Санитарная зона

Максим Козлов

Санитарная зона

День, когда город становится чистым

Утро началось с колокола. Он бил размеренно, глухо, будто сердце огромного зверя, запертого в каменной клетке ратуши. Мартин проснулся за минуту до первого удара — он всегда просыпался раньше колокола в Санитарный день. Двадцать лет подряд. Двадцать Санитарных дней. Двадцать списков.

Жена еще спала. Её светлые волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и спокойным. Она не боялась Санитарного дня. Ей нечего было бояться — она была дочерью советника, женой главного архивариуса Санитарной комиссии, матерью двух здоровых детей. Её место в королевстве было таким же прочным, как стены их дома, выстроенного из серого горного камня.

Мартин натянул мундир. Серый, с серебряным кантом, с нашивкой в виде скрещенных перьев — символ его должности. Перья были тупыми, не то что у писцов пониже рангом. У тех перья были острыми. Это означало, что они ещё пишут. А он уже подписывает.

На кухне он выпил стакан воды. Есть не хотелось. В Санитарный день есть начинало хотеться только к вечеру, когда всё заканчивалось, когда списки были зачитаны, когда двери Санитарной зоны закрывались за последней партией, и город выдыхал.

Он вышел на улицу. Мостовая была влажной — ночью прошёл дождь, мелкий, как пыль. Солнце ещё не поднялось над шпилем Собора Чистоты, но небо уже светлело, становилось серым, потом розовым по краям. Город просыпался. Но не так, как в обычные дни. В Санитарный день люди просыпались по-другому. Осторожнее. Тише. Как будто каждый прислушивался: не за моей ли дверью шаги?

Мартин шёл по улице Красных Фонарей. Фонари ещё горели, хотя рассвет уже вступал в свои права. Фонарщик не пошёл их гасить — в Санитарный день всё шло не по распорядку. Фонарщик, наверное, сидел дома и молился, чтобы его имя не оказалось в списке. Хотя какое имя? Фонарщик был чист. Он был потомственным фонарщиком, его отец был фонарщиком, его дед зажигал первые масляные лампы ещё при старом короле, отце нынешнего. У него было трое сыновей, и все трое служили в городской страже. Таких, как фонарщик, не ссылали.

У входа в Комиссию стояли стражники. Четыре человека в чёрных кирасах, с алебардами, древки которых были обмотаны белой кожей — знаком чистоты. Они узнали Мартина, расступились. Один, совсем молодой, с прыщавым лицом и редкой бородкой, отдал честь. Мартин кивнул.

Внутри пахло бумагой и воском. Всегда пахло бумагой и воском, но в Санитарный день запах становился гуще, тяжелее, как будто сам воздух пропитывался важностью момента. Коридор был длинным, с высокими сводами, с портретами прежних королей на стенах. Они смотрели со стен сурово и одобрительно. Они знали, что Санитарный день — это то, что сохраняет королевство.

Мартин поднялся на второй этаж. Его кабинет был угловым, с окном на площадь. Из окна была видна трибуна, которую уже собирали рабочие — сколачивали доски, натягивали белое полотно с гербом королевства: чаша, из которой выливалась вода. Чистота. Очищение.

Он сел за стол. Перед ним лежала кожаная папка. Он знал её на ощупь — эту папку приносили за день до Санитарного дня каждый раз. В ней были списки. Окончательные списки.

Он открыл папку. Первый лист был титульным. «СПИСОК ЛИЦ, ПОДЛЕЖАЩИХ ПЕРЕВОДУ В САНИТАРНУЮ ЗОНУ В ДЕНЬ ОЧИЩЕНИЯ 847 ГОДА ОТ ОСНОВАНИЯ КОРОЛЕВСТВА». Дальше шли имена.

Мартин пробежал глазами по первым строчкам. Стандартный набор. Семьи ткачей с Восточного квартала — у них нашли долги перед короной, они три года не платили налог на чистоту. Двое братьев-медников — младший был замечен в подозрительных разговорах с торговцем из-за Восточных гор, а старший просто был его братом, этого хватало. Старуха, которая держала приют для бездомных кошек — кошки разносили заразу, комиссия постановила, что она представляет биологическую угрозу. Поэт, который написал стихи о том, что небо серое. Небо не может быть серым, небо всегда голубое над королевством, таков был официальный ответ на его стихи. Поэта предупредили, он не исправился. В список.

