Полная версия
— Алло?
— Мам, это я, — сказал Глеб, и голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней.
— Глебушка? Что-то случилось? Ты поздно звонишь.
На часах было начало десятого. Для матери, живущей по режиму, это была почти ночь. Он знал, что разбудил её, но ничего не мог с собой поделать.
— Слушай, мам… — Он замолчал, подбирая слова. — Помнишь, мы жили на Прядильной, когда я маленький был?
— Ну как не помнить? Конечно, помню. А что такое?
— Ты меня гулять водила на Соляную. Там ещё двор с атлантами, помнишь? Дом двенадцать дробь пять.
В трубке повисла пауза. Такая долгая, что Глеб подумал, не оборвалась ли связь. Он слышал только слабое потрескивание и дыхание матери.
— Мам?
— Помню, — сказала она наконец. — Помню тот дом. Только зачем ты про него вспомнил? Хоронить его давно пора, а не ремонтировать. Он гнилой насквозь.
— Мам, — Глеб набрал воздуха, — со мной, когда я маленький был, во дворе том случай был. Я от тебя отбежал и к подъезду подошёл. Там мужик какой-то стоял, в брезентовой куртке. Высокий такой, сутулый. Он на меня смотрел долго, а потом ушёл. Ты тогда говорила, что никого не было. Мол, привиделось. Помнишь такое?
Снова пауза. На этот раз она была тяжелее, гуще. Мать дышала в трубку часто и прерывисто, словно ей не хватало воздуха. Глеб ждал.
— Не было, — отрезала она. — Я тебе уже говорила: не было там никого. Ты в арку забежал, а там темно было, ты и испугался. Детское воображение. Выдумал.
— А фотография? — вдруг спросил Глеб, сам не понимая, зачем. — У нас была фотография, где я маленький, в ушанке, на фоне кирпичной стены? С кем-то ещё?
— Какая фотография? — в голосе матери послышалась неприкрытая тревога. — Нет у нас таких фотографий. У тебя жар, Глеб? Ты заболел? Чего спрашиваешь всякое на ночь глядя?
— Со мной всё в порядке, мам. Просто вспомнил. Ладно, спи. Завтра перезвоню.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Материнский страх, её слишком быстрый, резкий ответ — всё это только подтвердило его подозрения. Она что-то знала или догадывалась. И это знание пугало её не меньше, чем его самого.
Он долго сидел в темноте, глядя на телефон. Потом встал, подошёл к шкафу и выдвинул нижний ящик — тот самый, в котором хранилось всё, что было связано с прошлым и что он редко доставал. Старые альбомы, конверты с письмами, коробочки с мелочами. Он вывалил содержимое на кровать и начал перебирать.
Вот альбом с чёрно-белыми снимками — мать молодая, отец с орденскими колодками на пиджаке, совсем незнакомые люди. Вот он сам, дошкольник, в матроске, на фоне моря. Вот первый класс, букет гладиолусов. Вот они с отцом на рыбалке — та самая, которую отец потом порвал. Глеб держал в руках две половинки, склеенные пожелтевшим скотчем. На снимке отец улыбался, обнимая его за плечи, и лицо у него было ещё не изношенное, живое. Глеб сглотнул.
Он перебирал фотографию за фотографией, с нарастающим чувством нереальности происходящего. Ни на одной не было того кадра. Ни на одной не мелькнула знакомая кирпичная стена двора на Соляной. Но было другое. Среди пачки старых, слипшихся фотографий он нашёл одну, которая заставила его сердце пропустить удар.
Снимок был сделан явно в том самом дворе. Он, Глеб, лет семи, стоит возле куста сирени и смеётся, глядя в объектив. На заднем плане — часть фасада с атлантами, часть арки. И у самого края кадра, сбоку, видна фигура. Высокий мужчина в брезентовой куртке, который как раз уходит, повернувшись вполоборота. Лица не разобрать — оно смазано, словно человек двигался слишком быстро для выдержки фотоаппарата. Но поза, сутулость плеч, сама куртка — всё это было ему знакомо до боли. Он держал фотографию дрожащими пальцами, вглядываясь в смазанный силуэт, и чувствовал, как холодная игла страха входит в позвоночник.
