Каждое утро

Он вывел рядом вечернюю запись. Ту, что снял сам, накануне, когда Варя сидела на кровати и говорила про маску с газом. Положил две формы одну под другую, как клал уже двадцать раз с чужими данными, и в этот раз руки у него были не совсем твёрдые, и он разозлился на руки.

Формы не совпадали.

Он убрал масштаб, приблизил, наложил одну на другую — система умела совмещать записи и подсвечивать расхождения. Она подсветила почти всё. Не мелкие отклонения, какие бывают от записи к записи у одного человека в разные часы; те он знал и умел отсеивать. Это было другое расхождение — того же порядка, что между двумя разными людьми. Вечерний рисунок и утренний были из одного мозга, несли одну память, принадлежали одному телу — и были разной подписью. Не повреждённой. Не ослабленной наркозом. Другой.

Он проделал всё, что можно было проделать. Проверил, не сбились ли настройки съёма между вечером и утром, — не сбились. Проверил, тот ли это канал, — тот. Сравнил с контрольной записью здорового добровольца, у которого была та же картина — обрыв и новый контур, — и убедился, что у Вари всё выглядит идентично, только теперь это была не строчка в чужой выборке, а его дочь. Он даже отмотал к самому переходу и ещё раз, кадр за кадром, посмотрел, нет ли всё-таки склона, спуска, чего-нибудь, что позволило бы сказать: контур не оборвался, он просто ушёл очень глубоко и вернулся. Склона не было. Была вечерняя подпись, была пустота, была утренняя подпись. Три разных вещи в понятном порядке.

За стеклом операцию заканчивали. Варе сняли простыни с лица, что-то делали с носом, тампонировали. Она была цела, здорова, всё прошло штатно, хирург, наверное, уже думал о следующем пациенте. Аркадий сидел в углу смотровой перед двумя несовместимыми графиками и понимал, что весь его метод, вся аккуратность, вся привычка не верить первому впечатлению — всё это сейчас сработало против него. Если бы он был плохим исследователем, он бы нашёл, за что зацепиться. За артефакт, за настройку, за что угодно. Он был хорошим. Он проверил всё. И всё показало одно.

Он сформулировал это про себя очень спокойно, потому что был в состоянии, когда сильные чувства ещё не пришли, а разум уже работает вхолостую, как двигатель на нейтрали. Девочка, которая вчера вечером спросила его, будет ли она утром собой, — не проснулась. Проснётся кто-то, у кого её память, её страх операции, её обещание про мороженое, её планета в сложенном листке на тумбочке. Кто-то, кто будет уверен, что это он спрашивал вчера про маску. Кто-то настоящий. Но не она.

Он тут же попытался это отменить. Мысль была чудовищной, и он был учёный, а не мистик, и он знал сотню способов, которыми люди сами себя пугают, вычитывая в данных то, что боятся найти. Он сказал себе: ты не спал ночь, ты боялся за ребёнка, ты подключил протокол, потому что боялся, и теперь боль ищет, за что зацепиться, и цепляется за твою же работу. Это не открытие. Это горе, которое ещё не случилось, надело маску науки. Он говорил себе это честно, серьёзно, и почти поверил, и почувствовал даже облегчение — а потом снова посмотрел на два графика, и облегчение сошло, потому что графики не знали, что он не спал ночь, и что он боится, и что он отец. Они просто не совпадали.

Пришло сообщение от медсестры: операция закончена, ребёнка переводят в палату пробуждения, можно спускаться. Он выключил свой экран — сначала свёл обе формы в один файл, сохранил, подписал нейтрально, «набор, детский наркоз», рука сама сделала это по годами въевшейся привычке архивировать всё, — и только потом встал. Ноги были чужие от долгого сидения.

Он спускался по лестнице, а не на лифте, чтобы было время. Между этажами он остановился на площадке, у окна, за которым был всё тот же серый двор, и постоял немного, положив ладонь на холодный подоконник. Он собирался. Он знал, что через минуту войдёт в палату пробуждения и увидит дочь, и что она откроет глаза, и узнает его, и скажет что-нибудь своё, и что он должен будет улыбнуться и сказать «всё хорошо, всё позади», потому что так надо, потому что перед ним будет ребёнок, только что перенёсший наркоз, и этому ребёнку нужен спокойный отец, а не человек с двумя графиками в голове.