Рука Мартина не дрожала. Он подписывал эти списки двадцать лет. Он знал каждое имя в городе — так ему казалось. Он знал, что старуха с кошками была безобидной, что поэт не имел в виду ничего плохого, просто небо действительно иногда бывает серым, особенно в сезон дождей. Но в списке были не люди. В списке были нарушения стандарта. А стандарт был превыше всего.

Он подписывал лист за листом. Перо скрипело. Этот скрип был единственным звуком в кабинете. Стражники за дверью не разговаривали. На площади рабочие перестали стучать молотками — трибуна была готова. Тишина становилась всё гуще.

На седьмом листе он остановился.

Это была секция «С». «С» означало «семейные дела». Сюда попадали те, кто нарушил правила крови, правила брака, правила наследования. Это была самая сложная секция. Здесь были не бродяги и не должники. Здесь были люди, которые просто выбрали не тех, кого нужно.

Он читал имена. Семья Ройтеров — их дочь отказалась выйти замуж за назначенного жениха. Семья целиком. Отец, мать, трое детей. Отказ дочери означал, что семья не смогла правильно воспитать её. Семья признавалась не соответствующей стандарту.

Потом он увидел имя.

Клара.

Он прочитал его дважды. Сначала просто глазами, даже не осознав. Потом прочитал по буквам. К. Л. А. Р. А. Клара Линд. Сестра.

Он отодвинул лист от себя, как будто он мог обжечь. Потом снова придвинул. Перечитал. Всё было верно. Имя, фамилия, адрес — дом на улице Мельников, тот самый дом, где они выросли, где она жила после смерти родителей, где он сам жил до того, как женился и переехал в каменный дом у ратуши.

Причина: «Отказ от брака с назначенным лицом. Связь с лицом нестандартной крови».

У Мартина пересохло во рту. Он знал, о ком речь. Эрвин. Парень с западной окраины, сын кожевника. Его мать была из-за Восточных гор — не из королевства. Отец привёз её сюда двадцать лет назад, когда ещё были возможны такие вещи. Она умерла через пять лет, но кровь осталась. Кровь не исчезает. Нестандартная кровь. Нечистая.

Клара знала об этом. Знала и всё равно пошла против воли семьи. Родители перед смертью выбрали ей жениха — писаря из Налоговой палаты, человека с хорошей родословной, чистого на четыре поколения назад. Она отказалась. Родители умерли — сначала отец, через полгода мать, — и она посчитала себя свободной от обязательств. Она ошиблась.

Мартин сидел и смотрел на её имя. Её имя, написанное чёрными чернилами на гербовой бумаге. Её имя в списке. Её имя, которое он должен подписать.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он. Голос прозвучал глухо.

Вошёл секретарь. Молодой человек с тонкой шеей и кадыком, который дёргался, когда он говорил. Он принёс ещё бумаги — сопроводительные документы, уведомления, расписки.

— Господин Линд, — сказал секретарь, — председатель спрашивает, будут ли списки готовы к девяти.

— Будут, — сказал Мартин.

Секретарь замялся. Его кадык дёрнулся.

— Господин Линд, там в секции «С» Ваша

— Я видел, — сказал Мартин. — Идите.

Секретарь вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Мартин остался один. Он снова посмотрел на имя. Клара. Клара, которая в детстве приносила ему яблоки из сада, когда он болел. Клара, которая научила его читать, когда ему было четыре, а ей шесть. Клара, которая пела ему песни их матери, когда он не мог уснуть. Клара, которая плакала на его свадьбе — не от радости, а от того, что он уходит из дома, и теперь её очередь заботиться о родителях в одиночку.

Он мог вычеркнуть её имя. Технически он имел на это право — главный архивариус мог вносить правки в списки до девяти утра Санитарного дня. Раньше он никогда этого не делал, но право у него было. Он мог просто взять перо, провести черту через имя «Клара Линд» и написать сверху «Ошибка комиссии». И всё. Она осталась бы дома. Никто бы не узнал, комиссия не перепроверяла правки главного архивариуса. На то он и главный архивариус.

Но был нюанс.