Значит, всё-таки был. Был тот самый "дядька". Мать врала или забыла — но сейчас это не имело значения. Важно было другое: тень, попавшая на снимок, была не просто случайным прохожим. В ней чувствовалась намеренность, словно она пришла именно за ним.
Глеб отложил снимок и потёр виски. Голова гудела, как после удара. Он попытался вспомнить тот день в деталях. Синь неба, запах мокрой сирени, шершавая поверхность кирпича. И тихий голос, который он тогда услышал. Или ему показалось, что услышал? "Не бойся. Ты ещё вернёшься". Нет, это уже фантазия, достроенная взрослым разумом. Или нет?
Он подошёл к окну и распахнул его, впуская сырой ночной воздух. Дождь кончился, но небо висело низкое, бурое, подсвеченное огнями города. Где-то далеко пролаяла собака. Глеб стоял и смотрел в пустоту, пытаясь собрать мысли воедино.
Кто такой этот человек? Почему он оказался на фотографии, которой не должно быть? И главное — почему он, Глеб, нашёл её там, в подземном склепе, среди забытых вещей? И ключ… Ключ с буквой "Г" — его инициал. Но может ли это означать что-то иное? "Г" — Глеб? Или "Г" — Гость?
Наутро он не пошёл на работу. Впервые за много лет позвонил в ЖЭК и сказался больным. Зинаида, диспетчер, хмыкнула в трубку, но ничего не сказала. Глеб оделся и отправился в городской архив.
Архив располагался в старом кирпичном здании с узкими окнами и массивными дубовыми дверьми, которые открывались с протяжным скрипом. Внутри пахло бумагой, клеем и временем — тем самым запахом, который он почувствовал там, внизу. Только здесь он был суше, но не менее густ. Служительница, сухая старуха в вязаной шали, подозрительно посмотрела на Глеба поверх очков, но когда он объяснил, что ищет сведения по дому двенадцать дробь пять по улице Соляной, она лишь поджала губы и ушла в глубину стеллажных лабиринтов.
Вернулась она через полчаса, неся в руках две толстые папки с пожелтевшими завязками.
— Вот, — сказала она, кладя их на стол. — Что нашлось. Дом-то старый, купеческий. Потом коммуналки, потом расселили. Материалов мало. Читайте здесь, выносить не дам.
Глеб сел за длинный, изрезанный чернилами стол и открыл первую папку. Там лежали пожелтевшие газетные вырезки, машинописные листы, планы этажей. Он начал перебирать их, вчитываясь в выцветшие строки.
Сначала шла обычная история: дом построен в 1870-х годах купцом второй гильдии Платоном Саввичем Зотовым, который занимался скупкой и перепродажей антиквариата. Зотов был человеком замкнутым, держал в доме странные вещи, выписывал книги из-за границы. Соседи его не любили, поговаривали, что он сносится с тёмными силами. В 1893 году Зотов исчез. Просто исчез — вышел из дома и не вернулся. Полиция искала, но не нашла ни тела, ни следов. Дом отошёл наследникам, которые вскоре тоже начали пропадать один за другим. К началу века в доме осталась лишь старая экономка, которая ютилась в дворницкой и бормотала что-то о "подземном ходе" и "склепе".
Дальше — пробел. Революция, национализация, уплотнение. Дом стал коммунальным, в подвале оборудовали бомбоубежище во время войны, а после — склады и технические помещения. Но и в советское время с домом творилось неладное. В 1950-х годах в подвале пропали двое рабочих, ремонтировавших трубы. В 1968-м исчезла женщина, жившая на первом этаже — её искали, но не нашли, заявление списали на бытовую ссору. В 1983-м, когда Глеб был ещё ребёнком, в подвале нашли мёртвого мужчину — он умер от сердечного приступа, но на лице его застыла гримаса такого ужаса, что видавшие виды врачи скорой отказывались смотреть.
