Санитарная зона

— Сын вырос и сказал что-то не то в таверне. Вся семья отвечает. Стандарт.

Он произнёс «Стандарт» так, как говорят о покойнике, — с неестественным уважением. Клара промолчала. Она думала об Эрвине. Где он сейчас? Жив ли? Его имя не прозвучало на площади. Может быть, его не нашли. Может быть, он скрылся. А может быть, его просто не включили в список, потому что его кровь и так была нечистой, и её связь с ним была достаточным преступлением без его участия.

Ночь в пересыльном пункте была самой длинной в её жизни. Она не спала. Сидела, привалившись к стене, и слушала звуки: шаги стражников за дверью, плач детей, шёпот молитв. Под утро кто-то запел — тихо, едва слышно, старую народную песню о реке, которая течёт на восток. Её подхватили несколько голосов, и на минуту в подвале стало почти мирно. Но стражник ударил в дверь прикладом, и пение оборвалось.

На рассвете их вывели во двор, построили в колонну по четыре, выдали балахоны и сказали: «Пойдёте на восток. До Санитарной зоны три дня пути. Кто отстанет — останется на дороге. Кто попытается бежать — будет убит. Всё понятно?»

Им было всё понятно. Они пошли.

Сейчас, на дороге, Клара всё ещё несла младенца. Эльза шла рядом, держа за руку старшего сына, Отто. Мальчику было лет семь, он молчал всю дорогу, только иногда оглядывался назад, на город, который становился всё меньше. Вильгельм, его отец, шёл впереди, сгорбившись, кашляя. Он действительно был болен — может быть, чахотка, может быть, что-то ещё. Врачей в колонне не было. Лекарств тоже.

Дорога шла через поля. Поля были пустыми — был не сезон, земля лежала под паром, тёмная, влажная после ночного дождя. Кое-где торчали стебли прошлогодней кукурузы. Птицы кружили над пашней. Всё было обычным, будничным, как будто не было никакого Санитарного дня, как будто эти четыреста с лишним человек не шли в изгнание, а просто переселялись на новое место.

Конвоиры шли по краям колонны. Их было около тридцати — солдаты в чёрных кирасах, с алебардами и короткими мечами на поясе. Они не разговаривали с изгнанниками. Только изредка покрикивали: «Держать строй! Не растягиваться! Быстрее!» Они не выглядели жестокими. Они просто делали свою работу. Как её брат. Просто делал свою работу. Подписывал списки.

К полудню колонна остановилась на привал. Люди попадали на траву у дороги. Конвоиры раздали воду — по глотку на человека — и сухари. Клара вернула младенца Эльзе, взяла свой сухарь, размочила в воде и съела. Она не чувствовала голода, но понимала, что нужно есть. Три дня пути — это долго. Если она ослабеет, ей никто не поможет. Здесь каждый был за себя. Или наоборот — здесь все были в одной лодке, и помощь другим была помощью себе. Она ещё не решила, как правильнее думать.

После привала колонна пошла дальше. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Серые балахоны накалялись, ткань прилипала к телу. Дети начали хныкать. Старики отставали. Один старик — совсем дряхлый, с палкой, которая была длиннее его самого, — упал на обочину и не смог подняться. Конвоир подошёл, посмотрел, пнул его сапогом. Старик не пошевелился. Конвоир махнул рукой.

— Оставьте, — сказал он. — Всё равно не дойдёт.

Колонна пошла дальше. Клара оглянулась. Старик лежал на обочине, и пыль от шагов медленно оседала на его неподвижное тело.

Вечером они остановились на ночлег. Место выбрали у реки — неширокой, с быстрой водой, заросшей ивняком по берегам. Конвоиры развели костры, выставили охрану. Изгнанникам разрешили набрать воды и лечь спать прямо на земле. Клара нашла место под старой ивой, настелила веток, легла. Земля была холодной, но она слишком устала, чтобы обращать на это внимание.

Рядом легла Эльза с детьми. Младенец снова заплакал — он был голоден, у Эльзы пропало молоко, то ли от стресса, то ли от усталости, то ли от скудной еды. Вильгельм попытался успокоить его, но безуспешно. Тогда к ним подошёл мужчина с седой бородой — тот самый, что говорил с Кларой в пересыльном пункте.