Секретарь уже знал. Возможно, знал и председатель. Если он вычеркнет Клару — это заметят. Это доложат. Его спросят: «Почему вы вычеркнули имя вашей сестры, господин Линд?» И что он ответит? Что она его сестра? Этого недостаточно. Родственные связи не освобождают от стандарта. Наоборот — родственные связи накладывают дополнительную ответственность. Если сестра главного архивариуса Санитарной комиссии нарушает стандарт — это позор, это пятно на всей семье. И если он, главный архивариус, попытается покрыть её — это сделает его соучастником её нечистоты. А соучастников ссылают.

Он вспомнил случай десятилетней давности. Советник Кройц, третье лицо в королевстве. Его сын был замечен в связях с запрещённым торговцем. Советник попытался замять дело. Через неделю вся семья Кройц — советник, его жена, трое детей, включая младенца, — отправилась в Санитарную зону. Король лично подписал приказ. Мартин помнил этот приказ, он сам его оформлял. «Никто не стоит выше стандарта» — было написано в приказе. Эту фразу потом выбили на камне у ворот Комиссии.

Если он вычеркнет Клару — его семья окажется под угрозой. Жена, дети, он сам. Ради одного человека он погубит четверых. Математика не сходилась.

Он снова посмотрел на имя. Почерк писца был ровным, буквы стояли прямо, как солдаты в строю. К. Л. А. Р. А. Пять букв. Пять букв, которые означают жизнь — или смерть, или то, что между ними, жизнь в Санитарной зоне, которая хуже смерти? Никто не знал. Из Зоны не возвращались. Из Зоны не приходило вестей. Только раз в месяц ворота приоткрывались, и внутрь сбрасывали еду — мешки с зерном, бочки с водой, иногда лекарства. Никто не знал, что там происходит. Никто не хотел знать.

Колокол пробил восемь. Оставался час.

Мартин взял перо. Обмакнул в чернила. Рука не дрожала. Двадцать лет практики — рука не могла дрожать.

Он подписал.

Потом закрыл папку, отодвинул её на край стола и встал. Подошёл к окну. На площади уже собиралась толпа. Люди стояли молча, ждали. Стражники выстроились вдоль трибуны. Глашатай проверял громкость своего рупора — слышно было, как он кашляет в него, и этот кашель разносился эхом по всей площади.

Мартин смотрел на толпу и думал о Кларе. Где она сейчас? Спит? Или не спит, зная, что сегодня Санитарный день? Знает ли она, что её имя в списке? Должна знать. Она должна понимать, чем рискует, когда выбирала Эрвина. Должна была понимать. Но, может быть, не понимала. Может быть, думала, что брат её спасёт. Что брат что-то придумает, выкрутится, использует своё положение. В конце концов, он же не простой писарь, он главный архивариус, он сидит по правую руку от председателя, он имеет право вносить правки

Он не стал вносить правки. Он сделал то, что должен был сделать. То, что от него ожидали. То, что он делал двадцать лет. Его работа — не спасать людей. Его работа — соблюдать стандарт. Стандарт не знает имён. Стандарт не знает сестёр. Стандарт знает только «соответствует» и «не соответствует».

В дверь снова постучали. На этот раз без паузы — вошёл председатель.

Господин Кестлер был высоким, сухим человеком с лицом, которое никогда не выражало эмоций. Он возглавлял Комиссию двенадцать лет и за эти годы не пропустил ни одного Санитарного дня. Говорили, что он даже болеет по расписанию — только в те дни, когда Комиссия не заседает.

— Списки готовы? — спросил он.

— Готовы, — сказал Мартин.

— Все секции?

— Все.

Председатель взял папку, открыл. Пролистал. Остановился на секции «С». Мартин видел, как его глаза нашли то самое имя. Кестлер ничего не сказал. Только кивнул — едва заметно, как будто сам себе. Потом закрыл папку.

— Через полчаса начинаем, — сказал он. — Вы зачитываете секции с «А» по «К». Я беру «Л» и дальше.

Обычно Мартин зачитывал все секции. Это была его привилегия, его бремя, его крест. Но сегодня председатель менял порядок. Он брал на себя секцию «С» — ту, в которой было имя Клары Линд. Он делал это специально. Чтобы избавить Мартина от необходимости зачитывать имя сестры перед всей площадью. Или чтобы убедиться, что Мартин не пропустит его, не запнётся, не выдаст слабости.

