Тот, кто видит долги

— Если еще раз встретите, — сказал Марек, — не разговаривайте. И мне позвоните.

Он вышел на тусклую серую улицу и остановился у гаражей.

У Веры кто-то долг снял. Здесь, судя по всему, было наоборот — кто-то его заводил, как заводят часы, которых никто не просил заводить. Смысла во всём этом по-прежнему не было. Только теперь стало ясно: нити две, и они идут рядом, почти вплотную. Мареку это не нравилось.

Второй раз с ним связались на следующий день, в троллейбусе. Женщина, немолодая, из тех, что привыкли отдавать приказы и не ждать.

— Приезжайте сегодня, — сказала она. — Не завтра. У нас беда с внуком.

Дела с детьми Марек не любил. Такие звонки почти всегда означали самое плохое. Он записал адрес и сошёл на ближайшей остановке.

Опять другой конец города. Дождь, который лил второй день. Ряд старых сталинок, высокие потолки, лепнина по карнизам, всё как полагается. Дверь открыла сама хозяйка — сухая, прямая старуха, которой можно было дать все семьдесят. Одета в темное.

Где-то в глубине квартиры кто-то всхлипывал. Глухо и безнадежно, будто плачет уже давно и не может остановиться.

— Проходите, — сказала старуха. — Я Нина Львовна. Сын с невесткой там, будут мешать — не обращайте внимания. Слушайте меня.

На диване сидела женщина лет сорока, лицо опухшее от слёз. Рядом стоял мужчина, спиной к ней, лицом к окну.

А на стуле у окна сидел ребенок, завернутый в плед. Мальчик лет десяти. Он не двигался, только грудь поднималась и опускалась. Глаза были открыты. А мальчика в них не было.

— Гриша, — сказала мать и снова заплакала. — Гришенька.

Марек сел на стул напротив кресла. Мальчик был холодным на ощупь, тело — жёсткое, будто сведённое судорогой. Марек взял его тонкое запястье. Пульс бился сильно, но вся рука уже онемела.

Такой долг у ребёнка Марек видел нечасто.

— Что он занял? — спросил Марек, не оборачиваясь.

— Мы не знаем, — быстро сказала мать. — Он ничего не мог, он же ребенок, он...

— Он занял ум, — сказала Нина Львовна ровно. — Я знаю, потому что я слышала, как он просил. Он думал, я сплю. В школе травили, что тупой, что двоечник. Он попросил, чтобы стать умным. На одну контрольную. Чтобы они замолчали.

Мать зарыдала в голос. Отец у окна не шевелился.

Нить была короткая и мерзкая на вид. Мальчик занял на час чужой разум — взрослый, чей-то очень умный. Теперь Сила забирала плату. С детьми так бывает: они не понимают, сколько берут, и берут через край. Сила вытягивала его собственный разум до дна, оставляя тело, дыхание и пустоту.

— Сколько у нас времени? — спросила Нина Львовна.

— Мало, — сказал Марек. — День, может, два. Потом заберет все.

— Сделайте что-нибудь. — Мать упала на колени рядом. — Я заплачу, сколько угодно, все продам. Спасите его.

Марек молчал. Он смотрел на нить и думал.

Форму платы можно было изменить. Марек мог попросить Силу заменить долг — оставить мальчику разум, а взамен забрать что-то другое. Но у такой замены была своя цена, и сам мальчик заплатить её уже не мог — его почти не осталось в комнате. Значит, платить должен был кто-то из своих. Своим собственным разумом. А чьим именно — решать не Мареку.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он и встал, чтобы видеть всех троих. — Мальчику вернуть все как было нельзя. Долг есть, его платят. Что я могу. Я могу попросить, чтобы забрали не весь ум, а половину. Он останется тихим, медленным, будет говорить с трудом, считать не сможет. Но он будет. Будет вас узнавать, будет Гриша. Не тот, но Гриша.

— Да, — выдохнула мать. — Да, только чтоб узнавал.

— Это еще не все. — Марек говорил жестко, чтобы дошло. — За то, чтобы поменять форму, надо доплатить. Мальчик не может, он пустой. Значит, платит кто-то из вас. Своим. Не деньгами. Сила возьмет годы жизни у того, кто согласится. Не знаю сколько, она сама решит. Может пять, может пятнадцать. И берет она их не потом, а сразу, вы просто однажды не проснетесь раньше срока и не поймете, что оплатили. Вот это вы решайте между собой. Я подожду на кухне.

