокамер, вдруг всё поняла: я отыгрывала эту сцену не сто, даже не тысячу раз — гораздо больше. Миллионы знакомых кадров пронеслись перед глазами, наслаиваясь друг на друга, и на душе стало тошно. Моя роль — вновь пережить испытания, лишения, а в конце концов — нелепую смерть от рук прекрасной героини.

«Твою ж мать!» — пронеслось в мыслях. Играть роль расхотелось сразу. Стянув с головы тяжёлый убор, я поспешила в гримёрку, а переодевшись, направилась прямиком в ближайший бар.

Понимание обрушилось на меня, как ледяная волна: всё это время я любила какого-то мудака, задирала цветочек-незабудку, жила как последняя тварь — и всё это лишь задумка автора, чья фантазия была до уродливого плоской. Крепкий виски пряно скользнул в горло, и приятное тепло разлилось по желудку, в котором с утра и росинки не было. «Нефиг выбирать ужасное агентство для продвижения», — мысленно бросила я, с трудом поднялась, проплыла пару шагов и осела в объятиях красивого мужчины. Он, как-то слишком быстро поняв, кто перед ним, произнёс с неловкой вежливостью:

— Госпожа Пак.

Присмотревшись помутневшим взглядом, я сообразила, что передо мной — глава охраны главного героя, того самого, по кому сохла прежняя злодейка, то есть я. Мужчина был красив, но совсем не так, как главный герой. Тот был лощёным пижоном с гладкими блестящими волосами, всегда без щетины, с телом, будто вылепленным по лекалу, — принц, короче. Этот же, на чьих коленях я сейчас восседала, был другим — до мурашек, до дрожи. Под свитшотом цвета индиго угадывались узловатые вены и бугры мышц, ноги — боже, эти ноги! — в тёмных джинсах казались высеченными из камня. Я нервно сглотнула: девственница, ёлки-палки. У автора явно с головой был полный швах.

Теперь взгляд скользнул по лицу: светлые вьющиеся волосы, небрежно растрёпанные, будто он только что гнал на байке без шлема, лёгкая небритость цвета спелой пшеницы, глаза — чёрные, как безлунная ночь, затягивающие в бездну. Над губой белел небольшой шрам, давно заживший, но оставшийся едва заметной нитью.

Не долго думая, я осушила его бокал одним глотком, а затем, поддавшись внезапной дерзости, припала к его губам, настойчиво и требовательно, вливая остатки виски в его рот. Сначала мужчина опешил, даже отпрянул, но быстро сдался под напором — прижал меня к себе так крепко, что хрустнули рёбра, а в груди вспыхнул сладкий огонь.

В голове мелькнуло: «Ну вот, и на моей улице праздник будет!» — как вдруг до слуха донёсся странный треск. Я не сразу поняла, что происходит, а потом ощутила, как меня куда-то выдирают, вырывают из сцены, из книги, сопровождая это недовольным низким женским голосом:

— Ну что за бред! И в этой тоже! Чё хотят — то и делают!

Сознание погасло, но темнота длилась недолго. Когда я открыла глаза, передо мной был вовсе не привычный пейзаж Кореи с её поддельным реализмом, а розоватый потолок, расписанный замысловатыми вензелями, — они вились, как стебли диковинных цветов.

Я села в растерянности и ощутила небывалую лёгкость — тело казалось почти невесомым, будто сотканным из утреннего тумана. Учитывая мою прежнюю довольно элегантную женскую статность, это никак не вязалось с мироощущением. Пришлось встать и подойти к зеркалу, чтобы узреть в нём нечто до блевотного милое.

В отражении на меня смотрела девушка хрупкая, как моя противница из прошлой книги: дунешь — и сдует. Волосы теперь были пепельно-розовыми, мягкими завитками, словно сахарная вата, спускались аж до самой попы. Глаза — цвета фиалок, огромные, с поволокой, как у загнанного барашка. А сверху довершали образ два маленьких розовых ушка и такие же рожки-завитки — окончательно добили меня, я аж поперхнулась от возмущения. Тело облегало тонкое атласное платье, явно предназначенное для сна, — оно струилось, как вода. Раздражали ещё накладные ресницы, пухлые бантиком губы — даже наклеить такие невозможно, до чего ж кукольно!