Он не знал ещё, как это — любить кого-то и одновременно знать про него то, что знал он. У него не было для этого ни опыта, ни слов, ни готового спокойного объяснения, которым он привык гасить чужой страх. Впервые за очень долгое время он шёл к тому, чего не мог объяснить. Он вытер ладонь о брюки, оттолкнулся от подоконника и пошёл вниз, к ней.

* * *

Палата пробуждения была общей — несколько мест, разделённых занавесками на кольцах, приглушённый свет, тихое пиканье с разных сторон. Варю уже перевезли на её кровать, подняли изголовье. Она была бледная, с марлевым тампоном под носом, из-за которого дышала ртом, и с той особенной помятостью, какая бывает у детей сразу после наркоза, — будто их не разбудили, а вынули из сна не до конца.

Аркадий отодвинул занавеску и сел справа. Место справа было свободно, потому что слева стояла стойка с капельницей; он сел бы справа в любом случае, но отметил про себя, что и обстоятельства сложились так, и тут же разозлился, что отмечает подобное, что теперь всё будет вот так — с двойным дном.

Варя открыла глаза не сразу. Сначала веки дрогнули, потом она поморщилась, потянула руку к лицу, к тампону, и он мягко перехватил её запястье.

— Не трогай. Так надо. Всё уже позади.

Она посмотрела на него. Взгляд был мутный, плавающий, потом собрался, нашёл его лицо, узнал. Это узнавание он видел тысячи раз — как ребёнок выныривает и находит своего взрослого, — и оно всегда было простым и хорошим, и не должно было причинять боли. Оно причинило.

— Пап, — сказала она хрипло. Горло после трубки саднило, голос был не её, чужой, сорванный. — Ты всё время был здесь?

Он знал, что она спросит именно это. Он знал это ещё на лестнице. И у него было заготовлено слово, единственно возможное слово, потому что любое другое было бы или ложью, или жестокостью.

— Да, — сказал он. — Всё время.

И это была правда. Он был здесь всё время. Он не отходил. Он проводил её до дверей блока, он сидел в смотровой, он спускался по лестнице, он сел справа. Тот, кто говорил «да», не солгал ни в одном слове. И всё-таки это было ложью — не в словах, а глубже, там, где слова не достают. Потому что «ты всё время был здесь» спрашивал не о нём. Оно спрашивало: между тем, как я закрыла глаза, и тем, как открыла, кто-то держал ниточку, я не пропала, я — это та, кто говорила с тобой вчера про маску. И на этот вопрос его «да» отвечало неправдой, и он это знал, и она не могла этого знать, и в зазоре между тем, что он знал, и тем, чего она не знала, теперь предстояло жить.

— Странно во рту, — сказала Варя. — Гадко.

— Это от наркоза. Пройдёт.

— А нос болит.

— Немножко поболит. Тебе там всё поправили. Дышать будешь лучше, чем раньше.

Она полежала, привыкая к телу, к свету, к тому, что всё кончилось. Потом что-то вспомнила — он видел, как вспомнила, по тому, как чуть приподнялись брови, — и сказала:

— Ты не забыл?

— Про что?

— Мороженое. Ты обещал.

— Не забыл, — сказал он. — Как отпустят домой, сразу и купим. Какое хочешь.

— Шоколадное. И чтоб в стаканчике, а не в рожке, рожок протекает.

— В стаканчике, — согласился он.

Она удовлетворённо закрыла глаза, не заснула, просто отдыхала, и он сидел рядом и смотрел на неё. Он смотрел и не мог перестать делать то, что делать было нельзя, — искать. Проверять. Он ловил себя на этом и не мог остановиться. Он смотрел, как она помнит про мороженое, и про рожок, который протекает, и про то, что шоколадное, и каждая такая деталь была ударом, потому что каждая доказывала не то, что перед ним прежняя Варя, а ровно обратное: что новый контур получил её память в полном, идеальном порядке, со всеми мелочами, вплоть до нелюбви к рожкам, — и именно поэтому был так неотличим, так убедителен, так похож. Совершенство памяти было не утешением. Оно было механизмом обмана. Если бы она забыла хоть что-нибудь, забыла мороженое, забыла его, — он мог бы назвать это болезнью, осложнением, чем угодно понятным и лечимым. Она не забыла ничего. Это было хуже всего.

— Ты чего? — сказала Варя, не открывая глаз.

— Ничего. Сижу.

— Ты как-то дышишь. Громко.