Он вышел из комнаты, сел в коридоре у окна и стал ждать. За стеной началось то, что он слышал уже сотни раз и так и не смог к этому привыкнуть.

Мать кричала, что отдаст всё, все свои годы, до последнего. Отец впервые подал голос — сказал, что так нельзя, что у них ещё маленькая дочь и матери нужно быть рядом, растить её. Старуха молчала. Один раз сказала что-то тихо — и все замолчали.

Марек не расслышал слов. Но когда он вернулся, на коленях рядом с мальчиком стояла Нина Львовна и держала его за руку.

— Я, — сказала она. — Мне семьдесят три. Мне не жалко. Берите с меня.

Марек кивнул. Он не пытался их переубедить. Чьим разумом платить — решает семья, не он.

Он взял руку мальчика, потом руку старухи.

Потянулся к Силе — и замер.

На нити мальчика была метка. Слабая, едва заметная, но была. Кто-то уже смотрел на этот долг. Кто-то был здесь раньше Марека — тронул нить, но ничего не забрал и ничего не передал, будто протянул руку и не решился взять. Узел, которым метят такие места, был завязан знакомой рукой. Тем же почерком, что и на кухне у Веры.

Марек замер на секунду. Только на секунду.

Кто-то стоял рядом с этим мальчиком раньше него. Смотрел — и не сделал ничего, кроме как уйти. Зачем смотреть, если не помогаешь? Зачем ходить по чужим долгам, трогать их — и не забирать?

Он заставил себя приступить к работе. Мальчик был важнее этих вопросов.

Марек предложил Силе замену: годы старухи — за половину разума, что вернётся Грише. Сила приняла и, как всегда, не издала ни звука.

У Нины Львовны чуть дрогнула рука — она сама этого не заметила. И мальчик вдруг моргнул. Медленно, тяжело, будто впервые за долгий срок. И отвернулся.

— Баба, — сказал он невнятно, как совсем маленький. — Пить.

Мать закричала и кинулась к нему. Марек отошел к двери. Его работа тут была сделана, дальше это была их жизнь, не его.

Нина Львовна проводила его сама. У порога она посмотрела на него сухими, все понимающими глазами.

— Он ведь не совсем поправится, — сказала она. Не спросила.

— Нет.

— Я знаю. Я не дура. — Она помолчала. — Спасибо, что не соврали. Мне все врут в последнее время, жалеют. А я старая, мне правду легче.

Марек кивнул и ушел. Про второго он ей говорить не стал. Незачем было пугать человека, который и так отдал все.

На улице он закурил, хотя давно бросал. Второй ходил по тем же адресам, что и он. Осматривал долги детей и не помогал. От этой мысли было холоднее, чем от осеннего ветра.

Третий звонок был вечером, когда Марек уже думал ехать домой.

Голос старушечий, спокойный, даже какой-то извиняющийся.

— Простите, что беспокою, милок, — сказала бабушка. — Мне соседка ваш номерок дала. У меня, наверно, ерунда, но я подумала, вдруг вы глянете. Со мной что-то не то делается, а доктора ничего не находят.

Ерунда так ерунда. Марек все равно поехал, дом был по дороге.

Бабушка жила одна, в чистенькой однушке, где все стояло по местам, салфеточки, фотографии на серванте. Сама маленькая, аккуратная, в вязаной кофте. Напоила бы чаем, если б он дал.

— Вот, посмотрите, — сказала она и протянула руку сама, будто знала, как надо. — Только я ничего не занимала, милок. Мне и не у кого, я одна. Муж помер, детей бог не дал. Что мне занимать.

Марек взял ее руку и стал искать точку. И не нашел.

Точки не было. Запястье было теплое, живое, пульс шел ровно. По всем приметам бабушка была чиста, никакого долга. А холод в квартире стоял. Не такой, как от долга, другой. Будто из комнаты медленно уходило что-то, чего Марек не мог назвать.

Он закрыл глаза и стал искать нить.

Нити не было.

То есть что-то было, но не нить. Марек за пятнадцать лет выучил все, что можно взять у Силы, все формы, все виды. Память, удачу, тело, время, присутствие. У каждого свой рисунок, он их различал вслепую, как слепой различает монеты на ощупь. А это не походило ни на что. Из бабушки что-то утекало, ровно, по капле, тонкой струйкой куда-то вбок, не вверх к Силе, как положено, а в сторону. И на том конце был не тот привычный мрак, откуда Сила смотрит. Там было что-то другое. Марек потянулся туда и отдернулся, сам не понимая почему. Просто нельзя было туда, и все.

