Тот, кто видит долги

Павел Белянов

Тот, кто видит долги

Глава первая. Заявка

К Мареку приходили поздно. Всегда поздно. Люди тянут до последнего, ждут, что само пройдет, и идут к нему только тогда, когда деваться уже некуда. Тогда кто-нибудь тихо называет им его имя. И они звонят.

Вера с Литейной позвонила в среду. Пустила к себе только в пятницу. Два дня решалась. По телефону голос у нее был ровный, деловой, будто вызывает сантехника. У двери от этой деловитости не осталось ничего.

— Вы Марек, — сказала она. Не спросила.

— Я.

— Проходите. Тихо только. Ребенок спит.

Дом был старый, из тех, что поставили давно и с тех пор лишь подкрашивали фасад. Марек поднялся на четвертый пешком. Лифт работал, он слышал, как тот возится в шахте, но по лестнице ему было привычнее. Пока идешь, слышишь дом. Где ругаются, где топят, где тихо, но не по-хорошему. На третьем кто-то жарил лук. А с четвертого тянуло тем холодком, который сквозь кожу не проходит и который Марек чувствовал не кожей.

В прихожей он разулся, хотя она не просила. Так проще. Когда человек видит, что ты снял ботинки у него дома, он начинает чуть больше доверять. А без доверия люди врут, и потом это вранье приходится вычищать из головы дольше, чем делать саму работу.

Квартира была теплая. Батарею он тронул на ходу, пальцами, будто поправляя штанину. Горячая. Топили как следует. И при этом в комнатах стоял холод.

— Чаю? — спросила Вера.

— Давайте.

Чаю ему не хотелось. Но кружка на столе была нужна.

Кухня как кухня. Обои в мелкий цветочек, на холодильнике магниты, под одним детский рисунок. Солнце с лучами, дом, три человечка, взявшись за руки. Марек посмотрел на рисунок чуть дольше, чем надо было.

— Дочка, — сказала Вера, поймав его взгляд. И зачем-то добавила: — Ей семь. Даша.

Он кивнул. Сел. Огляделся уже по-настоящему, не пряча этого.

На подоконнике стоял горшок с геранью. С одной стороны цветок был живой, с другой засох, будто его поделили линейкой. Марек видел такое много раз. Рядом с человеком, который взял у Силы в долг и еще не расплатился, живое понемногу гибнет. Первыми сохнут цветы на окне, трава под подъездом. Герань засохла ровно с одной стороны, с той, где по дому ходил должник.

Часы на стене стояли. Стрелки замерли на без четверти три. Он не стал спрашивать, когда встали. И так ясно.

Вера поставила перед ним кружку. Заваривала при нем, пар шел над ободком. Марек обхватил кружку ладонями и стал слушать. Не Веру. Кружку.

Долг тянет из дома тепло, как тянет из цветка жизнь. Там, где он лежит, все остывает быстрее, чем должно, и Марек давно проверял дома этим способом, а не только по герани на окне. Пар осел за минуту. Он подержал ладони еще немного, и фарфор под пальцами стал комнатный. Как будто чай простоял на столе полчаса.

— Рассказывайте, — сказал он.

Она села напротив. Руки положила на стол, убрала на колени, снова на стол.

— У мужа неделю назад все получилось. Контракт. Большой, мы такого три года ждали. Он пришел домой, а я его таким не видела никогда. Счастливый. Я и сама обрадовалась сначала, а потом ночью лежу и думаю… — Вера замолчала. — Слишком уж все ровно легло. Тот заказчик с другими работал лет десять. А тут раз, и к нам. Ни с того ни с сего.

— Муж где сейчас?

— На работе. Он не знает, что я вас позвала.

Марек это и так понял. Мужики, которые берут удачу, к таким, как он, не ходят. Ходят жены.

— Он вам говорил, что что-то делал? Ходил к кому-то, платил кому-то?

— Нет. — Слишком быстро. — Он бы не стал. Он в это вообще не верит.

Она врала не Мареку. Себе. Марек к этому привык и спорить не стал. Отпил остывший чай, поставил кружку.

— Скажу как есть, — сказал он. — А вы решайте, что делать.

— Скажите.

— Ваш муж взял в долг. Не деньги. Он занял удачу, вот эту, с контрактом. Сам или через кого, уже неважно. Важно, что занял. И теперь по этому счету придут.

Вера сидела очень прямо.

— Кто придет?