Он заставил себя выдохнуть тише. Он не знал, что дышит так, что она слышит; он вообще перестал замечать себя. Он положил ладонь ей на голову, на тёплые спутанные после наркоза волосы, и она подалась к руке, как всегда подавалась, и это движение было её, её движением, тем самым, вчерашним, третьегодняшним, младенческим, — и в этом и был весь ужас, который он ещё не умел назвать: что движение то же, а того, кто его начал, уже нет; что рука узнаёт руку, а он один во всей палате знает, что узнавать некому и не за что держаться.

Мимо прошла сестра, глянула на Варю, на показатели, кивнула Аркадию — всё хорошо, скоро в палату. Для сестры это был удачный, скучный, штатный случай: ребёнок после лёгкой операции, отец рядом, никаких осложнений. Она видела ровно то, что было. Отец, гладящий дочь по голове. И это было правдой — он и был отцом, гладящим дочь по голове. Он завидовал сестре так остро, что почти физически, — тому, что она видит это простым.

— Пап, — сказала Варя совсем сонно. — А я быстро уснула. Я даже до пяти не досчитала. Как ты говорил.

— Как я говорил, — сказал он.

— Ты всегда правильно говоришь, — пробормотала она и наконец задремала по-настоящему, отпущенная в обычный, поверхностный, послеоперационный сон, из которого её ещё несколько раз за час разбудят проверить.

Он сидел справа и держал ладонь у неё на голове дольше, чем было нужно. Он не мог убрать руку. Убрать руку значило согласиться с тем, что он теперь знал; держать — значило хоть что-то не отпускать. Он понимал, что это глупость, что рука ничего не решает, что он сидит и гладит по голове человека, которому от этого хорошо, и что этому человеку нужен спокойный отец, а не сторож у постели. Он старался быть спокойным отцом. У него почти получалось. «Ты всегда правильно говоришь», — сказала она, засыпая, и это была последняя фраза, которую он в тот день смог выслушать целиком, не разобрав её на части.

* * *

Домой их отпустили к вечеру следующего дня. Варя перенесла всё легко — дети переносят такое легче взрослых, — и уже к обеду ныла, что ей скучно, что она хочет домой и обещанное мороженое. Мороженое он купил по дороге, в киоске у метро, шоколадное, в стаканчике; она ела его на заднем сиденье, придерживая тампон под носом, и роняла на куртку, и он смотрел на неё в зеркало и вёл машину, и всё это было настолько обыкновенно, что несколько минут ему даже удавалось не думать.

Дома было холодно — за два дня выстыло, — и он первым делом включил обогреватель в её комнате. Варя обошла квартиру так, как обходят её вернувшиеся из больницы: трогая свои вещи, проверяя, всё ли на месте, будто квартира могла за время их отсутствия слегка переехать. Она положила сложенную планету обратно на стол, к остальным рисункам. Поставила коробочку с мелочами на полку. Сказала, что дома пахнет по-другому, и не смогла объяснить как.

К девяти она устала по-настоящему. Он покормил её тем, что нашёл, — нормально готовить сил не было, — проследил, чтобы выпила лекарство, и повёл укладывать. Всё шло как всегда. В этом и было дело. Всё шло как всегда, и каждый шаг привычного вечера теперь имел вторую сторону, которую видел только он.

Они проверили дверь. Это был их ритуал, старый, бессмысленный, из тех, что заводятся сами: перед сном Варя должна была убедиться, что входная дверь заперта, — не потому, что боялась воров, а потому, что так было заведено, и без этого она не ложилась. Он подёргал ручку, сказал: «Закрыто», она кивнула. Потом ночник. У неё на тумбочке стоял маленький ночник в виде домика, с тёплой оранжевой лампочкой внутри, и она не засыпала в полной темноте — не от страха перед чудовищами, а, как она однажды сама сформулировала, «чтобы видеть, что комната ещё тут». Он включил домик. Комната ещё была тут.

— Кто завтра раньше проснётся? — спросила она. Это была третья часть ритуала.

— Ты, — сказал он, как говорил обычно. Хотя обычно он говорил «посмотрим». Сегодня он сказал «ты», и сам услышал, что сказал не то, и она услышала.

— Ты всегда говоришь «посмотрим».

— Ну, ты. Ты всегда просыпаешься раньше.