«Мда...» — подумалось мне, когда в комнату влетели служанки и, не спрашивая, схватили под белы рученьки, понесли купать, причёсывать, наряжать, обращаясь ко мне сладко и вкрадчиво:

— Принцесса Аврииль, цветок империи, а ещё — Святая дочь.

Похоже, святость новой хозяйки тела появилась после получения метки — на спине горел голубоватым оттенком цветок неведомой орхидеи, которую в этом мире называли армиелой кудесной. Мда, фантазия автора этой книги была куда безумнее нашего.

Чтобы не выдать себя, я молчала, понимая: стоит открыть рот — и наступит фиаско. Зато улыбалась, как сладкая ванильная дурочка, всем, кто попадался на глаза.

Переселилась я сюда как раз к своей помолвке — об этом узнала при появлении жениха Аргаяла, мужчины с длинными голубыми волосами и белыми крыльями, словно у ангела, сошедшего с витража. Юнец был тощ как доска, и сам больше походил на девушку в мужском костюме. Сердце моё с тоской кольнуло: ведь ещё недавно я сжимала в руках шикарного качка, мечтая о бурной ночи, о том, чтобы воплотить все свои самые смелые фантазии.

Подавив грусть, я улыбнулась женишку, даже подала ему руку, и мы прошли в зал для танца. Повезло, что тело следовало танцу само, — оно помнило каждое па, я же просто страдала. Не будет мне теперь куриных ножек, пивка, секса с телохранителем. Вздох, сорвавшийся с губ, привлёк внимание жениха, но он не успел задать свой вопрос: на дворец напали, и меня, конечно, потащили в убежище.

По пути какой-то бугай саданул меня по черепушке — и в очередной раз сознание сказало «чао», помахав ручкой. Похоже, это любимое клише автора: трагичная потеря сознания. Ну и пусть, покемарю пока, — решила я, пока меня волоком, как мешок с мусором, тащил дракон в свой драконий замок. Серьёзно, ну что за манеры?

Глава 2

Могучий дракон в облике человека стоял у дверей собственной спальни, ощущая глухую, вязкую опустошённость. Он знал: ему суждено переступить порог, войти в покои, где его уже ждала прекрасная заложница. Помнил, как в самый первый раз она покорила его робостью, влажным блеском слёз, дрожью в тонких пальцах. Её беспомощность рождала в нём первобытное желание обладать, давить, ломать — и от этого по коже бежали мурашки сладострастия. Наверное, те дни были лучшими в жизни великого дракона Оракунда, властителя Тёмной обители, того, кого страшились народы и славили низшие расы, шепча его имя в своих молитвах и проклятиях.

Жизнь била ключом, кипела лавой в жилах, а потом — его настигло осознание. Этот мир — лишь фикция, созданная богами для их скучающей утехи. В тот самый миг, когда в тысячный раз он терзал свою беззащитную жертву, интерес угас, будто пламя, в которое плеснули холодной водой. Следом мир окрасился в два банальных цвета — чёрный и белый, без полутонов, без жизни.

Даже познав истину, мужчина оставался верен сценарию, как верный пёс своему хозяину. Он понимал свою роль, боялся нарушить её — вдруг боги разгневаются и сотрут его в пыль, как и не бывало?

Глубокий вздох — и глыба выше двух метров тяжело шагнула в спальню. Оракунд опустился на ложе, устланное мягкими шкурами, и уставился на свой трофей после очередного набега. Розовые рожки, трогательные кудряшки, почти кукольное лицо — он уже не помнил их цвета, не скучал по этому тусклому отголоску памяти. Цепь звякнула, натянувшись до звона, и он произнёс безучастно, словно читал давно заученную молитву:

— Вот и снова ты здесь, принцесса.

*********

Я проснулась от тяжёлых шагов, от которых даже каменный пол подрагивал, а следом до моих блевотно-розовых ушей донёсся голос захватчика — гортанно-низкий, обволакивающий, будто тёплая смола. Ощутив на запястьях холодные наручники, я даже с нервной сладостью подумала: «Мама дорогая, ну не БДСМ ли?» Сердце в предвкушении сжалось, но банальная реальность быстро отрезвила.

Во-первых, этот гад схватил меня за цепь и поднял над полом, так что запястья пронзила острая боль. Во-вторых, по лицу скользнул коготь — острый, длинный, он царапнул нежную кожу, оставляя за собой едва заметный алый след.