— Никто, — сказал Марек. — Это не человек, с которым можно сесть и договориться. Тут как со счетчиком. Включил свет, счетчик намотал, счет пришел. Только этот счет приходит не деньгами. И не всегда тому, кто включал.

— А чем?

Вот тут была самая паршивая часть. Он всегда до нее доходил и всегда хотел бы промолчать.

— Ровно на столько, на сколько повезло, случится наоборот. Беда. И ляжет она не обязательно на мужа. Чаще на того, кто ближе всего.

Вера медленно повернула голову туда, где за стеной спала дочь. Лицо у нее стало пустое.

— На Дашу, — сказала она тихо.

— Может, на Дашу. Может, на вас. Я пока не знаю на кого. Это можно посмотреть.

— Посмотрите.

Марек поставил кружку на середину стола, чтоб не мешала. Есть вещи, которые проще делать, когда клиент видит хоть что-то, а не пустые твои глаза.

Он протянул руку через стол ладонью вверх.

— Дайте руку. Не бойтесь, не больно.

Вера дала. Пальцы у нее были ледяные, хотя в кухне было тепло. Марек прижал два своих пальца к ее запястью, к тому месту, где бьется. Так проверяют долг. У человека, за которым тянется непогашенное, там есть точка, где пульс пропадает, а кожа делается матовой и холодной, как металл на морозе.

У Веры пульс шел ровно. Своя точка у нее была чистая. Долг сидел не на ней.

Значит, надо было смотреть дальше, вдоль. Он закрыл глаза.

Марек умел то, чего почти никто не умел. Он видел долг не как примету, а сразу, то какой он есть. Тонкую натянутую нить, которая идет от должника куда-то вверх, в темноту, к тому, у кого занимали. И вторую нить, потолще, которая свисает вниз, к расплате, к тому, на кого счет упадет. По этой второй нити и понятно, кому платить.

Он нашел долг Вериного мужа сразу. Занял тот и правда много, нить была толстая, тяжелая, налитая. Марек повел по ней вниз, к расплате, чтобы увидеть, куда она нацелена.

И остановился.

Нить была перерезана.

Не оборвана сама собой, такое бывает, когда счет уже отдали. Ее перерезали и завязали заново. Кто-то взял расплату, которая шла на эту семью, и перебросил в сторону, на кого-то другого, за пределы квартиры, за пределы дома. Даша была чиста. Вера была чиста. Беда, которая должна была свалиться на ребенка, теперь висела на ком-то чужом, незнакомом, кого Марек отсюда даже разглядеть не мог.

Такое умел делать он. Только он. Перебросить чужой счет, снять его с одной шеи и повесить на другую. Это была его работа, его дар, за это ему платили и за это его звали.

Он присмотрелся к узлу, которым перевязали нить.

И холод пошел у него по спине, отдельно от того холода, что стоял в квартире.

Узел был завязан его рукой. Тем самым способом, каким вязал он сам. У каждого, кто умеет, свой почерк, как подпись, спутать нельзя. А это был его почерк. До последнего оборота.

Марек открыл глаза. Вера смотрела на него, вцепившись в край стола.

— Что? — выдохнула она. — Что там? Плохо?

Он выпустил ее руку. Помолчал, приводя лицо в порядок.

— С ребенком все хорошо, — сказал он наконец, и это была правда. — И с вами. Долг с семьи снят. Никто из вас платить не будет.

Вера обмякла, будто из нее вынули стержень. По щеке пошла слеза, она смахнула ее злым движением.

— Снят? Совсем? Вы его сняли?

— Не я, — сказал Марек. И тут же пожалел, что сказал.

— А кто?

— Не знаю. — Это тоже была правда, и от нее было совсем нехорошо. — Кто-то уже позаботился до меня. Раньше. Вам повезло.

Он видел, что она хочет спросить еще, и видел, что не решается. Люди в такие минуты хватаются за хорошее и боятся спугнуть. Вера выбрала поверить. Это было проще, чем понять.

— И еще, — сказал Марек, вставая. — Мужу передайте, чтоб больше так не делал. Второй раз может прийти без предупреждения. И следующий раз может достаться уже вам. Или Даше.

Вера кивала, но он видел, что половину она уже не вмещает.

Она сходила в комнату и вернулась с конвертом. Марек взял, не считая, убрал во внутренний карман. Считать при клиенте он не любил. Посчитает дома.

У двери, обуваясь, он еще раз глянул на рисунок на холодильнике. Три человечка. Солнце.