— Дайте мне, — сказал он. Взял младенца на руки и начал что-то тихо напевать. Мелодия была странной, незнакомой, она не походила ни на одну из народных песен королевства. Но младенец затих, а потом уснул.

— Как вы это делаете? — спросила Эльза.

— Я был лекарем, — сказал мужчина. — До того, как стал «несоответствующим». Меня зовут Отто. Как вашего сына.

— Тёзки, — сказала Эльза и впервые за весь день улыбнулась.

Клара смотрела на них и думала о том, что здесь, на этой дороге, среди людей, которых объявили грязными и ненужными, было больше человечности, чем там, в городе, где каждые пять лет площадь наполнялась теми, кто боялся, что назовут не их имя. Может быть, потому что здесь уже нечего было терять. А может быть, потому что страх делает людей жестокими, а общая беда — наоборот, милосердными. Она не знала. Она просто смотрела на огонь и думала.

Утром колонна двинулась дальше. Второй день был тяжелее первого. Дорога пошла в гору, камни стали острее, воздух — разреженнее. Люди начали сбрасывать вещи — то, что взяли с собой, что казалось необходимым, теперь стало обузой. Одеяла, посуда, книги, фотографии в рамках — всё это ложилось на обочину, как свидетельства прошлой жизни. Кто-то пытался закопать семейные реликвии, чтобы вернуться за ними когда-нибудь. Но все знали, что никто не вернётся. Из Зоны не возвращались.

К полудню третьего дня они увидели стену.

Она появилась неожиданно — просто выросла из-за холма, длинная, серая, сложенная из огромных каменных блоков. Она тянулась от горы до горы, перегораживая долину целиком, как плотина перегораживает реку. Наверху стены была колючая проволока, а через равные промежутки стояли сторожевые вышки. Солнце блестело на шлемах часовых.

Колонна остановилась. Люди смотрели на стену и молчали. Даже дети перестали хныкать. В этой стене было что-то окончательное. Что-то, что не оставляло надежды.

— Санитарная зона, — сказал кто-то. Голос прозвучал глухо, как будто из-под земли.

Ворота были чёрными, обитыми железом, с огромными засовами. Когда колонна подошла ближе, ворота начали открываться — медленно, со скрежетом, который разносился по всей долине. За воротами была тьма — или это просто казалось от яркого солнца.

Конвоиры построили колонну в шеренгу и начали перекличку. Выкликали имена по списку, один за другим. Люди отзывались и проходили в ворота. Клара ждала своей очереди. Рядом с ней стояла Эльза с детьми и Отто-лекарь.

— Линд, Клара! — выкрикнул конвоир.

— Здесь, — сказала она и шагнула в ворота.

Тьма накрыла её. Она прошла несколько шагов, и тьма расступилась. Она увидела небо — такое же голубое, как по ту сторону стены. Увидела землю — серую, каменистую, но всё же землю. Увидела людей.

Их было много. Сотни, может быть, тысячи. Они стояли по обе стороны дороги, которая вела от ворот вглубь Зоны. Они не выглядели измождёнными или больными. Они были одеты в такую же серую одежду, но их лица были другими — не испуганными, не затравленными, а спокойными. Выжидающими.

Один из них, высокий мужчина с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами, шагнул вперёд.

— Добро пожаловать, — сказал он. Голос был низким, грудным. — Меня зовут Рихард. Я здесь уже пятнадцать лет. Не бойтесь. Здесь не так страшно, как вам рассказывали.

Клара хотела что-то ответить, но не смогла. Горло перехватило. Она просто кивнула.

Ворота за её спиной закрылись с тем же скрежетом. Колонна новоприбывших стояла на дороге, растерянная, измученная, грязная. А вокруг них стояли люди, которые когда-то прошли через эти же ворота. И они смотрели не с жалостью и не с презрением. Они смотрели с пониманием.

Рихард поднял руку, призывая к вниманию.

— Сейчас вас отведут в распределительный пункт. Там вы получите кров, еду и одежду. Завтра вам объяснят правила. Здесь нет короля, нет чиновников, нет налогов. Здесь каждый работает и каждый получает то, что ему нужно. Мы живём по-другому.

— По-другому — это как? — спросил кто-то из новоприбывших.

— Узнаете, — сказал Рихард. — Времени у вас будет много.