Глеб читал эти строчки, и по спине его бежали мурашки. Значит, он не первый, кто столкнулся с тем, что скрыто под домом. Но он, кажется, зашёл дальше других. Или его впустили намеренно?
Он оторвался от бумаг и потёр уставшие глаза. Старуха за своим столом вязала, не обращая на него внимания. Глеб перевернул ещё несколько страниц и наткнулся на рукописный лист, вложенный отдельно. Почерк был старый, с наклоном влево, чернила выцвели до коричневого. Это оказалось письмо, адресованное некоему "господину Зотову" и датированное 1891 годом. Глеб с трудом разобрал текст:
"Платон Саввич, драгоценный мой! Посылаю Вам тот самый предмет, о коем мы давеча толковали. Добыт он в развалинах старого монастыря, что у Чёртова городища. Старцы тамошние сказывали, что ключ сей — от врат, кои ни в одну стену не вставлены, а ведут туда, куда человеку ходу нет. Истинно говорю: от греха подальше выбросьте его. Или храните, но помните: каждые врата требуют платы. А плата та — не злато и не серебро, а то, что человеку дороже жизни. Ваш покорный слуга, Иннокентий Ребров".
Глеб перечитал письмо трижды. Ключ. "Ключ сей — от врат, кои ни в одну стену не вставлены". Он машинально полез в карман и нащупал холодный металл. Неужели тот самый? Неужели этот ключ пролежал в недрах земли больше ста лет, чтобы попасть к нему в руки? И что значит "каждые врата требуют платы"?
Он вспомнил коробки с его именем. Вспомнил первую — коллекцию спичечных этикеток, которые выбросила мать. Вторую — письма, которые он не отправил. Третью — пустую, где лежал только этот ключ. Может быть, плата уже взята? Может быть, все эти потерянные вещи, все эти забытые моменты — не просто хлам, а частицы души, которые он невольно отдал, сам того не зная?
К горлу подкатила тошнота. Глеб захлопнул папку, извинился перед служительницей и вышел на улицу, глотая сырой воздух. Солнце так и не появилось, небо по-прежнему было обложено серыми, набухающими дождём облаками. Он стоял на крыльце архива, сжимая в кармане ключ, и понимал, что выбора у него нет. Он должен вернуться туда. Должен найти ту дверь, к которой подходит этот ключ. Иначе этот холодный кусок металла будет жечь его руку до конца дней.
Весь оставшийся день он провёл в лихорадочных приготовлениях. Купил в хозяйственном магазине новый фонарь, большой, с мощной лампой и запасными батареями. Достал из кладовки моток верёвки, альпинисткий карабин — память о недолгом увлечении горным туризмом в юности. Проверил старый армейский нож, который всегда лежал в ящике с инструментами. Сложил всё в рюкзак, туда же сунул флягу с водой, кусок хлеба, пачку сигарет. В карман куртки положил ту самую старую фотографию, где он смеётся у куста, а на заднем плане тает тень.
Он знал, что делает глупость. Знал, что, возможно, не вернётся. Но где-то в глубине души крепло странное, почти забытое чувство: чувство правоты, необходимости. Словно кто-то, сидевший внутри него все эти годы, наконец проснулся и требовал правды. Он должен узнать, кем был тот человек. Должен понять, что скрывается за зелёным туманом.
Ближе к вечеру, когда сумерки уже начали сгущаться, Глеб вышел из дома. Снова накрапывал дождь, мелкий и холодный. Улицы пустели, редкие прохожие спешили по домам, пряча лица в воротники. Он шёл к дому на Соляной тем же маршрутом, что и вчера, и каждый шаг отзывался в груди тяжёлым, гулким эхом. Город вокруг него словно выцветал, терял краски, становился похож на старую фотографию. Даже звуки — шум машин, голоса — сделались глуше, будто он погружался на дно колодца.