— Хорошо, — сказал Мартин.

Председатель вышел. Мартин остался стоять у окна. Толпа на площади стала больше. Он видел знакомые лица — торговцев, ремесленников, чиновников, жён чиновников, их детей. Все пришли, потому что явка на оглашение списков была обязательной. Кто не приходил — попадал в список следующего Санитарного дня. Таков был порядок.

Он поискал глазами Клару. Не нашёл. Может быть, она стояла где-то с краю, в тени. А может быть, не пришла. Если не пришла — это уже нарушение. Её возьмут дома. Так даже проще. Без свидетелей, без криков, без сцен. Просто откроют дверь, и стражники скажут: «Клара Линд, вы подлежите переводу в Санитарную зону. Пройдёмте».

Без пятнадцати девять он спустился на площадь. Встал у трибуны, справа от председателя. В руках у него была папка — не та, главная, а его часть списков, секции «А»-«К». Папка была тяжёлой. В этом году в списках было четыреста семьдесят три имени. Больше, чем в прошлый раз. Больше, чем пять лет назад. Стандарт становился строже. Требования — выше. Королевство — чище.

Глашатай ударил в гонг. Гул поплыл над площадью, отразился от стен домов и вернулся обратно. Толпа затихла.

— Граждане королевства! — начал председатель. — Сегодня Санитарный день. День, когда мы очищаем наш дом от скверны. День, когда мы подтверждаем нашу верность Стандарту. Стандарт — это то, что делает нас сильными. Стандарт — это то, что хранит нашу кровь чистой, наши помыслы — правильными, наше будущее — светлым. Те, кто не соответствует Стандарту, будут переведены в Санитарную зону. Не в наказание, но в помощь. Там они смогут жить среди себе подобных. Там они не будут мешать процветанию королевства. Там они будут счастливы.

Последнее слово он произнёс с такой интонацией, что Мартину стало холодно. Счастливы. Кто верил в это? Кто вообще мог поверить в то, что Санитарная зона — это место счастья? Никто. Но все делали вид. Делать вид было частью Стандарта.

— Архивариус Линд зачитает секции «А»-«К», — сказал председатель. — Слушайте и запоминайте. Имена будут названы один раз.

Мартин поднялся на трибуну. Раскрыл папку. Площадь смотрела на него. Сотни глаз. В первых рядах стояли те, кто был уверен в своей чистоте — богатые купцы, знать, высшие чиновники. Дальше — средний класс, ремесленники, лавочники. По краям — беднота, которая всегда боялась Санитарного дня больше всех, хотя бедность сама по себе не была нарушением. Пока. Пока бедность не становилась «угрозой санитарному состоянию».

— Секция «А», — начал Мартин. Голос звучал ровно. Двадцать лет практики. — Айзенберг, семья: отец Грегор, мать Ханна, дети Петер и Анна. Причина: неуплата налога на чистоту в течение трёх лет. Айзеншмидт, Карл. Причина: хранение запрещённой литературы. Альтман, Мария. Причина: знахарство без лицензии

Имена падали в тишину, как камни в воду. Без всплеска. Только иногда где-то в толпе раздавался короткий вскрик, и тогда стражники поворачивали головы в сторону звука. Но крики быстро затихали. Люди боялись кричать. Крик могли расценить как несогласие. Несогласие со Стандартом было нарушением.

Мартин читал. Секция «А», секция «Б», секция «В». Глаза скользили по строчкам. Голос работал отдельно от мыслей. Мысли были далеко — в доме на улице Мельников, где Клара, наверное, уже слышала гонг. Если она была дома. Если она вообще была.

Он читал секцию «К». Оставалось немного. Потом его сменит председатель, и он прочитает секцию «С». И имя Клары Линд прозвучит над площадью. И станет окончательным. Необратимым.

Мартин читал. Голос не дрожал. Рука, держащая папку, не дрожала. Лицо было спокойным. Только внутри, где-то очень глубоко, что-то обрывалось — медленно, как верёвка под слишком тяжёлым грузом.

— Краузе, семья: отец Вильгельм, мать Эльза, сын Отто. Причина: распространение слухов о неэффективности Санитарной политики.

