Защитник Яви

Каждое движение теперь давалось легче: мышцы будто запомнили новый алгоритм, а мозг перестал тратить силы на сознательный контроль позы. Стопы действительно стали менее чувствительны, и после стольких дней, проведённых в воде, идти по земле было даже приятно. На всякий случай я подобрал увесистый дрын, который послужил мне посохом.

— И как оружие ближнего боя пригодится, — подумал я, — хотя какой сейчас из меня боец? Не боец, а так, одно недоразумение.

Медленно продвигаясь вдоль берега и готовый в случае какого-либо кипиша сразу сигануть в реку, я размышлял, чем можно ещё помочь Ичëтику.

— Стоп! — я даже остановился от пришедшей мне в голову мысли. — Приношение! Ему нужно приношение. Это же элементарно, Ватсон!

Я прислонился спиной к берёзке, дав себе возможность отдышаться.

— Люди делали приношения богам и духам всегда, а те взамен давали защиту и отвечали на молитвы просящих.

Меня начало одолевать странное чувство иссушения, будто само моё существо, связанное с водой, требовало подпитки. Казалось, кожа теряет эластичность, а тело тяжелеет без контакта со стихией. Я спустился к реке и с удовольствием погрузился в её прохладные воды. Полежав так минут пятнадцать, я снова продолжил свой путь.

— Какое приношение ему поднести? — я думал об этом весь остаток пути. Насколько мне было известно, люди, чтобы задобрить водяных, кидали в реку соль, продукты питания, рыбу, личные вещи и лоскуты ткани.

— Что у меня есть из личных вещей? — задал я сам себе вопрос. — Пу-пу-пу-у, гол как сокол, в прямом смысле слова!

— Ладно, что-нибудь придумаем, — сказал я, уже почти добравшись до нужного места.

И тут вдруг, я увидел ленту, которая, запутавшись в колючем кустарнике, вяло махала мне своими потрёпанными концами, словно подавая знак. Она была почти такой же, как и та, что была в волосах одной из русалок.

— Ну вот! — обрадовался я. — На ловца и зверь бежит.

Я подошёл к тихой заводи, где из воды всё так же торчали полусгнившие балки, наклонился над водой, бросил в неё найденную ленту и прошептал:

— Ичëтик, дух воды, прими моё подношение.

Я не знал, как это делается правильно и что люди говорили в такие моменты. Как и не знал, можно ли вообще духу ручья делать такие вещи. Но…

— Что сделано, то сделано, — философски заметил я и стал ждать.

Сначала ничего не происходило, и я, уже разочаровавшись, собирался уходить. Но потом в том месте, где я общался с ним в прошлый раз, вода забурлила, запузырилась — и прямо в голове я услышал голос Ичëтика:

— Жертва принята. Благодарю тебя.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Мне на мгновение показалось, что я увидел какой-то силуэт в водах заводи, но наваждение быстро рассеялось, и заводь опять приобрела свой обычный, унылый вид. Я постоял ещё немного, потом развернулся и с чувством выполненного долга поковылял в обратный путь.

Дорога назад заняла у меня вдвое больше времени, и при этом я ещё два раза останавливался, чтобы освежиться в реке. Попутно думал о том, стоило ли вообще это делать? Кто он мне, этот Ичëтик, и почему я так стараюсь ему помочь? Ответов у меня не было.

— В любом случае мне надо больше нагружать свои ноги, — подумал я, наконец-то добравшись до своего ручья. — Так почему же тогда не сделать одно доброе дело?

Я нырнул в свой ручей. Его прозрачные воды сомкнулись надо мной, и я подумал:

— Как хорошо, когда ты снова возвращаешься домой!

Глава 9

Волох стоял перед огромным деревянным идолом — древним, почерневшим от времени. Изваяние имело около трёх метров в высоту и было вырезано из священного морёного дуба. Рядом с ним человек чувствовал себя маленьким и ничтожным. И просьбы его казались такими же мелкими и несущественными. Поэтому Волох обращался к богу только по чрезвычайной нужде.

На Алатырь-камне, который располагался перед изваянием бога, лежали дары — каравай хлеба, молоко и мёд. На огневище горел священный огонь, через который эти подношения вознесутся к богу.