Она приняла это, повозилась, устраиваясь, повернулась на бок к стене, потом обратно к нему. Он сидел справа от кровати, на своём месте, на низком пуфике, который стоял тут именно для этого. За окном был двор, фонарь, голое дерево. Тот же двор, что утром в день, когда всё ещё было просто, — только теперь это был другой день, и он это знал, и во дворе ничего от этого не изменилось, и это несоответствие между тем, что он знал, и тем, что двор остался прежним, было почему-то особенно тяжёлым.

— Посиди, пока я усну, — сказала Варя.

— Посижу.

Он всегда сидел, пока она уснёт. Это не было чем-то особенным. Особенным было то, что сегодня он понял, чего именно всегда ждал, сидя тут: он ждал, пока она уснёт, чтобы уйти спокойно, потому что уснувший ребёнок — это ребёнок в безопасности. Сон был для него всю жизнь синонимом безопасности. Ты укладываешь ребёнка, он засыпает, ты выдыхаешь: на сегодня всё хорошо, до утра ничего не случится. И вот сегодня он сидел на пуфике и впервые в жизни не хотел, чтобы она засыпала. Он ловил себя на нелепом желании продлить этот вечер, говорить с ней ещё, задавать вопросы, лишь бы она не закрывала глаза, — потому что теперь он знал, что происходит, когда она их закрывает по-настоящему, глубоко, до конца.

Он смотрел на её лицо в оранжевом свете домика. Оно было усталое, спокойное, засыпающее. Он смотрел и не мог отделаться от того, что смотрит на неё как на кого-то, кого сейчас потеряет, — и одновременно понимал, что это безумие, что перед ним живой здоровый ребёнок, что она просто уснёт и утром прибежит на кухню и будет требовать хлопья и жаловаться, что нос заложен. Всё это будет. Он это знал. И всё-таки он не мог смотреть на неё иначе, чем смотрят на уходящего.

— Ты чего опять так смотришь, — сказала она, не открывая толком глаз.

— Как?

— Как будто я что-то забыла.

Он не нашёлся сразу. Она сформулировала точнее, чем он сам смог бы: он действительно смотрел на неё так, будто она вот-вот что-то забудет, — хотя правда была наоборот, забудет не она, забудут не в ней, из неё ничего не пропадёт, память сохранится вся, до последней мелочи, а исчезнет то, у чего нет имени и что нельзя забыть, потому что оно не хранится, а длится.

— Просто устал, — сказал он. — Два дня почти не спал.

— Тогда иди спи.

— Пойду. Скоро.

Она ещё что-то пробормотала, уже неразборчиво, соскальзывая, и он замер, потому что по её дыханию понял: сейчас. Сейчас она уйдёт в тот сон, который к середине ночи станет глубоким, где связность оседает и обрывается, и он вдруг с полной ясностью, впервые не как теорию, а как факт про этого конкретного ребёнка в этой конкретной кровати, понял, что человек, которому он только что сказал «пойду, скоро», — что этого человека завтра не будет. Что он сидит рядом с ней в последний раз именно с ней, с этой. Что «спокойной ночи» — это не «до завтра», а прощание, которого никто из них двоих не объявлял и одна из которых не заметит.

Он не встал, когда она уснула. Обычно он вставал сразу — тихо, чтобы не разбудить, — и уходил к себе, и это было облегчением, концом дня. Сегодня он остался сидеть. Он сидел на низком пуфике справа от кровати, в оранжевом свете ночника-домика, и не уходил, будто, пока он тут, пока он смотрит, что-то ещё держится, хотя он лучше всех на свете знал, что его сидение ничего не держит, что связность распадётся в глубокой фазе независимо от того, сидит он рядом или спит у себя, и что ночник, который позволяет видеть, что комната ещё тут, не позволяет увидеть единственное, что сейчас имеет значение.

Он не выключил свет. Он просидел так почти до утра — то задрёмывая на минуту в неудобной позе, то вскидываясь, — и каждый раз, вскидываясь, первым делом смотрел на её лицо, спокойное, спящее, ничего не знающее, освещённое тёплой оранжевой лампочкой из маленького домика, который горел всю ночь и не спас никого, потому что был не для того.

* * *

Утром она проснулась раньше него — как и было сказано. Он услышал её из кухни: звякнула миска, потом коробка с хлопьями, потом полилась вода. Он лежал на своей кровати, куда перебрался под утро, в той тяжёлой пустоте, что остаётся после ночи без сна, и слушал, как за стеной начинается обычное утро, и заставлял себя не вскочить сразу.