Дверь подъезда была приоткрыта. Табличка с номером дома покосилась и держалась на одном гвозде. Глеб вошёл внутрь. Лампочка под потолком тускло освещала облупленные стены, усеянные надписями, которые он не стал читать. Он сразу направился к двери в подвал. Она была закрыта, но не заперта — ручка поддалась легко, с уже знакомым визгом. Из проёма пахнуло сыростью, плесенью и тем самым сладковатым душком, от которого его передёрнуло.
Он зажёг новый фонарь. Луч ударил ровным, белым светом, намного ярче старого армейского. Ступени, уходящие вниз, выглядели так же, как вчера: стёртые, в трещинах, запорошённые пылью. Глеб начал спуск, и с каждым шагом тишина вокруг него уплотнялась. Исчезли звуки города, исчез шум дождя — остался только стук его сердца и далёкое, ритмичное капанье воды.
Он спустился в тот самый зал, залитый чёрной водой. Сегодня воды было меньше, или ему показалось. Луч фонаря метнулся по стенам, выхватывая груды хлама, ржавые трубы и тёмный зев пролома, который он вчера оставил. Пролом был на месте. Но когда Глеб подошёл ближе, он заметил, что края его изменились: острые кромки камней словно оплавились, стали гладкими, и проём затянула тонкая, полупрозрачная плёнка, похожая на слюду или застывший желатин. Она мерцала в свете фонаря зеленоватыми искрами и казалась живой.
Глеб остановился, не доходя нескольких шагов. Внутри всё сжалось от страха, но он заставил себя подойти. Протянул руку и прикоснулся к плёнке. Она была холодной и податливой, как резина. Сквозь неё смутно угадывались очертания того бесконечного пространства — стеллажи, уходящие в туман.
И вдруг он услышал звук. Тихий, едва различимый, но явственный. Кто-то пел. Или, скорее, напевал — глухой, низкий голос, доносящийся из-за плёнки. Мелодия была простой и жуткой одновременно, похожей на заупокойную песнь, слова которой невозможно разобрать. Глеб отшатнулся, но тут же снова шагнул вперёд. Страх боролся с любопытством и тем непонятным зовом, который он ощущал с прошлого раза. Повинуясь порыву, он достал из кармана ключ и, не отдавая себе отчёта, приложил его к плёнке.
Эффект был мгновенным. Плёнка зашипела, пошла пузырями и разошлась в стороны, словно живая ткань, расступающаяся перед скальпелем. Проём открылся, и в лицо Глебу ударила волна сухого, морозного воздуха, пахнущего старой бумагой и нафталином. Пение сделалось громче, а затем резко оборвалось, оставив после себя звенящую тишину.
Он шагнул внутрь.
На этот раз пространство встретило его иначе. В прошлый раз здесь царил сумрак и относительный порядок. Теперь же казалось, что всё вокруг пришло в движение. Стеллажи, раньше стоявшие ровными рядами, теперь изгибались, пересекались под немыслимыми углами, образуя нечто вроде гигантского лабиринта. С верхних полок свешивались какие-то тряпки, ленты, обрывки кружев. Пол был усыпан мелочами: пуговицами, монетами, сломанными карандашами, стеклянными шариками. При каждом шаге они хрустели под ногами, и звук этот разносился далеко вокруг.
Глеб шёл медленно, освещая путь фонарём. Он старался запоминать приметы, но это было бесполезно: лабиринт менялся на глазах. Проход, который секунду назад был открыт, вдруг перегораживался упавшей полкой или грудой чемоданов. Словно само пространство не хотело пускать его дальше.