Волох задрал голову, чтобы посмотреть в глаза своему кумиру. Суровый взгляд этих глаз, казалось, пронизывал насквозь и заставлял человека дрожать как осиновый лист. Жути нагоняла искусно сделанная морда медведя, расположенная над головой идола: оскаленная пасть, острые клыки, застывшие в безмолвном рыке. А огромный посох в руке грозил покарать любого, кто осмелится потревожить бога без веской причины, ради праздного любопытства.

— Велес... — прошептал ведун. Голос его дрожал, а мысли путались. Он не часто разговаривал со своим богом. Ну, как разговаривал... Волох говорил, а Велес слушал. А то, что тот слушал и слышал, что ему говорит Волох, было очевидно. Ведь после такого общения человек ходил, ведомый внутренним побуждением сделать то или другое — сообразно желаниям Велеса. И желания эти часто не совпадали с его собственными, но кто он такой, чтобы ослушаться своего бога!

— Велес, — повторил Волох, — прими эти дары!

Голос прозвучал глухо, едва слышно, а потом и вовсе скатился до бессвязного шёпота, но ведун знал, что Велес его слышит. А также он знал, что у всего есть уши — и у леса, и у этого капища, и у всего остального, поэтому то, о чём Волох разговаривал со своим богом, должно было остаться только между ними.

Через некоторое время Волох покинул капище и направился к жилищу Матери. Он уже подходил к её жилищу, как оттуда, из тёмного зева открытой нараспашку двери, донёсся крик, наполненный болью и отчаянием. И сразу за ним — протяжный стон, будто кто‑то сдерживал рыдания, но они всё же прорывались сквозь сжатые зубы. Волох выхватил свой меч и рванулся вперёд, забыв об осторожности. Половица жалобно скрипнула, впуская его в полумрак, пропитанный запахами сушеных трав и чем‑то горьким, как предсмертная тоска.

Мать остановила его, выставив вперёд руку с открытой ладонью, даже не посмотрев в его сторону. Другой рукой она вытирала пот со лба юноши, который продолжал тихо стонать. Рядом с лавкой, где лежал молодой парень, в деревянной бадье лежала потемневшая человеческая кисть.

Ведун медленно убрал меч в ножны, подошёл к парню и присел рядом с ним на корточки, вглядываясь в его бледное, искаженное болью лицо.

— Он не стал пить маковый отвар, — устало проговорила Мать. — Сказал, что он воин и будет терпеть. Хотя какой теперь с него воин, — добавила она и обессиленно опустилась на лавку у стены.

Волох сел рядом.

— Я его знаю, — проговорил он. — Это сын нашего десятника. — И, чуть помолчав, добавил: — Младший. Что с ним произошло?

— Огневица, — ответила Ведающая Мать. — Порезал руку, когда точил секиру. Сначала ходил к знахарке. Та ему повязку из мха сделала и домой отправила, мол, заживет. А через несколько дней уже... вот. — И она обречённо указала на бадью. — Если бы сразу пришёл ко мне — цела была бы рука.

Она вздохнула и выпрямилась, чтобы дать парню какой-то отвар. Волох видел, что у парня жар, но знал, что Мать его на ноги поставит.

— Такого и я б на ноги поставил, — подумал он про себя. — Да только ему со мной во сто крат больнее было бы. Я б ему эту рану огнём стал прижигать, чтобы дальше гнилая язва не пошла, а Мать пожалела его и своими травами стала отхаживать.

— Жалко парня, — сказал он уже вслух. — По глупости руки лишился.

Они вышли из дома и сели возле почти потухшего костра. Ведун закинул в него несколько сухих веток, и костёр начал разгораться с новой силой.

— Рассказывай, — сказала Ведающая Мать.

Волох вопросительно посмотрел на открытую дверь.

— Он проспит до завтрашнего утра, рассказывай, — с нетерпением повторила она.

Волох не стал спешить и рассказывал всё подробно и обстоятельно. Не забыв упомянуть и встречу духа ручья с Ичëтиком и лосем, о которых поведал ему кромешник. А также знакомство с русалками и демонстрацию своей магической силы.

Ведающая Мать слушала молча и внимательно, лишь изредка кивая головой, словно подтверждая какие-то свои предположения.

— Значит, «Сергий» его зовут. — Мать подобрала с земли тонкую ветку и начертила на земле какой-то знак. Затем перечеркнула его, а потом и вовсе затёрла подошвой своего сапога. — Что ты думаешь, Волох? — сделав ударение на слове «ты», спросила женщина.