Он вышел, когда она уже сидела за столом. Всё было как всегда: хлопья, залитые молоком и оставленные размокать, планета, придвинутая к тарелке, огрызок карандаша. Она подняла голову, сказала «привет» с набитым ртом, и это «привет» было её, обычное, и он ответил, и сел напротив, и налил себе воды, и всё это время внутри у него работало то, что он всю ночь запрещал себе включать, а теперь не мог выключить.

Он начал проверять.

Он не решал этого. Оно шло само, из той части его, что всю жизнь искала доказательство, и теперь искала не в лаборатории, а за кухонным столом. Он спросил, помнит ли она, как они в прошлом месяце ходили в парк и кормили уток и одна утка ущипнула её за палец. Она сказала: конечно помню, глупая утка, и я потом весь день боялась, что она бешеная. Всё верно. Дата, утка, страх бешенства — всё на месте. Он спросил, как звали воспитательницу в старом садике, ту, которую она не любила. Она сказала: Валентина Сергеевна, и наморщилась, вспоминая, как её не любила. Всё верно.

Он спрашивал негромко, будто просто болтает, но она не была дурой. Она ела и отвечала, но между ответами всё внимательнее смотрела на него, и на четвёртом или пятом вопросе — он спросил про какую-то мелочь, про то, где лежит её любимая ручка, — она отложила ложку.

— Пап, ты чего?

— Ничего. Просто разговариваю.

— Ты меня проверяешь.

Он не ответил сразу, и это было ответом.

— Ты как в больнице, — сказала она. — Там тётя мне тоже вопросы задавала. Какой сегодня день, как меня зовут, сколько мне лет. Это чтобы проверить, что с головой всё нормально. Ты меня так же спрашиваешь.

— Я не проверяю голову, — сказал он, и это была правда, и от этого только хуже, потому что то, что он проверял, было куда безнадёжнее любой проверки на сотрясение. — Я просто вспомнил про уток.

— Ты не про уток вспомнил, — сказала она. Ей было девять, и она умела читать его лучше, чем он думал; дети вообще читают родителей лучше, чем родители детей, потому что от этого зависит их жизнь. — Ты какой-то с больницы стал. Ты на меня смотришь и как будто ждёшь, что я неправильно отвечу.

Он посмотрел на неё — по-настоящему, отложив на секунду всё, что копошилось внутри, — и увидел то, чего в своём ужасе почти перестал видеть: что ей неприятно. Что он делает ей неприятно. Что она сидит за своим завтраком, за своими размокшими хлопьями, вернувшаяся из больницы, и вместо отца, который рад, что всё позади, напротив неё сидит человек, который экзаменует её и явно недоволен ответами, хотя ответы правильные. Он причинял ей боль. Не той, прежней, которой не было, а этой, живой, сегодняшней, — той девочке, что сидела перед ним и ела кашу. Он так был занят потерянной, что не заметил, как обижает настоящую.

— Прости, — сказал он. — Ты права. Я дурак. Я не спал две ночи и туплю.

— Ты не туплю, — сказала она, всё ещё настороженно. — Ты странный.

— Странный, — согласился он. — Это пройдёт. Ешь.

Она ещё немного посмотрела на него, решая, верить или нет, потом всё-таки вернулась к хлопьям — голод у девяти лет сильнее подозрений. Но что-то осталось. Он видел, что осталось. Она теперь ела и поглядывала на него, и он понял, что своими вопросами сделал ровно то, чего боялся больше всего: он начал терять её. Не потому, что она подменилась ночью, — это случилось без него, тихо, и она этого не знала и жила себе дальше, — а потому, что он сам, своими руками, своим взглядом, своими проверками, строил между собой и ней стену, которой без него бы не было. Он пытался поймать доказательство утраты и этим единственно возможным способом делал утрату настоящей. Прежней Вари было уже не вернуть, но эту, живую, он мог потерять по-настоящему, если будет и дальше смотреть на неё как на самозванку, — и она отодвинется, замкнётся, перестанет подвигать ему место справа.

Он встал, обошёл стол, сел рядом с ней и обнял — неловко, сбоку, потому что она ела и не ждала этого. Она напряглась от неожиданности, потом расслабилась.

— Ты чего?

— Ничего. Соскучился.

— Ты меня вчера весь день видел.

— Всё равно.