Я невольно представила, как на это отреагировала бы прежняя хозяйка тела — и меня замутило. Поэтому, распахнув свои недобрые глаза, буркнула первое, что пришло в голову. Всё-таки моё величество — заслуженная актриса Кореи, не абы кто:

— Поставил меня на пол, быстро! Пока я тебе глазёнки не повыцарапала!

Он замер, явно ошарашенный, а я уставилась на него с любопытством. Мужчина был роскошным, до дрожи. Под два метра ростом, тело — гора мышц, переплетённых жилами, как корни векового дуба, цвета пряного какао с корицей. Глаза горели глубоким индиго, холодным и пронзительным, словно звёздное небо в лютый мороз. Волосы коротко выбриты на висках, сверху были собраны в тугие косы, что спускались до середины бедра, — тяжёлые, тёмные, как вороново крыло. Довершали образ живые огненные татуировки, перетекающие по коже, словно расплавленная лава, пульсирующие в такт сердцу. Одежды почти не было: набедренная повязка и кожаный нагрудник, не скрывающий ничего.

«У-ля-ля...» — пронеслось в голове.

Пока дракон от удивления мялся, я уже командовала:

— Опустил моё сиятельство на пол. Живо!

И, о чудо, он послушался. Осторожно спустил меня на тёплый каменный пол, даже наручники расцепил бережно, спросив поражённо:

— Ты не похожа на принцессу. Кто ты?

— Ну как бы тебе сказать... Меня в вашу книгу закинуло. Ещё и в это розовое чудо. Поможешь мне?

Я разминала плечи после грубоватого переноса по воздуху, а взгляд мой упал на могучие рога нового знакомого — выгнутые, угольно-чёрные, с едва заметным узором, будто вырезанные древним мастером. Засмотревшись, я бездумно привстала на носочки и потянулась к ним. Увидев мою попытку, мужчина с лёгкостью опустился на колени, склонив голову.

Рога оказались горячими, живыми, даже пульсировали — как будто под твёрдой поверхностью билось пламя. Я провела пальцами от основания до самых кончиков, чувствуя подушечками их бархатистую гладкость, и лишь потом заметила, как великий дракон алеет от смущения. Багровый румянец разлился по его щекам, коснулся даже ушей.

Понимая, что перехожу границы, я отступила и оглядела себя. Платье было безнадёжно помято, выглядело хуже тряпки. Вздохнув, спросила похитителя:

— Эй, ты случаем не знаешь, можно ли мне в другое тело вселиться? В этом, честно, блевать тянет.

Мужчина снова поднялся, возвышаясь над моим маленьким овечьим тельцем, и внезапно представился:

— Меня, кстати, не «эй» зовут. Имя мне — Оракунда, я правитель драконов. Переселиться не смогу помочь, но ты — в теле Святой. Попробуй представить нужный образ и воплоти его своей силой.

Послушавшись правителя драконов (как там его? Ой, да ладно, буду звать Орак), я решила опробовать способ. Прикрыла глаза и представила себя в той роли, где играла небожительницу — в довольно откровенном наряде. Длинные, иссиня-чёрные волосы, угольные глаза (тогда с линзами намучилась), грудь — пышная, бёдра — сочные, под одеждой было столько накладок, что мама не горюй.

Магия потекла по жилам, горячая и щекочущая, а тело послушно менялось. Рост вытянулся, в нужных местах появились желанные формы, розовый сменился на глубокий, бархатный чёрный. Я даже рога себе придумала — изящные, как у древней богини, чтобы на фоне других не выделяться.

Когда открыла глаза, даже не взглянув на поражённого мужчину, подошла к зеркалу. Оценила форму: хаори, распахнутое так, что открывался прекрасный вид на грудь и на ноги — пурпурно-алого цвета с золотыми украшениями, что горели, как солнечные блики, вторя жёлтому сиянию комнаты.

— Уже лучше, — заключила я и наконец повернулась к гиганту.

В его глазах плескался искренний, первобытный восторг. И тогда до меня дошла простая истина закоренелой девственницы: не перепало с одним — соблазним другого. Тем более что бугорок под набедренной повязкой впечатлял до глубины души.

Ух, не сомневаясь ни минуты, я подошла к самцу, провела пальцами по мощному прессу, считая кубики — один, два, три, четыре... — и, приподнявшись на цыпочки, пригласила к поцелую. Когда великий дракон уловил посыл, он наклонился, подхватил меня за талию, поднимая, словно пушинку. Губы его — горячие, влажные — накрыли мои, а язык, шершавый и длинный, как у ящерицы или змеи, скользнул внутрь, обвиваясь с моим, призывая к танцу.