Волох ответил не сразу. Он смотрел какое-то время на то, как языки пламени в костре пожирают новую партию сухих веток, и потом сказал:

— Он больше человек, чем дух. Ему неведома эта новая сторона его бытия. И поэтому он опасен. Может таких дел натворить, что вся Явь содрогнётся. И в то же время, хоть и всё моё существо говорит о надвигающейся беде, я вижу, что не он тому виной будет. Мелковат он пока для этого.

Волох замолчал и снова уставился на костёр.

— Многое тебе открыто, ведун, — с почтением проговорила Мать. — И правильно подметил, что не он причина надвигающейся беды.

— Ты знаешь?! — Волох поднялся с бревна, на котором сидел. — Кто тебе сказал? Мокошь?

— Мокоши сейчас нет в чертогах Пра́ви... — проговорила Ведающая Мать, смотря в одну точку.

— Как это нет? — растерянно спросил Ведун. — А где же она тогда?!

Волох осознавал, что сейчас происходит нечто такое, чего не должно быть. Воздух сгустился, будто перед грозой, а в углах избы зашевелились тени.

— Как это нет? — прошептал он, уже зная, что ответ ему не понравится.

— Она сейчас с Велесом, — тихо сказала женщина. — В На́ви.

Волох почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Слова Ведающей Матери повисли в воздухе, словно тяжёлые капли предгрозового тумана.

— С Велесом… в Нави? — переспросил он, с трудом выговаривая каждое слово. — Но зачем? Почему?

Ведающая Мать медленно подняла взгляд на Волоха. В её глазах читалась тяжесть знания.

— Мокошь ушла добровольно. Она знала: грядут времена, когда нити судеб станут рваться, а мир Яви начнёт трещать по швам. Только союз двух великих сил способен удержать равновесие.

Волох сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Ревность острым жалом вонзилась в самое сердце. Почему Велес ему ничего не сказал в этот раз? Ни единого намека! В голове роились ещё вопросы, но он боялся задать их вслух.

— А как же Перун? — наконец выдавил он. — Владыка Прави не оставит такое без наказания, верно?

Ведающая Мать медленно кивнула.

— Опасность есть, — подтвердила она. — Но и выбор был неизбежен. Мокошь увидела прореху в ткани мироздания. Если не заштопать её сейчас, вскоре ни один из нас не сможет отличить Явь от Нави.

Ветер вдруг усилился, взметнув искры костра в небо. Где‑то вдали, за лесом, прокатился глухой раскат грома.

— А что Велес? — спросил он тихо. — Как он согласился пойти на это?

— Велес… — Ведающая Мать замолчала, подбирая слова. — Его природа — хранить границы. Только он знает тропы между мирами. Только он может провести её туда, где рвётся ткань. Но и он не всесилен. Его власть — в хранении границ, а не в их восстановлении. Потому Мокошь идёт с ним, но не под его началом. Они — два начала, вынужденные сойтись, чтобы спасти третье.

Огонь в костре вдруг вспыхнул ярче, будто откликнувшись на её слова. Длинные, извилистые языки пламени взметнулись к небу, словно пытаясь дотянуться до далеких звезд.

— Значит, она сейчас там, — прошептал ведун, глядя на пламя. — В мире мёртвых. И мы не можем ей помочь?

Женщина медленно покачала головой.

— Мы можем лишь следить за знаками, — ответила она. — За теми нитями, что она оставила. За теми, кто, как наш кромешник, балансирует на грани. За теми, кто, как ты, видит больше других.

Она наклонилась к костру и бросила в огонь горсть сухих трав. Воздух наполнился терпким, горьковатым дымом.

Волох почувствовал, как в груди сжимается что-то холодное. Он знал: впереди его ждут испытания, о которых он даже не мог представить.

— Что я должен делать? — спросил он, глядя прямо в глаза Ведающей Матери.

Та улыбнулась — едва заметно, почти скорбно.

— То, для чего тебя избрали. Видеть. Слушать. И не дать нитям порваться. Даже если придётся идти в Навь… или привести кого-то оттуда.

Ветер снова усилился, взметнув искры костра в ночное небо. Где-то вдали, за лесом, раздался низкий гул — словно земля вздохнула, готовясь к переменам.

Глава 10

Утреннее пробуждение, как всегда, принесло новые трансформации. И эти изменения, честно говоря, мне не понравились.

Во-первых, пока я находился под водой, из-под моей загрубевшей кожи проступила чешуя… Крупная, красивая, с изумрудным отливом. Не везде, конечно, — в основном на руках, плечах и бёдрах, ну ещё и на животе. И, вдобавок ко всем бедам, появились небольшие перепонки между пальцами на руках и ногах.