— Берегите ее, — сказал он. — Так, на всякий.

Вера не ответила. Закрыла за ним дверь, и он услышал, как повернулся один замок, потом второй.

На лестнице он постоял. С четвертого больше не тянуло холодом. Кто-то сделал за него его работу, чисто и аккуратно, его же руками, и ушел, не оставив ничего, кроме узла.

Такого не бывало. За пятнадцать лет ни разу.

На улице висел мелкий дождь, из тех, что не идут, а просто стоят в воздухе. Марек поднял воротник и пошел к остановке. Он думал не про деньги в кармане и не про Веру. Он думал про то, что где-то в городе есть еще одна рука, которая вяжет узлы, как его.

А это, если по-честному, было невозможно.

Домой он добрался к десяти. Троллейбус, потом три двора насквозь, потом его подъезд с вечно перегоревшей лампочкой на площадке. Про лампочку он давно перестал писать в домоуправление.

Квартира встретила тишиной и запахом вчерашнего. Марек жил один и давно. Кровать, стол, полки с папками, чайник. На полках лежала вся его работа за пятнадцать лет, тетрадь к тетради. Он был из тех, кто записывает. В его ремесле память подводит чаще, чем у прочих, и он рано понял, что все надо выносить на бумагу, пока не забыл.

Он поставил чайник. Достал конверт, пересчитал. Вера заплатила больше, чем он назвал бы. Так делают те, кому очень страшно.

Пока грелась вода, он сел и позволил себе то, чего не позволял при людях. Подумать про себя.

Марек не всегда был таким. Он помнил тот вечер, каждую минуту его, хотя прошло уже семнадцать лет. Ему было девятнадцать. Его пырнули ножом в переходе за гаражами, из-за куртки и мелочи в кармане, глупо, ни за что. Он лежал на бетоне, и было очень холодно, и он чувствовал, как из него уходит тепло, толчками, в такт сердцу. Он тогда понял, что умирает и без ужаса, сил на ужас уже не было.

И в этот холод пришло что-то.

Он до сих пор не знал, как это назвать. Не человек, не свет, ничего из того, что рисуют в книжках. Просто в переходе, кроме него и его крови, появилось что-то огромное, внимательное, и оно на него смотрело. Ему стало любопытно. Мареку до сих пор было тошно вспоминать это чувство: он умирал, а оно разглядывало его, как разглядывают жука на ладони. С интересом.

А потом оно его подобрало.

Марек очнулся утром в том же переходе, целый. Рубашка в крови, дыра от ножа в куртке, а на теле ни царапины. И в нем поселилось знание, которого раньше не было. Он смотрел на прохожих и видел нити. Он знал, кто из них должен, и кому, и сколько. Он знал, что это называется Силой, и знал, что теперь у него с ней договор. Чего Сила хочет, зачем подобрала именно его, он не знал тогда и не знал сейчас. Он много раз пробовал понять и всегда упирался в стену.

Сила была не человек и не бог. Она не отвечала на вопросы, не карала и не награждала. Она просто была, как погода, как море. Давала в долг всякому, кто просил, и всякого, кто не платил, обирала вслепую. Люди не выбирали, чем расплатятся. Один брал удачу и через полгода терял ребенка, даже не сразу понимая, за что. Другой одалживал на час чужую память, чтобы вскрыть замок, а потом сколько ни старался не мог вспомнить лицо родной матери. Третий покупал себе минуту нечеловеческой скорости, чтобы уйти от погони по темному двору, и Сила забирала за это не деньги, а годы, или вкус хлеба, или страх, а без страха, как оказывается, долго не живут. Что именно заберет и когда, не знал никто заранее. Сила решала сама и потом не объясняла.

С Мареком у нее было иначе.

Он один брал у нее с открытыми глазами. Просил и заранее знал цену. Хочешь час чужого умения, изволь, вот что за это уйдет, решай. Чаще он отказывался. Но иногда, редко, когда ему было чем-то любопытно самому, он чувствовал, как Сила будто усмехается и дает даром, без расплаты. Просто так, потому что ей стало интересно, что он затеял. Это пугало его сильнее всего. Когда огромному и непонятному становишься интересен, это не к добру.

