Чистилище

— Зачем? — спросил он.

— Потому что ты не был там ни разу. Потому что это часть тебя. Я хочу увидеть эту часть.

— Это тяжело.

— Я знаю. Но я хочу. Я хочу понять до конца.

— Ты не обязана.

— Обязана. Я твоя жена. Я должна знать, с чем ты живешь.Он долго молчал. Потом сказал:

— Хорошо. Поедем.

Они поехали в субботу. Сына оставили у соседки, пенсионерки Нины Петровны, которая любила мальчика и поила его чаем с баранками. Анна села за руль. Он не водил после катастрофы — боялся скорости, боялся резких движений, боялся, что мир снова перевернется. Анна вела спокойно, не лихачила, и он смотрел на дорогу, на леса, на поля, на серое сентябрьское небо.

Мемориал находился в трехстах километрах от города. На месте падения основного корпуса самолета. Там, где был лес, осталась проплешина — земля, выжженная керосином, долго не зарастала. Потом посадили деревья заново. Построили стену с именами. Поставили скамейки. Сделали дорожку из белого гравия.

Они приехали в полдень. Машина встала на пустой парковке — только один старый «Форд» стоял в углу, припорошенный пылью. Солнце спряталось за облаками, стало холодно. Они вышли. Анна взяла его за руку.

Мемориал был простым. Длинная стена из серого камня, на ней — фамилии, вырезанные лазером, ровные, безликие. Романов М.А. — это мать, Марина и Алексей — они все были Романовы. Рядом — Романова Д.А. Даша. Пять букв. Вся жизнь — пять букв на сером камне.

Он стоял и смотрел. Он думал, что заплачет. Не заплакал. Слезы высохли, как и тогда. Только сухость в горле и тяжесть в груди, которая была всегда.

Анна читала имена. Их было много — Ивановы, Петровы, Сидоровы, Кузнецовы. Целые семьи. Дети, которым было по три, по пять, по семь лет. Старики, которые летели к внукам. Студенты, которые возвращались с каникул. Командировочные в серых костюмах. Бортпроводницы с накрашенными губами.

— Их сто восемьдесят восемь, — прошептала Анна.

— Да.

— А ты — сто восемьдесят девятый.

— Я сто восемьдесят девятый, — повторил он.Она отпустила его руку и пошла вдоль стены. Он остался стоять. И в этот момент услышал шаги по гравию.

Он обернулся. По дорожке шла женщина. Лет пятидесяти, в черном пальто, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Она шла прямо, не глядя по сторонам, как человек, который знает дорогу наизусть. В одной руке она держала цветы — белые гвоздики. В другой — небольшой камень.

Он узнал ее. Не лицо — лицо он видел впервые. Он узнал походку, напряженную, ломкую, как у птицы со сломанным крылом. Он узнал взгляд — направленный внутрь, туда, где горит незатухающий огонь. Это была мать. Какая-то мать. Может быть, мать того солдата Саши. Может быть, мать студентки из двенадцатого ряда. Может быть, мать Леночки.

Женщина подошла к стене, положила гвоздики в нишу, постояла, прижав ладонь к камню. Потом обернулась и увидела его.

Мир замер. Он увидел, как расширились ее зрачки. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих камень. Как дрогнули губы, беззвучно произнося какое-то имя. Она узнала его. Несмотря на сбритую бороду, несмотря на семь лет. Она узнала его так же, как он узнал ее — по чему-то, что невозможно скрыть. По печати, которая стоит на всех, кто был там.

— Ты, — сказала она. Голос был хриплый, низкий. — Ты пришел.

Он молчал. Анна обернулась, увидела женщину, шагнула было к нему.

— Семь лет, — сказала женщина. — Семь лет ты прятался. А теперь пришел. Зачем? Цветочки положить? Память почтить?

Она пошла к нему. Медленно, шаг за шагом, сжимая камень. Камень был небольшой, серый, с острыми краями — такие лежат на обочинах дорог.