Голова закружилась моментально, сердце забилось где-то в горле, и казалось — вот оно, счастье, лежит на ладони, бери и кушай.

Но куда там!

Снова послышался треск бумаги, будто кто-то яростно перелистывал страницы, и меня потянуло в неизвестность. Удивительно, но мужичка я прихватила с собой — возможно, против его воли.

— Это же был мой любимый момент! — раздался уже знакомый низкий женский голос, полный возмущения.

Яркий свет ослепил, сознание погасло, и в тишине остался лишь мой несчастный вопль:

— Кайфоломщица фигова!

Глава 3

Я снова плыла в неге отрешённости и бытия, думая о малом. Честно говоря, хотелось пожрать — плотненько так, и желательно фастфуд. В своём родном мире перед переносом я пила без закусона, в роли принцессы-барашки собиралась на бал с голоду, и именно сейчас мою скромную натуру обуял голод — и не только сексуальный.

Открыв ясны глазоньки, я огляделась и поняла: нахожусь в пещере — или храме, вырубленном в гроте. Свет сочился из крошечных окон под самым потолком, а вот входа не наблюдалось. Тело моё было облачено в древние одеяния с азиатским узором — значит, это могло означать лишь одно: да здравствуют небожители и самосовершенствующиеся! Зная основной наклон сюжета, я осилила позу лотоса, чтобы ощутить энергию, но желудку было глубоко плевать на моё просветление — он призывно урчал, требуя немедленной жертвы.

Конечно, совсем скоро мне всё это наскучило, и я ласково позвала драконюку — вдруг он тут, голубчик:

— Властитель драконов! Как там тебя... Орак? Ау! Ты здесь?

Меня даже кольнуло чувство одиночества — мерзенько так, как иголка под ноготь, — когда от выступа в гроте донёсся голос мужчины моей мечты. На радостях я рванула туда, да так и замерла, ибо не было там моего мужекамня под два метра. На янтарном алтаре лежал лишь меч — красивый, чёрный, с отблесками багрового, словно в его лезвии дремало пламя. От него-то и шёл голос Орака, произнесённый с явным офигением:

— Ты, конечно, говорила про попадание, но почему я — меч?!

— Ну так это фэнтезя в стиле уся, ты, видать, атрибут либо героини, либо злодейки. Не бойся, я ж с тобой!

— Легче не стало, — буркнул меч. — Холодновато как-то, будто голым стою на скале снежной вершины.

— Ща согреем! — рапортовала я, схватив меч и прижав к себе — в ножнах что лежали рядом, конечно, я ж не самоубийца.

Стоило мне сжать товарища в сладострастных объятиях, как в голову ворвались воспоминания владелицы тела. Звали прекрасную деву клана Демонов Ориксия — гадина та ещё. Чтобы получить эссенцию Снежного Инь, она перебила целый клан, не пощадив ни женщин, ни детей. А теперь её заперли здесь, дабы она впитала эссенцию — или умерла, захлебнувшись собственным ядом.

«Ну вот, я снова злодейка. Похоже, это лучше, чем страдать в роли аморфной героини», — заключила я и сразу прекратила объятия с мечом. Ибо надо было впитать эссенцию, благо воспоминания подсказали как.

Процесс поглощения оказался мерзким, но необходимым. Из меня вышла целая лужа зловонной чёрной жижи — она сочилась сквозь поры, оставляя на коже липкий, пахнущий серой налёт. Тут-то и пригодился родник в пещере: вода в нём была хрустальной, холодной, и каждое прикосновение её казалось поцелуем льда.

В отражении водной глади мне открылся новый облик. Серебряные длинные волосы струились по плечам, словно лунный свет, застывший в прядях. Лицо — аккуратное, хоть и немного стервозное: острые скулы, манящие сочные губы цвета коралла, глаза абсолютно чёрные, как сама ночь, как бездна, в которой тонут звёзды. Тело досталось тоже неплохое: широкие плечи, узкая талия, сильные бёдра — и грудь, что надо, упругая и высокая.

— Эх, и опять всё зазря пропадает! — буркнула я недовольно, окунувшись в сласть горного ручья.