А главное, он умел перебрасывать. Взять чужую расплату и перевесить ее в другое место или в другую форму. Снять смерть с ребенка и оставить семье долгую болезнь, которую можно лечить. Убрать разорение и оставить человеку хромоту, которая догонит его через год на пустом месте, оступится на ровной дороге и не поймет, за что. Равный переброс, беду на беду той же тяжести, но помягче по виду, давался Мареку тяжело, выбивал его дня на три. А если он пробовал сделать счет по-настоящему меньше, его выворачивало так, что он потом отлеживался неделю и боялся, что в следующий раз не встанет.

Он мог делать это редко. Раз в месяц, край, два, если совсем прижмет. Если он помогал чаще, если жадничал, тень начинала подбираться к нему самому, и он видел ее приближение заранее, как видел чужие нити. Свою собственную расплату за доброту. Пока он держал меру, тень стояла в отдалении. Он держал меру пятнадцать лет.

И вот сегодня кто-то перебросил долг с Вериной семьи, его почерком, его узлом, и ушел.

Чайник давно вскипел и остыл. Марек этого не заметил.

Он встал, подошел к окну. Двор был пустой, мокрый, под единственным фонарем стояла лужа и в ней дрожал свет. Ему нужно было спросить. Был только один, у кого можно спросить, и Марек этого разговора всегда избегал, потому что после него дурно спалось.

Он сел на пол, спиной к кровати, как привык. Закрыл глаза. И потянулся к своей нити, к той, что шла от него вверх, в темноту, к Силе. Она всегда была на месте, натянутая, живая. Он редко ее трогал, а сейчас тронул.

Он не говорил словами. Со словами Сила не работала. Он просто подумал вопрос, всем собой сразу, как думают о боли. Есть еще один такой, как я? Кто-то, кто умеет вязать мои узлы?

Обычно Сила на такое не отвечала никак. Молчала, как молчит небо, если крикнуть в него.

Сейчас она ответила.

Марек почувствовал, как по его нити сверху потекло тепло, легкое, короткое, и в ладонь ему будто вложили что-то. Он открыл глаза. На полу перед ним лежал маленький займ, крошечный, из тех, что он иногда просил на пустяки. Взять на минуту чужую зоркость, услышать за стеной, вспомнить забытое имя. Он не просил ничего. А Сила дала.

Даром, без выплаты долга.

Она давала ему даром только тогда, когда ей было интересно.

Марек сидел на полу, держал в руке пустячную силу, которую не заказывал, и понимал одно. Он спросил, есть ли еще один такой, как он. И огромное, внимательное, которое семнадцать лет назад разглядывало его умирающим на бетоне, сейчас наклонилось к нему снова, с тем же самым любопытством, и ответило.

Ему тоже было интересно.

Глава вторая. Условия

Марека находили по-разному, а выходило всегда одинаково. Кто-то шептал кому-то на кухне, тот передавал дальше, и через третьи руки до человека добирался номер телефона без имени. Вывески у Марека не было. Такие, как он, рекламу не дают.

Про долги в городе знали все и не знал никто. Знали, как знают про смерть: где-то она есть, но не у нас, не сегодня, лучше не поминать. Большинство людей проживали жизнь и ни разу ничего у Силы не брали. Кто-то и не верил, пока не прижмет. А прижимало редко, но крепко, и тогда человек, который вчера смеялся над бабкиными сказками, ночью сидел на кухне и по памяти собирал, кому бы позвонить.

Занимали от безнадеги. Когда врачи разводили руками, когда суд шел ко дну, когда завтра надо было отдать долг, которого нет, а не отдашь, и семье конец. Тогда находился кто-то добрый, знающий, и говорил: есть способ. И объяснял, что за все надо платить, но про цену всегда говорил вскользь, будто это мелочь. Про цену никто не любил договаривать до конца. Марек как раз и был тем, кто договаривал.

Было такое утро, когда светло, а солнца нет. Облака были однородного серого цвета, как застиранная простыня. Марек приготовил кофе в кофеварке, называемой туркой, старой, доставшейся от отца, приемного отца. Он пил его у окна, стоя. Во дворе дворник подметает мокрые листья, а они не подметались. Таким было обычное утро.

В 9 часов поступил первый звонок: по телефону говорил мужчина; голос был грубым, можно сказать, хриплым, как будто человек не спал всю ночь.

— Мне сказали, вы можете посмотреть, — сказал голос. — Ну, это. Долги.

— Могу, — сказал Марек. — Кто дал номер?

Всегда спрашивал. Ему важно было знать, откуда тянется ниточка, кто кому что нашептал. Иногда по одному этому уже становилось ясно, с чем придется иметь дело.