— Ну что, милок? — спросила бабушка. — Есть у меня что? А то я чувствую, слабею. Не болею, а слабею. Раньше до магазина и обратно, а теперь до кухни дойду и сажусь. И сны перестала видеть. Совсем. Ложусь и как в яму, а утром ничего.

Марек открыл глаза. Он не знал, что ей сказать. Впервые за долгие годы он сидел перед человеком и не понимал, что с ним. Он не мог предложить ей выбор, потому что не знал условий. Он не мог поменять форму, потому что не видел, что берут и кто берет.

— Вы точно ничего не просили? — спросил он тихо. — Ни у кого? Может, давно, может, в сердцах сказали, дескать, отдала бы что угодно, только бы...

— Да что ты, милок. — Бабушка улыбнулась. — Я и слов таких не говорю. Живу тихо. Мне бы досидеть свое спокойно, да и все.

Марек посидел еще немного. Потом сказал то, чего почти никогда не говорил.

— Мне надо подумать. Я приеду еще раз. Вы пока... — Он не знал, что советовать. — Вы к людям чаще выходите. К соседке своей. Не сидите одна. Ладно?

— Ладно, милок. — Бабушка проводила его, светя из двери. — Ты хороший. Заходи, я пирожки пеку.

Марек спустился по лестнице и долго стоял на улице.

Он не понял, что это. Пятнадцать лет он видел все, а сегодня увидел то, чего не бывает. Из живого человека утекало что-то в сторону, которой нет на карте, и на том конце сидело что-то, что не было Силой. А может, было. Может, Сила стала другой, и он просто не поспевал за ней.

Всего за один день. Кто-то сеет долги по кафе и не оставляет лица. Второй ходит по детским кроватям и трогает чужие счета. А теперь еще и это, безымянное, тянущее из тихой старушки ее сны.

Домой он добрался поздно. Устал так, будто разгружал вагоны, хотя за день пальцем не шевельнул тяжелее чашки. Работа с долгами всегда так, тянет изнутри.

В подъезде лампочка все так же не горела. Марек поднялся на ощупь, привычно, отпер дверь. Свет в прихожей щелкнул, знакомо, желто. Все было как всегда.

Он прошел на кухню, чтобы поставить чайник, и остановился.

На столе, посередине, там, где утром было пусто, что-то лежало.

Марек жил один. К нему никто не ходил. Дверь была заперта на два замка, оба целы, он проверил, не отходя от порога. А на столе лежала вещь.

Он подошел ближе.

Это был жетон. Старый, метрошный, из тех, что перестали ходить лет пятнадцать назад, латунный, потертый. Такими Марек в юности платил за проезд. Такой лежал у него в кармане в ту ночь, когда его пырнули за гаражами и когда огромное, внимательное подобрало его с бетона. Он это помнил, потому что помнил все про ту ночь, каждую мелочь.

Жетон был обвязан ниткой. Тонкой, серой. И на нитке был узел.

Марек взял его в руки, хотя пальцы не хотели. Узел он узнал сразу. Тот же почерк, что на Вериной кухне, что на нити спящего Гриши. Рука второго.

Под жетоном лежал клочок бумаги, сложенный вчетверо. Марек развернул.

Три слова, написанные незнакомой рукой.

«Я тоже там был».

Марек стоял на своей кухне, держал латунный жетон из ночи, о которой не рассказывал ни одной живой душе за семнадцать лет, и понимал одно.

Второй знал про переход. Про нож, про холод, про то, как Сила наклонилась над ним и подобрала. Про то, чего не знал никто, кроме Марека и самой Силы.

А значит, второй был там. Тогда. В ту ночь.

Или второй и был тем, что наклонилось.

Чайник Марек так и не поставил. Он сел на табурет, положил жетон перед собой на стол и стал смотреть на него, и на три слова, и думать, что теперь с этим делать. Ответить было некому и нечем. Оставалось ждать, когда рука, которая положила это на его стол, объявится снова.

И Марек знал, что ждать придется недолго.

Глава третья. Приманка

Марек не спал в эту ночь. Сидел на табурете, смотрел на жетон, потом на записку, потом снова на жетон, и часа в два ночи заставил себя встать и заняться делом, а не сидеть столбом.