Переодевшись в запасной комплект — тёмный ханьфу с серебряной вышивкой, — я направилась к выходу, забросив меч за спину. Благо выпустили меня сразу, без лишних вопросов. Товарищу я прошептала: «Не отсвечивай, мало ли чего — вдруг только ты в этой книге единственный говорящий меч?»

Шире дале, крутим педали. По возвращении меня сразу потащили к отцу — высокому, худощавому мужчине в одеянии цвета воронова крыла. Он стоял у трона, сложив руки за спиной, и его пронзительный взгляд, казалось, прожигал дыры в стенах. Возможно, прошлая хозяйка и боялась папеньку, мне же было на это по фигу.

Оттого, улыбнувшись во все зубехи, я поклонилась, спросив наигранно вежливо:

— Зачем вы звали меня, отец?

У мужчины от этих слов, кажись, сердце прихватило. Он вмиг оказался рядом, сжал мои руки в своих сухих горячих ладонях, и голос его зазвучал мягко, с любовью, которой я в нём прежде не замечала:

— Доченька, пташка моя... Ты больше не желаешь меня «папенькой» называть? Прости, что был строг — это всё совет клана, их чёрные языки. Но как только ты докажешь силу крови, я смогу объявить любимую дочурку наследницей.

Так-так, поворот на тридцать градусов — или все девяносто? Обняв мужчину, я смягчила тон, прощебетав по-идиотски ласково:

— Ну что вы, папенька, я не в обиде. Просто устала, да и спать тянет. Давайте поговорим завтра на свежую голову.

— Конечно, иди ложись спать, малышка, — ответил старикан, и я ускользнула от него в родные покои.

Благо слуга, что вёл меня, оказался на редкость болтливым — болтливым до жути.

— Госпожа, завтра вас ждёт битва со старшим братом, господином Риксюмоном, — шептал он, когда мы сворачивали в длинный коридор, уставленный мерцающими свечами. — Прошу вас, не сдерживайтесь! Он и его прихвостни всегда вас обижали, как младшую, третировали и смеялись за спиной. Пусть ваша мать была из Светлой фракции, но она обладала драгоценным телом Инь — и вы унаследовали её силу, даже если клан молчит об этом.

Я слушала его подбадривания в пол-уха, периодически зевая и прикрываясь раскрытым веером алого цвета, украшенным золотыми драконами. Но желудок мой напоминал о себе с каждой минутой всё настойчивее, и когда слуга наконец поклонился и исчез за дверью, я вздохнула с облегчением — и с голодным урчанием, способным разбудить мертвеца от векового сна.

В покоях, к моей великой радости, обнаружился низкий столик, уставленный яствами: парящий рис в фарфоровых пиалах, мясо в пряном соусе, маринованные овощи, нежные рисовые лепёшки и кувшин с чем-то ароматным, напоминающим сливовое вино. Я набросилась на еду с такой яростью, будто меня не кормили тысячу лет — хотя, если честно, так оно и было наверное.

— Ты бы поосторожнее, — раздался из-за спины ворчливый голос меча. — Я хоть и железный, но даже мне противно смотреть, как ты жуёшь с такой страстью. Захлебнёшься в слюнях — кто тогда меня носить будет? Опять в какой-нибудь алтарь положат, пыль глотать...

— Ой, заткнись, — пробормотала я с набитым ртом, откусывая очередной кусок мяса, сочного и тающего на языке. — Не ной, Орак. Ты теперь меч, а мечи, между прочим, не едят. Так что терпи и любуйся на мою буйную трапезу, это единственное шоу, которое я тебе могу предложить.

— Представленин называется «Гиена с голодного острова», — проворчал он обиженно, но я уже не слушала.

Когда с едой было покончено, я рухнула на ложе, устланное мягкими шкурами, но тут же вскрикнула — меч упёрся прямо в позвоночник. Орак буркнул еле слышно, хрипло и с достоинством оскорблённого дракона:

— Задушишь же!

Конечно, я спасла своего соратника от собственной спины, положив его рядом, укрыв нас обоих тёплым одеялом с вышитыми драконами. Понимая, что засыпаю от усталости, я провалилась в вязкую темноту, в надежде, что завтрашний день будет лёгким и простым... Да куда там.