Он миновал уже знакомые зоны. Вот стеллаж с ключами — на этот раз их, кажется, стало больше. Вот гора очков, в которых отражался свет фонаря сотнями слепых искр. Вот дамские сумочки, из которых высыпалось содержимое: потускневшие зеркальца, губные гармошки, старые флаконы из-под духов. Запах стоял сложный, многослойный, как в антикварной лавке, но под ним всё явственнее проступал другой — тяжёлый, животный, мускусный запах присутствия.
Внезапно он вышел к небольшой площадке, которую не видел в прошлый раз. Посреди неё стоял высокий, до самого свода, стеллаж, сплошь уставленный старыми, облезлыми зеркалами. Их были десятки — в резных рамах, овальные, прямоугольные, с утраченной амальгамой. Глеб подошёл ближе, и в одном из них увидел своё отражение. Лицо его было бледным, с заострившимися чертами, под глазами залегли тени. Но что-то было не так. Отражение двигалось с едва заметной задержкой. Он поднял руку — отражение повторило жест, но на долю секунды позже, словно тот, в зазеркалье, колебался.
Глеб отпрянул, и в этот момент из глубины зеркала на него глянуло другое лицо. Старческое, морщинистое, с проваленным ртом. Оно мелькнуло и исчезло, оставив его отражение вновь одиноким. Сердце заколотилось где-то в горле. Он попятился, выставив перед собой фонарь, как оружие, и тут услышал голос. Тот самый, что пел. Только теперь он не пел, а говорил. Слова звучали глухо, но разборчиво, и доносились они откуда-то из-за зеркал.
— Не ищи то, что потеряно. Ищи то, что было украдено.
Глеб замер. Голос показался ему знакомым, но он не мог вспомнить, где слышал его раньше. Хрипловатый, низкий, с пришепётыванием на свистящих звуках.
— Кто здесь? — крикнул он в темноту. Голос сорвался, получился сиплым и жалким.
Ответом было молчание. Только эхо прокатилось под сводами и замерло где-то вдали. Затем в тишине раздались шаги. Медленные, тяжёлые, размеренные. Они приближались из глубины лабиринта, и вместе с ними усиливался мускусный запах. Глеб инстинктивно попятился, ища укрытие, но вокруг были только стеллажи. Он метнулся за ближайший, заставленный грудами книг и перевязанных бечёвкой папок, и замер, гася фонарь.
В полной темноте шаги звучали ещё страшнее. Они приближались, и вместе с ними слышалось шуршание, словно по полу волокли что-то тяжёлое. Глеб затаил дыхание, вжавшись спиной в холодное дерево. Запах стал почти невыносимым — смесь мускуса, гнилой плоти и мокрой шерсти.
Из-за поворота показался свет. Не электрический, а мертвенный, зеленоватый, исходивший откуда-то изнутри приближающейся фигуры. Глеб увидел край тени, упавшей на стеллаж напротив. Тень была огромна, непропорционально высока, и двигалась она рывками, словно у существа не всё в порядке с суставами. Через мгновение в поле зрения показалось и само существо.
Это был человек. Во всяком случае, когда-то был человеком. Теперь же это была высокая, сутулая фигура, замотанная в лохмотья, сквозь которые просвечивала мертвенно-бледная, обтягивающая кости кожа. На голове существа сидел не то капюшон, не то просто мешковина, скрывающая лицо. Из-под неё выбивались длинные седые патлы. Тварь остановилась в нескольких метрах от того места, где прятался Глеб, и медленно повела головой из стороны в сторону. Она принюхивалась. Длинные, костистые пальцы сжимали большой холщовый мешок, которым она волочила по полу. Мешок был чем-то наполнен и глухо стучал о камень.
Глеб не дышал. Он смотрел, как существо стоит, не двигаясь, и чувствовал, как немеют ноги. Вдруг тварь опустилась на одно колено и стала рыться в груде вещей на полу, поднося их к лицу, затянутому мешковиной. Она перебирала предметы с какой-то жуткой нежностью, словно сортировала их. Потом отбросила что-то в сторону, развернулась и двинулась обратно, вглубь лабиринта.