Клара пошла вместе со всеми по дороге вглубь Зоны. Она оглядывалась по сторонам. Справа виднелись какие-то постройки — невысокие, но крепкие, сложенные из того же серого камня, что и стена. Слева — поля, возделанные, с ровными рядами каких-то растений. Впереди, у горизонта, поднимались дымки — наверное, жилые кварталы. Она не ожидала увидеть ничего подобного. Она ожидала увидеть ад.

Улица, на которую они вышли через полчаса, была чистой. По сторонам стояли дома — не бараки, а дома, с окнами, с дверями, с маленькими огородами перед входом. Дети играли на дороге — босоногие, чумазые, но смеющиеся. Женщина развешивала бельё на верёвке. Мужчина чинил телегу. Всё выглядело как обычная жизнь. Как жизнь там, за стеной, только без стражников, без портретов короля, без герба с чашей, из которой выливается вода.

Их привели в большое здание — бывший склад, перестроенный под что-то вроде общежития. Внутри было чисто, пахло деревом и сушёными травами. На стенах висели самодельные светильники. Новоприбывшим выдали чистую одежду — такую же серую, но лучше скроенную, без грубых швов, — и отвели в комнаты. В комнате, куда попала Клара, было шесть коек, стол, стулья и даже цветок в горшке на подоконнике. Настоящий живой цветок. Жёлтый.

Она села на койку и зажмурилась. Она думала о том, что сейчас, в этот самый момент, её брат Мартин сидит в своём кабинете, подписывает бумаги и считает, что она страдает. Может быть, он мучается чувством вины. Может быть, он пытается оправдать себя тем, что действовал по закону. А она здесь — в месте, которое он помог создать, — и это место не похоже на ад. По крайней мере, пока.

Вечером их позвали на ужин. Столовая была в другом здании, просторном, с длинными деревянными столами. Еда была простой — каша с овощами, хлеб, вода. Но её было вдоволь. Никто не отмерял порции, никто не считал куски. Люди брали, сколько хотели, и садились где хотели. Рихард сидел во главе одного из столов и что-то рассказывал новоприбывшим. Клара села поближе, чтобы слушать.

— Когда меня сослали, здесь была пустошь, — говорил Рихард. — Стена была только с одной стороны, и всё. Мы жили в землянках. Еды не хватало — то, что сбрасывали раз в месяц, было гнилым и червивым. Люди умирали. Но потом мы поняли: если мы будем ждать помощи оттуда, — он кивнул в сторону стены, — мы умрём все. И мы начали делать сами.

— Что делать? — спросил мальчик Отто, сын Эльзы.

— Всё, — сказал Рихард. — Сажать хлеб. Строить дома. Лечить больных. Учить детей. Мы поняли, что здесь никому нет дела до того, кто кем был до того, как попал сюда. Там ты мог быть сапожником, который никому не нужен, потому что его сапоги недостаточно хороши. А здесь ты просто сапожник, и твои сапоги нужны всем. Понимаешь?

Мальчик кивнул, хотя, наверное, не до конца понял.

— У нас нет начальников, — продолжал Рихард. — Есть совет, который выбирают раз в год. В совете десять человек. Они решают, что нужно делать в первую очередь, где строить, что сажать. Но никто не приказывает. Если ты видишь, что нужно что-то сделать, ты делаешь. Если не можешь сам — просишь помощи. И тебе помогают. Потому что здесь все знают: если ты не поможешь другому, завтра никто не поможет тебе.

Клара слушала и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Всю жизнь она слышала, что Санитарная зона — это место наказания. Место, куда ссылают отбросы общества, чтобы они не мешали чистым и правильным людям. А оказалось, что здесь, среди отбросов, построили общество, которое было справедливее? Человечнее? Она не знала, какое слово подобрать. Но что-то в этом было. Что-то настоящее.

После ужина она вышла на улицу. Солнце садилось за горы, небо стало оранжевым, потом розовым, потом синим. Звёзды высыпали быстро, как будто кто-то просыпал серебряную пыль на чёрный бархат. Она стояла и смотрела на звёзды. Они были такими же, как там, дома. Такими же, как в детстве, когда она смотрела на небо с крыши родительского дома, а Мартин сидел рядом и рассказывал ей названия созвездий.