Глава 4

Просыпаться не хотелось — я чувствовала это всем нутром, каждой уставшей клеткой, вот только мой меч явно был с этим не согласен. Он бубнил, ворчал, ныл, пока я пыталась удержаться на грани сна:

— Попаданка, попаданка, вставай давай! Солнце уже в зените, а ты дрыхнешь, как сурок в зимней спячке!

— Да у меня ж имя есть, попаданка да попаданка! — буркнула я, не открывая глаз, и лениво перевернулась на бок, лицом к говорящему клинку. — Хоть бы раз по имени позвал!

— Ну уж извини, — огрызнулся меч с детской обидой в голосе, — имени ты своего мне так и не назвала. Я ж не заклинатель, чтобы угадывать и мысли читать не умею!

— А ведь точно... — я приоткрыла один глаз и уставилась на чёрное лезвие, лежащее рядом на расшитой подушке.

Резко сев, я ощутила, как поясницу пронзила острая боль — похоже, в этом мире о пилатесе и не слыхивали, а ложе, хоть и шикарное, было явно рассчитано на древних воинов с каменными спинами. Посмотрев на свою «железяку», я отвесила церемонный поклон, как истинная кореянка перед старшим:

— Прости уж, запамятовала совсем. Я — Пак Хва Су. Будем знакомы, Орак.

— Так уж и быть, — молвил могучий дракон, и по его лезвию прошёл умилительно-розовый отлив — от основания до самого кончика, словно закатное солнце коснулось стали.

Пальчики мои сами потянулись к горячей на ощупь поверхности: металл пульсировал, дышал, даже обжигал, но боль была сладкой, манящей. От моего прикосновения и нежного поглаживания Орак ругнулся на неизвестном наречии — гортанном, древнем, — откашлялся, и лишь потом попросил слишком сиплым, надтреснутым голосом:

— Пак Хва Су... не могла бы ты меня не трогать без предупреждения?!

— Оу, — протянула я, не убирая руки, и коварная улыбка расползлась по моему лицу, как масло по горячему хлебу. — Можно не так официально, зови просто Хвасу. А с предупреждением можно трогать?

Бедный повелитель драконов не имел конечностей, не мог сбежать или увернуться — и в данный момент мой меч выглядел настоящей мышкой, загнанной в угол, а я чувствовала себя кошечкой в стадии охоты. Пальчики мои прошлись вдоль лезвия до самой рукояти, обхватили её, сжав нежно, почти ласково. Сталь так и переливалась цветами — от багрового до фиолетового, от фиолетового до глубинного чёрного. Не сдержавшись, я даже чмокнула ленточку, свисающую с рукояти — своеобразное украшение, что тоже было его частью, живое и трепетное.

От моей приставучести Орак взвыл — низко, протяжно, и хотел было повысить голос, как вдруг переливы на лезвии прекратились, а до моего слуха донеслось едва слышным шепотом:

— У нас гости. Аура незнакомая. Чужая.

— Поняла, — ответила я, мгновенно встряхнувшись и отбрасывая игривость.

Используя магию, оставшуюся мне от барашки — тонкую, тягучую, словно шёлковая нить, — я придала себе свежий и сияющий вид: волосы серебряным водопадом уложила за спину, платье тёмно-синее с золотой вышивкой расправила, глаза сделала бездонными и холодными. Меч в ножны за спину — и я распахнула двери сама, без помощи слуг.

На пороге, нагло ухмыляясь, стоял молодой мужчина — высокий, тощий, с бледной кожей и жидкими волосами, собранными в высокий хвост. Его женоподобное лицо, острое и длинное, было перекошено в насмешливой гримасе, а за спиной топтались двое прихвостней — таких же тощих, с глазами-бусинками, готовых ловить каждое его слово.

— Сестрица, — пропел он слащаво, кланяясь с преувеличенной учтивостью. — Риксюмон приветствует тебя в этот чудесный день. Как спалось? Не мучили кошмары? Говорят, тем, кто впитал эссенцию Снежного Янь, снятся чудовищные сны...

— Риксюмон, — перебила я, холодно улыбнувшись, и в следующее мгновение мой кулак встретился с его носом.

Хрустнуло громко, сочно, и братец отлетел на пару шагов, схватившись за лицо. Из-под пальцев тонкой струйкой потекла кровь — алая, густая, пачкающая его белоснежный ханьфу.

— Это за стоемную морду, — бросила я, проходя мимо него, не удостоив и взглядом. Теперь — прочь с дороги, я голодна.