Первым делом двери. Он проверил оба замка руками, потом фонариком осмотрел скважины изнутри и снаружи. Ни царапины, ни следа отмычки. Замки были такие же старые и упрямые, как весь дом, их и хороший медвежатник ковырял бы минут двадцать под дверью, а соседи у Марека были из тех, кто на любой шорох липнет к глазку. Никто не липнул. Марек спросил бы соседку с третьего, но время было не то, да и завтра она забудет половину вечера, у нее так всегда после капель валерьянки.

Окна. Он жил на пятом, водостоков рядом не было, а на подоконниках лежала пыль, ровным слоем, без единого следа.

Значит, ни дверью, ни окном никто не заходил. А кто-то заходил.

Марек сел за стол и достал тетради. Не самую старую, восьмилетней давности, ту он уже смотрел, а другие, куда записывал не дела, а всякое, что узнавал по ходу, слухи, странности, что не пригодилось сразу, но могло потом. Он листал, водя пальцем по строчкам, пока не наткнулся на нужное.

Заем присутствия. Он сам объяснял его клиентам десятки раз. Берут, когда хотят, чтобы их не заметили, забыли о встрече, не узнали в лицо. Обычно на вечер, на час, прошмыгнуть мимо кого-то неудобного. У Марека в тетради был записан случай трехлетней давности, парень взял такой заем на всю ночь, чтобы обчистить склад бывшего начальника. Его и правда никто не видел, ни камеры, ни сторож, будто той ночью его вовсе не было на свете.

А расплата потом пришла подло. Парень разучился чистить зубы. Не забыл, что надо, а забыл как. Стоял по утрам перед зеркалом со щеткой в руке и не понимал, с чего начать, куда вести, зачем. Руки не помнили движения, которое человек делает с трех лет и до смерти не думает о нем. Его пробовали учить заново, жена, потом врачи. Не вышло. Тело приняло, что этого оно больше не умеет, и все. Марек тогда записал это и приписал внизу одну строчку, для себя: она берет не то, чего много, а то, без чего стыдно жить.

Если такой заем взять не на час, а на минуту, ровно чтоб войти в чужую квартиру, положить вещь на стол и выйти, замки и глазки соседей ни при чем. Тебя попросту нет для этого дома, пока ты внутри. Дверь и отмычкой открывать не надо, толкни, если поддается. А старую дверь Марека и толкать бы не пришлось, там давно разболтался язычок, он знал и все равно не чинил.

Он посидел, глядя в стену. Значит, второй умел не только вязать узлы, как он. Второй умел брать заем так тонко, что Мареку и в голову не приходило. Или просил у Силы точнее, чем просил сам Марек. А может, второму, как и Мареку, Сила давала кое-что даром.

От этой мысли стало совсем нехорошо.

Марек убрал тетради, налил чаю, третий за ночь, и стал думать не о том, как второй вошел, а о том, что делать дальше. Сидеть и ждать нового жетона на столе он не собирался.

Ниток было две, и вели они в разные стороны, но, может, только на первый взгляд.

Первая: кто-то ходит по кафе и роняет людям в голову мысль занять у Силы, а после не остается лицом в чужой памяти. Костя встретил такого месяц назад, в забегаловке у промзоны.

Вторая: второй, который снимает и трогает чужие долги, знает о Мареке то, чего не знает никто живой.

Обе нитки касались людей, что умеют уходить незамеченными. Марек давно приметил, что совпадения в его ремесле редко бывают пустыми, Сила скупа на лишние узоры. Поймать второго напрямую не выходило. Оставалось зайти с другого конца, найти того, кто ходит по кафе, и посмотреть, куда потянется его нить.

Утром он позвонил Косте.

— Кафе, — сказал Марек без предисловий. — Где вы с тем человеком встретились. Название, адрес, что помните.

Костя долго вспоминал, путался, потом назвал место у промзоны, забегаловку почти без вывески, одно название на окне, наполовину облезшее.

— А зачем вам? — спросил Костя. — Он же... не опасный вроде. Обычный.

— Обычные так не делают, чтоб их не помнили, — сказал Марек и положил трубку.

Кафе называлось «Уголек», хотя углей там сроду не жгли. Обычная столовка с претензией. Марек пришел к обеду, сел так, чтоб видеть вход и оба ряда столиков, взял чай, который пить не собирался, и стал ждать.

Ждать пришлось три дня.