Мартин. Она запретила себе думать о нём, но мысли возвращались. Что он сейчас делает? Спит? Или лежит без сна, как она в пересыльном пункте? Думает ли он о ней? Жалеет ли? Она надеялась, что да. И одновременно ненавидела его за эту надежду. Потому что его сожаление ничего не меняло. Она всё равно была здесь, а он всё равно был там. И между ними была стена.

К ней подошла Эльза. Младенец спал у неё на руках, укутанный в одеяло.

— Не спится? — спросила она.

— Нет, — сказала Клара.

— Мне тоже. Я всё думаю: может, здесь лучше, чем там? Мой муж болел и не мог работать. Соседка донесла. Если бы не соседка, он бы всё равно умер через год. А здесь здесь лекарь Отто говорит, что у него есть лекарства. Может, вылечит.

— Может, — сказала Клара.

Они постояли молча. Потом Эльза пошла спать, а Клара осталась. Она думала о словах Рихарда. «Если ты не поможешь другому, завтра никто не поможет тебе». Это было так просто. Так очевидно. Почему там, за стеной, люди не понимали этого? Почему там все боялись друг друга, доносили, предавали? Почему там было важно, кто на ком женится, кто сколько зарабатывает, кто чьей крови? Почему там чистота была важнее человечности?

Она не знала ответа. Но она знала, что хочет его найти.

На следующее утро их распределили по работам. Клару, как грамотную, отправили в школу — помогать учителям. Школа была в отдельном здании, с большими окнами, с досками на стенах. Дети сидели за партами и учились читать. Учительница — пожилая женщина с седым пучком на затылке — вела урок, и дети слушали её с таким вниманием, какого Клара никогда не видела в городских школах.

— Мы учим их не только грамоте, — сказала учительница, когда урок закончился. — Мы учим их думать. Там, за стеной, детей учат запоминать и повторять. Мы учим задавать вопросы. Это единственное, что нас спасёт.

Клара осталась в школе до вечера. Она помогала детям писать буквы, читала им вслух книгу — ту самую, что принесла с собой. Это были стихи, и дети слушали, затаив дыхание. Когда она закончила, одна девочка спросила:

— А что такое «свобода»?

Клара задумалась. Она никогда не думала об этом слове. Свобода была чем-то, что подразумевалось само собой — или не подразумевалось вовсе. В городе никто не говорил о свободе. Говорили о долге, о чистоте, о стандарте. Свобода была чем-то из книг, из старых времён, до того, как короли установили Стандарт.

— Это когда ты можешь выбирать, — сказала она наконец.

— Выбирать что?

— Всё. Где жить. Кого любить. О чём думать.

— А здесь у нас есть свобода? — спросила девочка.

— Не знаю, — сказала Клара. — Может быть, больше, чем там.

Прошла неделя. Потом две. Клара привыкала к жизни в Зоне. Она работала в школе, помогала на кухне, училась сажать овощи. Вечерами она сидела с Эльзой и её семьёй, слушала рассказы Отто-лекаря о том, как он лечил людей до того, как его сослали. Он был хорошим лекарем. Его сослали за то, что он лечил «нежелательных» — тех, кого королевство предпочло бы видеть мёртвыми. Бродяг, нищих, проституток. Он лечил их бесплатно, и этого оказалось достаточно, чтобы его имя попало в список.

— Твой брат подписал приказ о моей высылке, — сказал он однажды Кларе. В его голосе не было обвинения, просто констатация факта.

— Я знаю, — сказала она.

— Ты злишься на него?

— Не знаю. Иногда злюсь. Иногда жалею. Он думает, что делает правильное дело.

— Он ошибается, — сказал Отто. — Но он не злой человек. Он просто слепой. Как и многие там.

— Можно ли вылечить слепоту? — спросила Клара.

— Можно, — сказал Отто. — Но это больно. И не все хотят лечиться.

Месяц прошёл быстро. Клара начала забывать вкус страха. Здесь, в Зоне, не было Санитарных дней. Не было списков. Не было стражников, которые стучат в дверь на рассвете. Была работа, были заботы, были маленькие радости — первый урожай редиски, песни у костра, звёзды над головой. Она начала забывать, что она — изгнанница. Она начала чувствовать себя дома.

Но мысль о брате не уходила. Она жила где-то на дне сознания, как заноза. Клара думала о том, что он там, за стеной, продолжает подписывать списки. Что через пять лет будет новый Санитарный день, и новая колонна пройдёт через ворота. И среди этих людей будут такие же, как она, — те, кто просто выбрал не того, кого нужно, или сказал не то, что нужно, или просто оказался неудобным.