— Вот же гадство! — я был вне себя от досады. Только обрадовался, что снова становлюсь похожим на человека, — и на тебе! Чешуя! Словно матушка-природа не могла до конца определиться, кем должен быть здешний дух ручья — человеком или каким-то земноводным.

— Слава богу, что ещё хвост не вырос, — утешал я сам себя. — Так-то рубашку со штанами надел — и никто ничего не заподозрит. А вот с хвостом уже такое не прокатит. С хвостом лучше вообще из воды не вылезать. Стыдоба какая! Его уже никуда не спрячешь. — На всякий случай я извернулся и глянул себе чуть пониже спины: нет, хвоста по‑прежнему не наблюдалось.

— Ну и хорошо! — я облегчённо выдохнул, и тут же мне на ум пришла другая мысль: — А как ходил по городу крокодил Гена из нашего советского мультика? Хоть убей, не помню! Чебурашка — тот ещё извращенец, точно голышом бегал, а вот Гена… Во всяком случае, штанов на нем точно не было!

Из всех сегодняшних странностей порадовало лишь то, что я вымахал ещё почти на полметра. В результате стал похож на миниатюрного пигмея, которому зачем‑то приделали плавник.

— Да, заказывать костюм у портного пока рановато, — подумал я. — С такими темпами роста никаких шмоток не напасёшься.

Завершив осмотр, я вышел на берег, сел на влажный прибрежный песок и прислушался к своим ощущениям. Что‑то странное происходило с моим организмом. Сначала я не мог понять, что именно, но бурчание живота направило ход мыслей в нужном направлении. Я захотел есть.

— Так, включилась пищеварительная система, — с удивлением констатировал я. — Странно, что не сразу, а на пятый день моего появления в этом ручье.

— И чем же я должен теперь питаться? — задал я сам себе вопрос, поскольку понятия не имел, что едят водные духи.

— Хорошо, будем рассуждать логически, — я растянулся на песке, заложив руки за голову. — Все существа в основном питаются тем, что находят в своей среде обитания. —Закинув ногу на ногу, я стал болтать ею из стороны в сторону, словно дирижёрской палочкой.

— Не факт, — возразил я сам себе. — Человек, вот, вообще жрёт всё подряд, да и другие животные тоже. Вон, коты, например, мышей едят, однако не прочь и рыбкой полакомиться.

— Нет, ну я же сказал «в основном», — продолжал я этот шизофренический диалог.

— Значит, подъедать, где‑то на стороне тоже не возбраняется.

— Так, в принципе, понятно, что мне как антропоморфному существу требуется и пища соответственная. Травушку‑муравушку отметаем сразу — я не козёл, чтобы травой питаться. Водоросли тоже, хотя насчёт водорослей надо ещё подумать. — Я почесал урчащий живот, на котором по какой‑то непонятной мне причине присутствовал пупок.

— Далее, разных там лягушек, пиявок и головастиков тоже отметаем. По причине моего отвращения к подобной живности. — Я скривился, представив, как пытаюсь полакомиться лягушкой. Может, для других духов воды это и нормальная пища, но я пока решил остановиться на тех предпочтениях, к которым привык.

— Итак, что мы имеем в сухом остатке… или в мокром… — я задумчиво почесал подбородок. — Рыба, раки… Негусто, а ведь их ещё как‑то поймать надо. — Тут я вспомнил, как вчера пустил волну к ближайшей опушке. Тогда на берегу оказалось немало речной фауны. — Как вариант сойдёт. Немного варварский, конечно, но не позволит мне умереть с голоду.

В любом случае я отложил эту идею на потом — так как спичек или зажигалки у меня с собой не было, а добывать огонь трением или каким‑либо другим способом меня мама с папой не научили.

Я решил заняться собирательством — протяну какое‑то время на ягодах, а там посмотрим. Благо мой дружок Моховой хвастался, что ягод у него — пруд пруди. Вот и глянем сейчас, правда это или нет. И заодно проверим, как сказывается ягодная диета на молодом растущем организме речного духа.

Ягод было действительно много — и причём самых разных: смородина, голубика, черника и много чего ещё. Попадались ещё грибы, похожие на сыроежки, но есть их я не рискнул.