Она позволила себя обнять, пожав плечами, снисходя к непонятному настроению взрослого, и он держал её и чувствовал под руками её тепло, её живое дыхание, размеренное жевание, — и заставлял себя не думать про контуры, про подписи, про то, кем она была вчера и кем стала сегодня. Он заставлял себя думать только про то, что она есть, сейчас, тёплая, настоящая, обижающаяся на его вопросы, любящая хлопья кашей. Это было единственное, что он мог для неё сделать, — перестать её терять. Получалось плохо. Но он хотя бы понял, что это надо делать, и это уже было не там, где он был вчера.

— Отпусти, я ем, — сказала Варя, и он отпустил.

Она вернулась к тарелке. Он сел на своё место напротив и больше не задал ни одного вопроса. Он смотрел, как она рисует что-то на полях планеты, — и держал руки на столе, и молчал, и это молчание давалось ему тяжелее, чем любые вопросы, потому что молчать значило не проверять, а не проверять значило признать, что проверять бессмысленно, что то, что он ищет, уже случилось и не отменится, и что единственное, что ему осталось, — любить ту, которая перед ним, не требуя от неё доказательств, что она — прежняя. Он ещё не умел этого. Но он сидел и молчал, и это было началом.

* * *

Он вышел на работу через день — оставаться дома дольше было нельзя, да и невозможно: дома он только смотрел на дочь и молчал, а от этого молчания оба уставали. В лаборатории его ждала Гришина выборка, та самая, которую он заказал в тот вторник, ещё до операции, ещё когда «нестабильный повторный контур» был для него любопытной строчкой, а не приговором. Гриша собрал всё честно, аккуратно, как умел, и свалил в одну папку с сухим именем, и уехал на выходные к родителям, не подозревая, что положил Аркадию на стол.

Аркадий остался в лаборатории один, в субботу, когда в отделении никого. Он любил это время раньше — пустое здание, тишина, никто не заглядывает, — и пришёл сюда именно поэтому: то, что он собирался делать, не хотелось делать при людях.

Он открыл выборку. Записей было много, больше тысячи, — все ночные сессии за шесть лет, все наркозы, все реанимационные седации, всё, к чему когда-либо прицепилась пометка про повторный контур. Он не стал смотреть их подряд. Он выстроил единую процедуру: для каждой записи взять вечернюю подпись, взять утреннюю, наложить, посчитать расхождение. Ту самую операцию, что он проделал руками с Варей. Только теперь — на всех сразу, машиной, без имён, без лиц, без своей боли в руках.

Он запустил счёт и ждал, пока прогонится. Это заняло почти час; он сидел, пил остывший кофе, оставшийся с пятницы, смотрел в окно на пустой субботний двор и старался ни на что не надеяться, потому что понимал: сейчас будет одно из двух. Либо машина покажет, что расхождение Вари — редкость, выброс, что у большинства подписи после сна почти совпадают, и тогда он сможет вернуться к мысли, что с дочерью случилось что-то особенное, редкое, может быть, поправимое. Либо машина покажет второе. И он не знал, какого из двух исходов боится больше: первого, оставляющего дочь особенной жертвой неизвестного, или второго, отбирающего у неё исключительность, но взамен превращающего его открытие из семейной беды в закон, касающийся всех.

Счёт закончился. Он вывел распределение.

Оно было почти без вариантов. Подавляющее большинство записей давало то же, что дала Варя: вечерняя подпись и утренняя расходились на величину, сопоставимую с разницей между двумя разными людьми. Совпадений — настоящих, когда рисунок переживал ночь, — было мало, единицы процентов, и все они приходились на записи, где человек либо не проваливался в глубокую фазу, либо спал очень поверхностно, урывками, тревожно. Там, где был нормальный, здоровый, глубокий сон, — там был обрыв и новый контур. Каждый раз. Не как исключение. Как правило.

Он смотрел на распределение долго. Это была не его дочь. Это были тысяча человек. Взрослые, дети, старики, здоровые добровольцы, пациенты после наркоза, люди в реанимации. Все, кто когда-либо провёл ночь под его датчиками. Все они ложились и вставали, и все были уверены, что встали собой, и все помнили свой вечер, и почти ни у кого вечерний контур не пережил ночь. Пометка «нестабильный повторный контур» стояла у них не зря. Она была самой честной строчкой во всей его базе. Просто её никто, включая его, не читал буквально.