Она думала: неужели нельзя ничего изменить? Неужели стена будет стоять вечно, и каждые пять лет люди будут идти по этой дороге? Неужели её брат никогда не поймёт, что он делает?

Она не знала ответов. Но она знала, что теперь у неё есть время их найти. Времени в Санитарной зоне было много. Целая жизнь.

А за стеной, в городе, Мартин Линд сидел за своим столом, подписывал бумаги и старался не думать о сестре. У него получалось всё хуже. Камень, упавший в колодец, всё ещё летел. И дна не было.

Камень, который всё летит

Мартин просыпался за минуту до колокола. Это вошло в привычку за двадцать лет, и привычка не уходила, даже когда колокол молчал. В обычные дни колокол звонил в семь, но Мартин открывал глаза в шесть пятьдесят девять и лежал, глядя в потолок, ожидая первого удара. С некоторых пор ожидание стало тягостным. Раньше он просто ждал начала рабочего дня. Теперь он ждал чего-то другого. Чего — он сам не знал.

За окном было ещё темно. Осень подступала к городу медленно, крадучись, как вор. Листья на липах вдоль улицы Красных Фонарей пожелтели, но ещё держались на ветках. Скоро они опадут, и дворники будут мести мостовую каждое утро, собирая мокрую листву в кучи и сжигая за городской стеной. Мартин любил этот запах — горьковатый дым осенних листьев. В детстве они с Кларой убегали за стену и прыгали через костры, которые разводили садовники. Клара всегда прыгала дальше. Она вообще всё делала лучше — бегала быстрее, смеялась громче, спорила упрямее. И всегда говорила то, что думала. Даже когда это было опасно.

Мартин сел на кровати. Жена спала, отвернувшись к стене. Её дыхание было ровным, спокойным. Она не знала, что он просыпается раньше колокола. Она вообще многого о нём не знала. Они прожили вместе пятнадцать лет, вырастили двоих детей, делили постель и стол, но между ними всегда была стена — не каменная, как вокруг Санитарной зоны, а прозрачная, из невысказанных слов и невыраженных чувств. Он не винил её. Он сам построил эту стену. Из кирпичей своей должности, из раствора своего долга, из балок своей веры в Стандарт.

Колокол пробил семь. Мартин встал, оделся, позавтракал. Всё как обычно. Серый мундир, серебряный кант, тупые перья на нашивке. Стакан воды. Ломоть хлеба с маслом. Поцелуй в щёку спящей жены — она не проснулась, только пробормотала что-то неразборчивое. Дети ещё спали — их комната была дальше по коридору. Он слышал, как посапывает младший, как скрипит кроватью старший. Хорошие дети. Чистые дети. Соответствующие Стандарту.

На улице было холодно. Осенний ветер пробирался под мундир, заставляя ёжиться. Мартин поднял воротник и пошёл быстрее. У входа в Комиссию, как всегда, стояли стражники. Те же четверо. Молодой, с прыщавым лицом, отдал честь. Мартин кивнул. Он так и не запомнил его имени. За двадцать лет он не запомнил имён ни одного стражника. Они менялись, старели, уходили в отставку, а он оставался. Главный архивариус. Хранитель списков. Тот, кто подписывает.

В коридоре пахло бумагой и воском. Всё так же, как и всегда. Но сегодня Мартин почувствовал что-то ещё. Какой-то новый запах, слабый, едва уловимый. Пыль? Плесень? Или просто осень проникла в каменные стены Комиссии? Он не мог определить.

В кабинете его ждал секретарь. Тот самый, с кадыком. Он стоял у стола, переминаясь с ноги на ногу.

— Господин Линд, — сказал он. — Председатель просил зайти к нему. Срочно.

— Что-то случилось?

— Не могу знать, господин Линд. Но он сказал — немедленно.

Мартин отложил папку, которую только что взял со стола, и пошёл к председателю. Кабинет Кестлера был в конце коридора, самый большой, с дубовой дверью и бронзовой ручкой в виде чаши. Чаша была символом очищения — та же, что на гербе королевства. Мартин постучал.

— Войдите.