Он приходил в одно время, садился на то же место. К вечеру третьего дня он знал это место наизусть. «Уголек» был из тех мест, где свет горит, а светлее не становится. Лампы под потолком были желтые, старые, две из шести перегорели, и хозяин не менял, так что половина зала всегда сидела в потемках. Пахло пережаренным маслом и мокрыми куртками. Клеенка на столах липла к локтям. Днем заходили работяги с промзоны, ели молча и быстро, глядя в тарелку, а к вечеру народ вымывало, и оставались те, кому некуда идти, кто тянул остывший чай, лишь бы не домой. Официантка, толстая, усталая, к третьему дню стала звать Марека милым и один раз молча долила ему кипятка, ничего не спросив. В таком месте человек, которого не хочется запоминать, был бы совсем незаметен. Марек это понял и стал смотреть не на лица, а на то, от чего отводят глаза.

Ждал он второго, а первым его нашли по работе.

На второй день сидения в «Угольке», в обед, зазвонил телефон. Номер незнакомый. Марек вышел на крыльцо, чтоб не говорить при людях.

— Мне вас Нина Львовна дала, — сказал женский голос, немолодой, тихий. — Которой вы с внуком помогли. Я ее по церкви знаю. Меня Тамара зовут. Марек, миленький, я не знаю, к кому еще.

Он хотел сказать, что занят, что не сегодня. Но женщина уже плакала в трубку, беззвучно, только дыхание рвалось, и он записал адрес.

Тамара жила в частном секторе на краю города, в маленьком доме за покосившимся забором. Внутри было чисто, бедно и очень тихо. На стенах фотографии, много, и почти на всех один и тот же человек, мужчина, от молодого до седого. Муж, понял Марек сразу. И понял еще, что мужа больше нет, по тому, как в доме стояла тишина, особенная, какая бывает там, где недавно кого-то не стало.

— Полгода как схоронила, — сказала Тамара, поймав его взгляд. — Сорок лет вместе. Сорок лет, миленький. А теперь я утром встаю и не знаю, зачем чайник ставить, если он один.

Она усадила его, засуетилась было с чаем, Марек мягко остановил. Сел напротив.

— Расскажите, что случилось, — сказал он. — Что вы сделали.

Тамара посмотрела на свои руки.

— Соседка мне давно сказала, ещё когда Гоша болел, что есть способ попросить. Я тогда отмахнулась — грех же. А потом, как уложила его в землю, как осталась одна с этими стенами, вспомнила. И попросила. Ночью, во сне, в пустой комнате и вслух. Как дура.

— О чём вы попросили? — спросил Марек.

— Один день.

Голос у неё дрожал, но слова она держала крепко.

— Не всю жизнь. Я сама понимала, что всю жизнь нельзя. Один день. У нас с ним был такой, давно, совсем молодые были. Пошли к реке, вдвоём, без денег, без ничего — и это было так хорошо. Дорогой, как хорошо. Я его весь свой век помнила. Вот и попросила прожить это снова. Почувствовать воду на коже. Увидеть его счастливым.

— И Вам дали, — тихо сказал Марек.

— Дали. Я уснула и прожила всё заново, минуту за минутой. Как он меня к воде повёл, ещё до рассвета. Каждую секунду, дорогой, каждую. Как он мне ромашку за ухо. Как мы ноги в холодную воду опустили. Как он смеялся. Проснулась счастливой. Я так не была счастлива уже полгода.

Она замолчала. Марек ждал.

— А потом я стала замечать, что не помню другого. — Тамара говорила медленно, будто каждое слово вынимала из себя с корнем. — Свадьбу нашу не помню. Как дети родились, не помню. Как он болел, как я его выхаживала, тоже. Сорок лет, а в голове один тот день на речке. Я на фотографии смотрю, вот он старый, седой, а я не помню, когда это. Не помню, какой у него голос был в тот год. Я тот день выменяла на все остальное. Один день выторговала, а сорок лет отдала.

Марек молчал. Он такое видел в первый раз, но узнал сразу, что это. Заем повтора. Сила давала прожить заново что угодно, любой миг, любой день, по-настоящему, до последней мелочи. А забирала за это все остальное, связанное с тем же самым. Хочешь один день целиком, отдай все прочие дни. Хочешь один час живым, потеряй память обо всех других часах. Ровный обмен, по мерке Силы. Она никогда не обманывала, просто считала не по-людски.

Он взял руку Тамары, нашел точку. Она была, но странная, почти отработанная. Долг был уже почти взыскан.

— А вернуться можно? — спросила она. — Забыть тот день, а всё остальное помнить, всё-всё. Я готова забыть реку. Но нельзя разве взять вместо этого другой день? День свадьбы, например. Как дети. Или как он меня по имени называлЖалко, что я не знала, что всё вот так обернётся. Теперь поздно.