Глеб ждал, пока шаги стихнут совсем, и только тогда позволил себе выдохнуть и включить фонарь. Луч дрожал в его руке. Он понял, что перед ним был Хранитель. Или, может быть, всего лишь один из слуг этого места. Оно было обитаемо, и это меняло всё.
Он вышел из укрытия и осмотрел место, где рылось существо. Там лежала куча отброшенных вещей. Среди них Глеб увидел знакомый предмет: плюшевого медведя с одной пуговицей. Второй глаз всё ещё отсутствовал. Существо его выбросило — значит, оно не искало медведя. Оно искало что-то другое. Или кого-то.
В голове у Глеба зашумело. Он вспомнил слова голоса: "Ищи то, что было украдено". Что украдено? И кем? Он обвёл лучом пространство вокруг. Стеллажи, казалось, сдвинулись ещё теснее, теперь проходы образовывали подобие спирали, сходящейся к центру. Ведомый интуицией, он пошёл по этой спирали, минуя завалы старых газет, поломанных механизмов, стопок одежды, пока не упёрся в массивную стену из тёмного камня. В стене была дверь. Высокая, обитая железными полосами, без ручки, но с замочной скважиной, расположенной точно посередине.
Дверь была старинная, кованая, вся в разводах ржавчины, но замок выглядел так, будто им пользовались недавно. Над скважиной виднелась вырезанная в металле буква "Г". Точно такая же, как на ключе.
Глеб стоял перед дверью, чувствуя, как внутри всё холодеет. Это оно. Та самая дверь, для которой предназначен ключ. Врата, которые ни в одну стену не вставлены, но ведут туда, куда человеку хода нет. Он достал ключ из кармана. Металл стал ещё холоднее, почти обжигал пальцы. Дрожащей рукой он вставил ключ в скважину. Тот вошёл идеально, без малейшего сопротивления, словно замок ждал его сто лет.
Глеб помедлил. В голове пронеслась мысль о том, что будет дальше. Может быть, там его ждёт разгадка? Или погибель? Он вспомнил письмо старого антиквара: "Каждые врата требуют платы. А плата та — не злато и не серебро, а то, что человеку дороже жизни". Что он уже отдал? Детство? Память? Саму возможность другой жизни?
Трясущейся рукой он повернул ключ. Замок щёлкнул гулко, металлически, и звук этот разнёсся под сводами кладбища, многократно отражённый стеллажами. Дверь дрогнула и начала медленно, без скрипа, открываться внутрь. Из проёма хлынул мягкий, золотистый свет — такой неуместный здесь, в царстве теней. Пахнуло теплом, деревом, мастикой для пола и чем-то неуловимо знакомым — запахом дома.
Глеб вошёл, прищурившись. И замер на пороге, не в силах пошевелиться.
Перед ним была комната. Его комната. Та самая, из детства, которую он помнил до мельчайших деталей, но не видел уже тридцать с лишним лет. Желтоватые обои с цветочным рисунком. Старый дубовый шкаф с оторванной ручкой. Кровать с металлической сеткой, застеленная лоскутным одеялом, которое шила бабушка. Деревянный пол, крашенный коричневой краской, с протёртой дорожкой коврика. На подоконнике — герань в горшке. За окном — серое небо и ветки тополя.
В центре комнаты, на кровати, сидел мальчик. Лет семи, в старой пижаме в горошек. Он держал в руках книгу, но не читал, а смотрел прямо на Глеба. Лицо его было спокойно и серьёзно, не по-детски. Это был он сам. Глеб Калинин в том возрасте, когда всё это началось.
Мальчик улыбнулся — печально и понимающе.
— Ты вернулся, — сказал он тихим, звонким голосом. — Я знал, что ты придёшь.
Глеб стоял, не в силах вымолвить ни слова. Язык присох к нёбу. Перед глазами всё поплыло.