Председатель сидел за своим столом. Перед ним лежала какая-то бумага, которую он читал, низко склонив голову. Когда Мартин вошёл, он поднял глаза. Они были серыми, холодными, как вода в горной реке.

— Садитесь, Линд.

Мартин сел на стул напротив. Стул был жёстким, с прямой спинкой — специально, чтобы посетители не расслаблялись. Председатель отложил бумагу и сложил руки перед собой. Его пальцы были длинными и сухими, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы человека, который никогда не занимался физическим трудом.

— Я хотел поговорить о вашей сестре, — сказал Кестлер.

У Мартина внутри что-то сжалось, но лицо осталось спокойным. Двадцать лет практики.

— Моя сестра была переведена в Санитарную зону в соответствии с приказом, который я подписал, — сказал он. — Если есть вопросы к процедуре, я готов ответить.

— Вопросов к процедуре нет, — сказал Кестлер. — Процедура была соблюдена безупречно. Я говорю о другом.

Он взял со стола бумагу и протянул Мартину. Это был рапорт от службы надзора — ведомства, которое следило за настроениями среди чиновников. Мартин знал о существовании этой службы, но никогда не сталкивался с ней лично. Рапорт был кратким. «Архивариус Линд М. проявляет признаки эмоциональной нестабильности после перевода его сестры в СЗ. Рекомендуется наблюдение».

— Это ерунда, — сказал Мартин, возвращая бумагу. — Я выполняю свои обязанности так же, как и всегда. Никакой нестабильности.

— Я знаю, — сказал Кестлер. — Я не вызвал бы вас, если бы считал этот рапорт обоснованным. Но вы должны понимать: вы находитесь под пристальным вниманием. Ваша сестра нарушила Стандарт. То, что вы не попытались её спасти, говорит в вашу пользу. Но теперь каждый ваш шаг будут оценивать. Каждое ваше слово. Каждое ваше молчание.

— Я понимаю, — сказал Мартин.

— Надеюсь, — сказал Кестлер. — Потому что я не хочу терять хорошего архивариуса. Вы работаете безупречно двадцать лет. Но Стандарт не знает пощады. Если вы дадите повод — вы знаете, что будет.

Мартин знал. Он знал это лучше, чем кто-либо. Он сам оформлял приказы о высылке чиновников, которые давали повод. Советник Кройц, например. Мартин до сих пор помнил каждую букву того приказа.

— Можете идти, — сказал Кестлер. — И постарайтесь не давать поводов.

Мартин вышел из кабинета и пошёл по коридору. Его шаги звучали гулко в тишине. Он думал о рапорте. Кто-то следил за ним. Кто-то докладывал. Может быть, секретарь. Может быть, кто-то из сослуживцев. Может быть, даже стражник с прыщавым лицом. Теперь это не имело значения. Важно было только то, что он должен быть осторожен. Осторожен во всём.

Он вернулся в свой кабинет и сел за стол. Перед ним лежала папка с текущими делами — списки неблагонадёжных за квартал, отчёты о санитарном состоянии кварталов, заявки на проверки. Он открыл папку и начал читать. Работа помогала не думать. Работа всегда помогала не думать. Именно поэтому он работал так много — двенадцать, иногда четырнадцать часов в день. Когда ты занят, у тебя нет времени на мысли. А мысли были опасны.

Но сегодня работа не помогала. Буквы расплывались перед глазами. Он читал одно и то же предложение трижды и не понимал смысла. Перед глазами стояло лицо Клары — не то, которое он видел в детстве, смеющееся, с яблоком в руке, а то, которое он представлял себе теперь: осунувшееся, постаревшее, со следами страдания. Он не знал, как она выглядит сейчас. Он не знал, жива ли она вообще. Из Санитарной зоны не приходило вестей. Никогда.

Он отодвинул папку и подошёл к окну. Площадь перед Комиссией была пуста. Трибуну давно разобрали, и теперь на её месте стояли цветочные клумбы — жёлтые и бордовые хризантемы, которые цвели до первых заморозков. Чисто, красиво, правильно. Как и всё в королевстве.

Но что-то было не так. Мартин чувствовал это кожей, нюхом, каким-то древним инстинктом, который просыпается в человеке, когда он долго живёт среди лжи. Ложь пахнет по-особенному. Не плесенью и не пылью. Сладковато. Приторно. Как гниющие цветы.