Набив брюхо различными ягодами, да и ещё плодами какого-то дерева, напоминавшего нашу грушу-дичку, я действительно утолил голод и блаженно разлёгся на мягкой травке, подставляя лицо теплому солнцу и стал слушать трели каких-то птичек. И под этот живой, неугомонный хор я благополучно уснул.

И снилось мне, будто лежу я в своей кровати, в своей квартире, в том моём мире, и думаю: «Какой же дурацкий сон мне приснился — будто я какой-то дух ручья с плавником на спине!» И — слава богу — что это только сон. Сейчас я встану, схожу в душ, а потом сделаю себе свой любимый эспрессо, отправлюсь на работу, а после встречусь со своей любимой девушкой и…

Внезапный пронзительный визг разорвал сонную тишину. Я вскочил, едва успев осознать, что уже не в постели. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Сон рассыпался осколками: вместо мягкой подушки — жёсткая земля, вместо тёплого одеяла — прохладный ветер, а над головой не потолок, а тёмные кроны деревьев, сквозь которые едва пробивались первые лучи рассвета.

Это не сон, — мысль обожгла сознание, и реальность обрушилась с новой силой. Плавник на спине отозвался тупой, ноющей болью, будто напоминая: «Я здесь. Всё по‑настоящему».

Визг разорвал тишину снова — пронзительный, полный отчаяния. Я вскочил, судорожно оглядываясь. Звук доносился из‑за кустами, что росли у ручья. Ни секунды не колеблясь, я рванулся туда.

Прорвавшись сквозь заросли, я замер. На берегу, прижавшись к шершавому камню, сидела девочка лет двенадцати. Её взгляд, полный первобытного ужаса — был устремлён не на меня, а на тёмную гладь ручья.

Из воды медленно поднималось нечто: длинные, извивающиеся как водоросли, руки и глаза, горящие зелёным огнём.

Что это за хрень такая? — пронеслось в голове. Существо било по воде мощным змееподобным хвостом, вздымая брызги, и тянуло к девочке свои склизкие пальцы, а та сжалась в комок, не в силах пошевелиться.

— Эй, ты! — крикнул я, сам не зная, что делаю. — Не трогай её!

Фигура замерла. Медленно повернулась ко мне. Её губы растянулись в омерзительной улыбке, обнажая ряд острых, словно рыбьи, зубов.

— А ты кто такой, чтоб мне указывать? — голос звучал, будто вода булькала в горле.

Я с трудом сглотнул ком в горле, но шагнул вперёд. Плавник за спиной вдруг затрепетал, наполняясь неведомой, пульсирующей силой.

— Я — хозяин этого ручья, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, и я сам удивился своей смелости. Шагнув вперед и закрыв собой девочку, я повторил с нажимом: — Никто не смеет причинять вред в моих владениях без моего дозволения.

Чудовище издало шипящий звук, тело его задрожало, а у меня по спине пробежал холодок. Девочка пискнула и закрыла лицо руками, всё сильнее вжимаясь в камень.

— Ты ещё не хозяин, — прошипело страшилище. — Ты только…

Не договорив, оно рванулось вперёд, но в тот же миг плавник вспыхнул холодным светом. Вода вокруг взметнулась, образуя защитный купол. Я сам не понимал, что делаю, но тело действовало само, по воле какой-то древней, забытой силы: руки поднялись, пальцы сплелись в неведомый жест, а из горла вырвался звук — не крик, не слово, а что‑то среднее между пением и молитвой.

Чудовище с шипением отпрянуло, взметнув фонтан брызг, и начало погружаться в прозрачные воды.

— Это не конец, — прозвучало эхо. — Я ещё приду к тебе…

И оно исчезло, оставив после себя лишь дрожащую рябь на поверхности.

Девочка смотрела на меня ошалелыми от пережитого ужаса глазами, всё так же боясь пошевелиться. И я её понимал. Одно чудовище с плавником и в чешуе прогнало со своей территории другое — со змеиным хвостом вместо ног. Для чего? Чтобы не делиться и заполучить её целиком?

Я осторожно склонился над ней, стараясь не напугать ещё сильнее.

— Ты зачем к ручью одна подошла? — спросил я как можно ласковее, чтобы девочка окончательно не впала в ступор. — Разве ты не знаешь, что сейчас русалочья неделя идёт и подходить к воде опасно? — я вспомнил, что на эту тему говорили мои знакомые русалки.

— Я… х‑хотела водицы попить, я з‑за ягодами ходила, — ответила она дрожащим голосом.