— Свояк. Ему год назад помогали, он говорил. Фамилий не надо, да?

— Не надо. Адрес.

Мужчина жил на окраине. Своего рода промзона – мешанина из домов, гаражей и заброшенных складов. Марек уехал. Он давно понял, что если человек решил позвонить, тянуть нельзя, надо выезжать прямо сейчас: к вечеру собеседник о звонке передумает, а долг никуда не денется и будет только расти. Дом представлял собой двухэтажную барачного типа постройку, которую давно пора было снести, а она все не сносилась. У двери курил мужчина лет сорока пяти, руки у него были все в мазуте, будто он только что вылез из-под машины. Это был Костя.

— Вы Марек? — Костя бросил окурок, не докурив. — Пойдемте. Жена на работе, никого нет.

В квартире пахло железом и жареным. На кухне на газете лежали разобранные детали, какая-то втулка, пружины. Костя работал руками, это Марек увидел сразу. И увидел другое.

На подоконнике сохли не цветы. Сох сам подоконник, дерево пошло трещинами, серое, будто из него выпили влагу. Долг был тяжелый и стоял тут не первый день.

— Садитесь, — сказал Костя. — Чаю? Или это, не пьете на работе?

— Сядьте сами, — сказал Марек. — И руку дайте.

Костя сел, вытер ладонь о штаны, протянул. Пальцы у него были горячие, живые, а вот запястье холодное. Марек прижал два пальца, нашел точку. Она была, матовая, глубокая. Костя должен был крепко.

— Рассказывайте, как брали, — сказал Марек. — Только честно. Я все равно увижу, если соврете, только время потеряем.

Костя долго молчал. Потом заговорил, глядя в стол.

—Полтора года назад, — сказал Костя. — Мне дали машину. Надо было посмотреть тормоза. Это была новая система, чего я раньше никогда не видел. Было бы стыдно признаться, что я заблудился, а деньги мне очень были нужны. Так что я... — Он остановился и сглотнул. Мне один человек рассказал, как попросить. Чтоб на час стать таким, кто умеет. Руки чужие, голова чужая, а делаешь сам. Я попросил. И сделал. Так сделал, как сам бы за неделю не сделал.

— Ты сделал это?

— Я сделал. И я сделал так, что это сработало, чего я не смог бы сделать за неделю, если бы это зависело от меня.

— И что случилось?

— Он привез жену и ребенка домой из больницы после родов. Он не разбил ее. Я боялся, что услышу об этом в вечерних новостях, но не услышал. И они добрались домой.

Костя поднял глаза, в них было подобие надежды.

— Я сделал что-то хорошее. Эти люди живы. Этого ли достаточно, чтобы не нести строгой ответственности за свои поступки?

— Это очень распространенный аргумент, — сказал Марек. — Что для того, кто совершает добрый поступок, воздаяние тоже должно быть добрым.

— Но Сила, — продолжил Марек, — не действует таким образом. Силе было все равно, кого он перевозил, и Силе было все равно, кого он возвращал. Когда ты перенимаешь навык у кого-то другого, ты расплачиваешься своим собственным.

— Тебе воздают за то, что ты взял, — сказал Марек. — Не за то, что ты сделал. Ты должен различать эти два действия.

Марек закрыл глаза, чтобы рассмотреть нить. Прядь спускалась во тьму, натянутая и готовая принять все, что Сила намеревалась забрать. Не все могли видеть путь, но Марек знал дорогу. Долг всегда будет тесно связано с тем, что было изначально взято у тебя. Когда ты берешь на себя опыт другого мастера, твой долг будет исходить из глубины твоих собственных талантов.

Не прошло и минуты, как Марек понял, куда это ударит. Нехорошее место, это точно.

— Плохо? — спросил Костя.

— Она хочет забрать руки, — медленно ответил Марек. — Вместо этого она хочет забрать все, чему учил тебя твой отец. Он научил тебя всему, он направлял тебя, и она лишит тебя этого! Ты будешь сидеть там, уставившись на двигатель, понятия не имея, с чего начать, и ты всегда будешь думать о своем отце, но не будешь помнить, чему он тебя научил.

Костя побледнел как полотно; смерть отца, очевидно, все еще сильно его ранила.

— Неужели ничего нельзя сделать? — неуверенно спросил он. — Говорили, что ты можешь что-то здесь сделать...

Вот тут начиналась настоящая работа.