Он закрыл папку. Сошёл с трибуны. Председатель поднялся на его место. Мартин встал справа, как положено, выпрямив спину, глядя прямо перед собой. Он чувствовал взгляды — сочувствующие, любопытные, злорадные. Кто-то уже знал про Клару. Кто-то уже ждал момента, когда прозвучит это имя. Жалел ли он, что не уничтожил её карточку вчера, когда впервые увидел список? Жалел. Жалел так, как не жалел ни о чём в своей жизни. Но сделанного не воротишь. Перо уже опустилось на бумагу. Имя уже стало частью списка. Санитарный день начался.

— Секция «Л», — начал председатель. Его голос был громче, чем у Мартина. Он читал имена с расстановкой, с паузами, как будто смакуя. — Ланге, семья. Леман, Рихард. Линд, Клара.

Мартин услышал это имя — и ничего не произошло. Мир не рухнул. Солнце не погасло. Просто имя. Просто одно из четырёхсот семидесяти трёх.

Где-то в толпе, кажется, слева, раздался женский крик. Короткий, сдавленный. Мартин не повернул головы. Он не знал, был ли это голос Клары, или её подруги, или просто кого-то, кто знал её. Он не повернул головы. Он стоял и смотрел прямо перед собой.

Председатель читал дальше.

Когда чтение закончилось, гонг пробил снова. Стражники начали расходиться по адресам. Мартин знал процедуру: к вечеру все четыреста семьдесят три человека будут собраны в пересыльном пункте у Восточных ворот, а завтра на рассвете колонна двинется к Санитарной зоне.

Он остался на площади, когда все уже разошлись. Стоял и смотрел на пустую трибуну. Ветер трепал белое полотно с гербом королевства. Чаша, из которой выливается вода. Очищение. Чистота. Стандарт.

Потом он пошёл домой. Жена ждала его на пороге. Она всё знала — слуги уже доложили. Она обняла его, прижала к себе, сказала что-то утешительное. Он не слышал. Он думал о Кларе, которая сейчас, наверное, сидит в пересыльном пункте на холодном каменном полу и смотрит в стену. Он думал о том, что он сделал. И о том, чего он не сделал.

Ночью он не мог уснуть. Лежал и смотрел в потолок. Жена спала рядом. Её дыхание было ровным и спокойным. Ей нечего было бояться. Их дети спали в соседней комнате — здоровые, чистые, соответствующие Стандарту. Он сохранил их безопасность, пожертвовав сестрой. Разве не в этом состоит его долг?

Он закрыл глаза. Увидел Клару. Она сидела на полу пересыльного пункта и смотрела на него. Не с укором — просто смотрела. Как тогда, в детстве, когда он болел, а она приносила ему яблоки.

— Прости, — сказал он. Но она не ответила. Она просто смотрела. А потом изображение растаяло, и осталась только темнота.

На следующий день, ровно в шесть утра, колонна из четырёхсот семидесяти трёх человек вышла из Восточных ворот. Мартин стоял на городской стене и смотрел им вслед. Солнце поднималось над горами, длинные тени ползли по дороге. Люди шли медленно — старики, дети, женщины. Он искал среди них Клару, но не мог разглядеть. Слишком далеко. Слишком много людей. Все они были одеты в серые балахоны — униформу Санитарной зоны.

Колонна уходила всё дальше. Пыль поднималась из-под ног и висела в воздухе. Мартин стоял на стене и смотрел. Стража не прогоняла его — он был главным архивариусом, ему было позволено стоять здесь и смотреть. Возможно, это тоже было частью испытания. Частью наказания за то, что он породил сестру, которая нарушила Стандарт.

Когда колонна скрылась за холмом, он спустился со стены и пошёл в Комиссию. В коридорах было тихо. Санитарный день закончился, можно было жить дальше. Пять лет до следующего.

Он зашёл в свой кабинет. Сел за стол. Перед ним лежала чистая бумага и чернильница. Он взял перо, обмакнул в чернила. Рука дрогнула — впервые за двадцать лет. Он попытался написать первую букву, но чернила потекли неровно, кляксой. Он отложил перо. Посмотрел на свою руку. Рука была та же — кости, кожа, ногти, лёгкие старческие пятна. Но что-то в ней изменилось. Что-то внутри сдвинулось, как будто маленький камешек упал в глубокий колодец и ещё не достиг дна.