— Ты потерял меня, — продолжал мальчик. — Тогда, во дворе. Ты не обернулся, а я остался здесь. И ждал.
В этот миг дверь за спиной Глеба захлопнулась с оглушительным грохотом. Он обернулся, но увидел уже не дверь, а глухую стену с теми же обоями в цветочек. Ключ исчез из замка, словно его и не было.
— Теперь мы вместе, — сказал мальчик. — И отсюда нет выхода.
Глеб прижался спиной к стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Золотистый свет в комнате начал тускнеть, и за окном, где раньше были ветки тополя, теперь клубился зелёный туман.
Глава 3. Тот, кто остался ждать
Стена, ещё мгновение назад бывшая дверью, холодила спину даже сквозь куртку. Глеб прижимался к ней затылком, лопатками, ладонями, словно надеялся продавить, раствориться в штукатурке, выпасть обратно — в серый, промозглый, но понятный мир. Но стена была глуха и неподвижна, как надгробная плита.
Мальчик на кровати сидел всё в той же позе, поджав под себя ноги. Книга, которую он держал в руках — старая, с потрескавшимся коленкоровым переплётом, — была закрыта. Он отложил её на одеяло и теперь просто смотрел на Глеба. Взгляд его, спокойный и прозрачный, был страшнее любой гримасы. Так смотрят не дети — так смотрят существа, прожившие слишком долгую жизнь в слишком тесной оболочке.
— Откуда ты знал, что я приду? — спросил Глеб, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся из глубины колодца.
— Я всегда знал, — ответил мальчик. — Ты забыл, а я помнил. Здесь по-другому нельзя. Здесь вообще ничего не забывается.
Он говорил без интонации, ровно, как заученный урок. И от этой ровности у Глеба мороз продрал по коже. Он отлепился от стены и сделал шаг к центру комнаты. Пол скрипнул — точно так же, как скрипел когда-то в детстве, когда он по ночам прокрадывался на кухню за печеньем. Каждая половица имела свой голос: вот эта, у окна, поскрипывала выше, та, у шкафа, ниже. Он помнил их все. Помнил так, словно только вчера бегал здесь босиком.
— Это ведь не по-настоящему, — сказал Глеб, сам не веря своим словам. — Это… фантом. Обман.
— А что такое "по-настоящему"? — спросил мальчик. Он наклонил голову к плечу, совсем как делал сам Глеб в детстве, когда о чём-то сосредоточенно думал. — То, что снаружи, — там, где дождь и ржавчина? Там тоже всё не по-настоящему. Там люди теряют вещи, теряют друг друга, теряют себя. И никто не замечает. А здесь — всё, что потеряно. Здесь оно становится настоящим. Ты разве не понял?
Глеб осмотрелся. Комната была точна до мельчайших деталей. Вот трещина на потолке в форме змеи — он боялся её в детстве, накрывался одеялом с головой, чтобы не видеть. Вот царапина на подоконнике, оставленная ножом, когда он пытался вырезать кораблик из деревяшки. Вот пятно от пролитого вишнёвого сока на ковре — мама так и не смогла его оттереть. Всё это было настоящим. Слишком настоящим.
— Где мы? — спросил он. — Это часть того… Кладбища?
— Конечно, — мальчик спрыгнул с кровати. Он был бос, и ступни его бесшумно ступали по половицам. — Ты же сам меня оставил. Там, во дворе. Ты боялся, а я нет. Ты подошёл к тому дядьке и вдруг испугался. Развернулся и убежал к маме. А я остался с ним.
Глеб слушал, и кровь стыла в жилах. Он помнил тот момент. Вернее, не помнил, а только смутно ощущал, как провал в памяти. Синь неба, мокрая сирень, высокая фигура, выходящая из арки. И вдруг — резкий, панический страх, удар сердца, бег. Он бежал к матери, не оглядываясь. А тот, другой, остался стоять. И не просто стоять. Он остался навсегда.