— Да, я могу это сделать, я исправлю это, — заявил Марек. — Но я не могу убрать долг, долг есть долг, кто-то должен будет его погасить. Я просто изменю форму; я попрошу ее взять что-нибудь другое вместо этого, что-нибудь полегче: возможно, лишить тебя воспоминаний об отце, возможно, временно лишить тебя использования рук. Ты будешь страдать от болей в суставах полгода, не сможешь работать, но потом это закончится. Я позабочусь об этом. Это будет тяжело, но ты переживешь это испытание, и твой отец не оставит тебя.

— Хорошо! Делай тогда! Сделай так! — рявкнул Костя.

Марек поднял ладонь.

— Погодите. — Марек поднял ладонь. — За это придется доплатить. Сила не меняет форму просто так. Хочешь помягче, положи сверху что-то еще, от себя. И вот это уже вы решаете, не я.

— Что доплатить? Деньги?

— Сила требует платы за новую форму. Я не могу изменить ее так просто. Чтобы сделать что-то легче, должна быть добавлена другая плата от человека, чью плату я получил. Это не мне решать, это тебе.

— Зачем этот дополнительный сбор, деньги?

— Деньги? Нет. — Марек на мгновение замолчал. — Она хочет сладости. Она потребует вкус сахара, сладкого, как мед или мармелад, навсегда. Ты будешь есть, но не будешь знать, почему это вкусно.

Костя не сводил с него глаз.

— Вкус сладости? Зачем ей это?

— Я не знаю, — признался Марек, — и можешь быть уверен в этом. — Он почувствовал, как его укололи булавкой. — Она в последнее время так делает. Она начала собирать по мелочи. Вкус, определенные цвета, умение свистеть. Вначале она брала только большие вещи. Теперь она просто копит их, у нее есть цель, которую я не могу понять. Я не могу сказать, почему она собирает это, она мне не говорит, и не обязана.

Хотя это было сказано небрежно, слова застряли у него в голове. С тех пор как он стал посредником в Силе, за последний год таких случаев стало появляться все больше и больше. Она начала торговаться так, что он понятия не имел, зачем. И хотя он больше не пытался искать какую-либо логику в том, что делает Сила, он все же чувствовал ее изменения, как старик чувствует погоду в костях.

Костя думал долго. Потом махнул рукой.

— Да и черт с ним, со сладким. Мне пятьдесят скоро, я и так... Отца оставьте. Слышите? Отца не отдам.

— Уверены?

— Уверен.

Костя решил для себя, своим мозгом.

Потом была работа, и Марек выполнил ее.

Ему не нужно было пользоваться перебросом долга на другого человека, ибо переброс был для самых крайних случаев, когда не было другого выхода, когда на кону стояла жизнь ребенка или чья-то жизнь, потому что трансфер так истощал Марека, что он неделями лежал плашмя на спине.

На этот раз оказалось достаточно просто ухватиться за нить, установить контакт с Силой и выдвинуть новые предложения — идею обмена.

Сила молчаливо согласилась, как и во всем остальном.

Ей нравились обмены, в которых человек своими руками вносил что-то в весы.

Когда Марек открыл глаза, подоконник за спиной Кости уже не трещал. Дерево осталось серым, но живым.

— Все, — сказал Марек. — Через недельку заболят руки. Терпите, не пугайтесь, это оно и есть. К весне пройдет. И сладкого не ищите, его для вас больше нет.

Костя молчал, потом вдруг закрыл лицо ладонями. Плечи у него затряслись. Марек отвернулся, дал ему минуту. Он не любил на это смотреть. Люди плакали от облегчения так же, как от горя, разницы почти не было.

Костя проводил его до двери, сунул конверт. Марек убрал, не смотря внутрь.

— Слушайте, — сказал Костя уже на пороге. — А тот, кто мне про Силу рассказал. Ну, как просить. Он не такой, как вы? Он тоже видит?

Марек остановился.

— Какой он был?

— Да обычный. В кафешке познакомились, разговорились. Он будто и не про меня говорил, а так, байку травил, а у меня в голове осело. Я потом сам додумался попросить. — Костя нахмурился. — Я его и не вспомню теперь. Лицо как в тумане.

Вот это было плохо. Человек, после которого не помнят лица. Марек знал одну расплату, которая так работала, заем присутствия, когда сам стираешься из чужой памяти. Но чтобы кто-то пользовался этим нарочно, ходил по кафе и ронял людям в голову мысль занять у Силы, а потом уходил, не оставив лица. Это опасно.