Я посмотрел на перевёрнутую корзинку — из неё высыпалась добрая половина ягод, рассыпавшись по песку алыми каплями. Поднял её и протянул девочке.

— Тут их меньше половины осталось, остальные на песке. Сходи‑ка лучше свежих насобирай, хорошо?

— Хорошо, — быстро ответила девочка, понимая, видимо, что прямо сейчас её есть никто не собирается. — А водицы все‑таки можно попить? — спросила она, вставая. Видимо, жажда её действительно сильно мучила, раз она не убежала сразу, а осмелилась попросить попить.

— Можно, — ответил я и присел на песок, потому как меня самого бил мандраж от увиденной твари.

Девчушка отошла чуть дальше и склонилась над ручьём.

— Прокипятить бы не помешало сначала, — подумал я, глядя на то, с какой жадностью девочка пьёт прозрачную воду.

Напившись, она посмотрела в мою сторону и, помахав мне рукой, скрылась в зарослях прибрежного кустарника.

Я решил тоже немного освежиться. Окунулся в прохладные воды своего ручья, думая о том, насколько беспечно относился к собственной безопасности.

— Тут такие твари в гости захаживают, а ты, Серёженька, лежишь, прохлаждаешься на тёплом песочке, — распекал я сам себя, уже выбравшись на тот самый песок. Посмотрев вверх, на голубое небо, наполовину скрытое высокими кронами деревьев, я подумал, что вообще ничего не знаю об этом мире — и мне срочно нужно этот пробел в знаниях устранить.

— Иначе устранят меня, — резонно заметил я.

И, повернув голову направо, увидел сапог. Вернее, два, стоявшие буквально в двух метрах от меня. Подняв глаза, я узнал и хозяина этих сапог…

— Волох! — я рывком встал. «Вот задолбал уже, честное слово! Как ему удаётся так незаметно подкрадываться?!»

Глава 11

Волох договорился с Матерью, что присмотрит за кромешником. Понаблюдает, может, и поймёт, почему тот здесь появился. Неспроста всё это. Как ведун, он осознавал, что в появлении чужака таится скрытый смысл: ни случайность, ни простое блуждание по мирам.

Мать знала, а ведун это чувствовал.

В воздухе витало напряжение, и он знал: ведуны ощущают токи силы, видят трещины между мирами, улавливают эхо чужих намерений. И сейчас его нутро кричало: этот кромешник — не просто заблудший. Он либо ключ, либо замок. Либо откроет то, что давно спрятано, либо навеки запечатает пути. Теперь вопрос был не в том, кто этот чужак, а в том, успеет ли Волох разгадать, для чего он здесь, до того, как мир изменится навсегда.

Волох уже подходил к ручью, где объявился кромешник, когда до него донёсся пронзительный детский крик. Не теряя ни мгновения, он припал к земле и, осторожно приблизившись стал наблюдать.

А происходило странное…

Дух ручья заступился за какую-то девчонку и теперь противостоял самой лобасте! Ведун знал, что это очень агрессивные и сильные твари, лишь отдалённо похожие на женщин. Сам бы он сто раз подумал прежде, чем с ней не связываться — и сам бы пропал, и девчонку не спас.

Дальше случилось вообще невероятное… Кромешник использовал мощную магию воды и света!

— Откуда у него эти знания? — удивился Волох и уже по‑другому взглянул на духа ручья.

Меж тем лобаста, явно не ожидавшая от кромешника проявления такой силы, ретировалась и уплыла восвояси.

Волох стоял и смотрел, не веря своим глазам: кромешник помогал девчонке встать и отпускал её на все четыре стороны!

На глазах у ведуна происходило невообразимое: дух ручья прогнал другого духа воды, защищая человека! И это — в русалочью неделю!

— Я был прав, когда сказал Матери, что он больше человек, чем дух, — с удовлетворением отметил он.

Он решил подойти к кромешнику. Тот лежал на берегу и о чём‑то размышлял.

«Он слишком беспечен, — укоризненно подумал Ведун, приближаясь к духу ручья, почти не скрываясь. — То, что он прогнал Лобасту, не значит, что теперь он в полной безопасности. Она может притащить сюда своих подружек, и тогда ему придётся туго. Эти твари сейчас очень активны.»

Волох подошёл к кромешнику почти вплотную и стал ждать.

Наконец дух соизволил повернуть голову в его сторону и, увидев Волоха, резко подскочил. Вид у него был растерянный и тревожный.