Вот тогда Марека и придавило и он понял, чего она хочет. Нужно было сказать ей правду.

— Нет, — сказал он. — Назад нельзя. День уже прожит, вы его взяли, он ваш. — и всё, оно ушло навсегда. Сила своё уже забрала. Я могу поменять форму долга, пока он еще не взыскан. А этот почти весь выплачен. Тут менять нечего.

Тамара кивнула, будто и не ждала другого ответа. Одну слезу стёрла, вторая скатилась сама.

— Я знаю, — сказала она. — Я тебя не за этим позвала. Знала, что ты не вернёшь. Просто хотела, чтобы кто-то живой сидел рядом, пока я говорю это вслух. Одна с этим сидеть не могу — с ума сойду.

Марек остался ещё на полчаса. Ничего не поделать. Он слушал, как она пересказывает одну и ту же сцену у реки — каждый раз чуть другими словами, но одно и то же, раз за разом. Больше он ничего сделать не мог, и просто слушал.

Уходя, он не взял денег. Она совала, он не взял. Первый раз за много лет не взял.

На улице он постоял у покосившегося забора и закурил, хотя давно бросал. За сегодня уже вторую. Он думал о том, что Сила дала женщине ровно то, что та просила, ни каплей меньше. И этим ее уничтожила. Марек пятнадцать лет объяснял людям, что цена всегда есть. А сегодня впервые подумал, что иногда цена и есть то, за что платишь. Что за счастье один день Сила берет не что попало, а именно то, что делало этот день драгоценным. Он выкинул сигарету и пошел к остановке. На душе было гадко и пусто, и в таком настроении он вернулся к «Угольку» на третий день.

На третий день, ближе к семи, когда зал почти опустел, вошел человек.

Ничем не примечательный, лет тридцати пяти, в серой куртке, с лицом до того обычным, что взгляд соскальзывал с него, не находя, за что зацепиться. Марек почувствовал это сразу, как глянул в его сторону. Глаза сами хотели уйти на пятно на клеенке, на муху под потолком, на что угодно, только не на это лицо. Пришлось держать себя, как держишь голову, когда клонит в сон.

Вот оно.

Человек сел за столик к парню, что сидел один, уткнувшись в телефон. Марек не слышал слов, далеко, но видел, как парень отложил телефон. Как стал слушать, сперва из вежливости, потом всерьез, потом с каким-то новым светом в глазах, будто ему не байку травили, а приоткрывали дверь, за которой давно хотелось оказаться.

Марек ждал, пока разговор кончится. Человек в серой куртке встал первым, кивнул на прощание и пошел к выходу, шел без спешки, как тот, у кого нет причин торопиться.

Марек бросил на стол мелочь и пошел следом.

На улице уже стемнело. Дождь висел в воздухе, тот самый, вечный и никак не решающийся пойти по-настоящему. Фонари у промзоны горели через один, и между ними лежали длинные куски темноты, в которых серая куртка растворялась начисто. Марек шел шагах в двадцати, держась стены, и ловил человека глазами каждый раз, когда тот попадал под свет, а в темноте шел на звук шагов по лужам.

Человек свернул с улицы в проходной двор.

Здесь было хуже, страшнее. Ни одного целого фонаря, только слепые окна да мусорные баки вдоль стены. Марек прибавил шаг. Шаги впереди тоже стали быстрее. Значит, услышал. Значит, понял, что за ним.

Человек пошел совсем быстро, потом сорвался на бег. Марек побежал тоже. Двор был длинный, глухой, между гаражами и торцом дома, и в дальнем конце чернела арка, а за ней еще двор, и еще, промзона вся была прошита такими проходами, из которых человек, знающий их, мог уйти в десяти направлениях сразу.

Человек нырнул в арку. Марек за ним, и в арке на секунду потерял его совсем, темнота была плотная, хоть глаз выколи, только капало сверху да пахло сыростью и кошками. Марек встал, задержал дыхание и стал слушать. Слева, за углом, шаркнул ботинок по луже.

Он пошел на звук, тихо, вдоль стены, ведя рукой по мокрому кирпичу.

Двор за аркой был тупиковый. Марек это понял раньше, чем разглядел, по тому, как заметался впереди силуэт, как ткнулся в одну стену, в другую, ища выход, которого не было. Человек прижался спиной к глухой стене в углу, между баком и водосточной трубой, и замер. Дышал тяжело. Марек слышал это дыхание в темноте, рваное, загнанное.