Он не знал тогда, что этот камешек будет падать целый год. И когда он упадёт — всё изменится. Всё, во что он верил. Всё, чему он служил. Всё, что он считал истиной. Но это было потом. А сейчас он сидел за столом, смотрел на кляксу и думал о том, что где-то там, за Восточными горами, его сестра идёт по пыльной дороге в место, откуда не возвращаются. И он отправил её туда. Собственной подписью. Собственной рукой, которая не дрогнула.

Колокол пробил девять. Начался обычный рабочий день. Мартин взял новое перо и начал писать. Бумага была белой и гладкой, чернила ложились ровно. Всё было как всегда. Всё было как прежде. Кроме одного — имени, которое теперь всегда будет стоять у него перед глазами. Имени, которое он подписал. Имени своей сестры. Клары.

Дорога, которая ведёт только в одну сторону

Колонна вышла из Восточных ворот, когда солнце ещё только показалось над горами. Пыль поднималась из-под сотен ног и висела в воздухе серым облаком. Клара шла в середине колонны, стараясь не спотыкаться о камни. Серый балахон, который ей выдали в пересыльном пункте, был велик, рукава свисали ниже пальцев, грубая ткань натирала шею. Она подвернула рукава и продолжала идти.

Рядом с ней шла женщина с младенцем на руках. Младенец плакал, и женщина пыталась укачать его на ходу, но дорога была слишком тряской. Клара протянула руки.

— Давайте, я понесу немного, — сказала она.

Женщина посмотрела на неё с недоверием, потом с облегчением. Передала ребёнка. Он был лёгким, почти невесомым, завёрнутым в обрывок одеяла. Личико сморщенное, красное, но глаза ясные, голубые. Он перестал плакать, когда Клара прижала его к груди.

— Спасибо, — сказала женщина. Её звали Эльза. Она была из семьи Краузе — тех, кого обвинили в распространении слухов о неэффективности Санитарной политики. Она не распространяла слухов, просто сказала соседке, что муж болеет и не может работать. Соседка донесла. Теперь вся семья шла в Зону: она, муж Вильгельм, сын Отто и этот младенец, которого она родила две недели назад. Ему ещё не дали имени.

— Не за что, — сказала Клара. — Меня Кларой зовут.

— Знаю, — сказала Эльза. — Вы сестра архивариуса.

Клара ничего не ответила. Это не было секретом, все в городе знали, кто она. Имя её брата прозвучало на площади, когда зачитывали списки. Только не её имя, а его — «Линд, Клара, сестра архивариуса». Как будто она была не человеком, а придатком к его должности. Как будто её вина была не в том, что она выбрала не того мужчину, а в том, что она опозорила брата.

Она думала о брате всё утро. С того момента, как стражники постучали в её дверь. Их было двое — молодые, с белыми повязками на рукавах. Они вошли без разрешения, зачитали приказ, дали ей десять минут на сборы. Она успела взять только самое необходимое — смену белья, гребень, немного денег, которые стражники тут же отобрали, и книгу стихов. Книгу ей оставили — наверное, пожалели, или просто не заметили, или подумали, что в Зоне книги всё равно никому не нужны.

Когда её вели через город к пересыльному пункту, она смотрела на окна домов. Где-то там, за одним из этих окон, стоял её брат. Она знала, что он стоит у окна и смотрит. Она знала, что он не спустится, не попрощается, не скажет ни слова. Он не мог. Она понимала это. Понимала, но простить не могла.

Пересыльный пункт был в подвале старой таможни. Сырые каменные стены, пол, усыпанный соломой, и запах — кислый, застарелый, запах страха и отчаяния. Там уже были люди — десятки, может быть, сотни. Они сидели на полу, на корточках, на узлах с вещами. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то молился. Дети жались к родителям. Старики сидели с каменными лицами, уставившись в одну точку.

Клара нашла свободный угол и села. Холод от каменного пола пополз вверх по позвоночнику. Она обхватила колени руками. Рядом оказался мужчина лет пятидесяти, с седой бородой и усталыми глазами. Он посмотрел на неё, кивнул.

— Первый раз? — спросил он.

— Первый, — сказала она.

— Я второй, — сказал он. — Пять лет назад уже был здесь. Тогда меня не взяли — признали соответствующим. А теперь вот.

— Почему?