Доверенное лицо

Виктор принял дублёнку, помял полу, как учили в поезде, зачем-то понюхал шов. Пахло овцой и ацетоном.

— Сто, — сказал он твёрдо.

Паша тем временем умножал в уме. Сто двадцать на шестнадцать — тысяча девятьсот двадцать, а в Лужниках по двести пятьдесят, выходило прилично даже так. «Даже так» — это были слова Тамары, которая перед отъездом расписала им на тетрадном листе три цены, хорошую, терпимую и грабёж, и лист этот лежал у Паши в том же поясе, рядом с долларами. Сто двадцать было чуть хуже терпимой. Паша топтался на полшага позади со скучающим, как ему казалось, лицом и чувствовал, что между лопаток течёт. Ему было не страшно, страшно было в Шереметьеве, стыдно ему было. Два инженера, десять лет высшего образования на двоих и одна Ленинская стипендия, стояли посреди чужого рынка и не умели того, что здесь играючи делал любой мальчишка с подносом чая.

— Сто десять, — со скорбью человека, отдающего родовое имение, уступил продавец. — Последний слово, брат.

— Берём, — сказал Виктор.

Слева, от соседнего прилавка, негромкий голос произнёс по-русски, с южным теплом в каждой гласной:

— Стой, брат. Не бери.

Обладатель голоса не спешил, расплатился, сказал что-то разносчику чая, от чего тот заулыбался, и только потом подошёл, лет тридцати, невысокий, плотный, в кожаной кепке, из-под которой смотрели самые весёлые глаза, какие Паша видел за последний год. На плече у него висела сумка, такая же клетчатая, как их собственные, только обмятая, обжитая, со следами всех вокзалов империи.

— Земляки? — спросил он так, будто продолжал начатый разговор. — Слышу — свои. Инженеры?

— Почему сразу инженеры, — обиделся Виктор.

— По лицам, дорогой. — Он оглядел их с ног до головы с нежностью врача. — По лицам видно: люди с высшим образованием покупают дублёнку за сто десять. Это не дублёнка-люкс, брат. Это люкс только здесь. — Он поднял рукав, вывернул наизнанку, мазнул пальцем по коже и понюхал палец. — Клей чуешь? В Москве она у тебя на второй неделе по швам поедет, и Наташа твоя тебе спасибо не скажет. Хорошая — вон там висит, у Ахмета, и стоит она не сто десять.

— А сколько? — спросил Паша. Это было первое, что он произнёс на этом рынке.

Тот посмотрел на него внимательно, как прицениваются.

— Сколько надо, столько будет стоить, — сказал он. — Пошли.

Дальше начался спектакль, и пересказать его Паша потом не сумел никому, грозу не пересказывают. Человек в кепке (Ахмету он представился длинно и певуче, а им коротко — Тофик) начал с того, что дублёнки ему не нужны вовсе. Он выпил с Ахметом чаю, спросил про сына, и оказалось, что сын учится, слава богу, на врача. Товар он оглядел мельком, брезгливо, как смотрят чужую рассаду. Затем заговорил по-турецки, голос его набрал силу, и через минуту они с Ахметом уже кричали друг на друга так, что Виктор подобрался, готовый разнимать, но Тофик, не прерывая крика, скосил на него глаз — сиди, всё идёт как надо. Дважды он уходил совсем, окончательно, унося с собой их последнюю надежду, и дважды Ахмет возвращал его от угла окриком, в котором злость с каждым разом теряла убедительность. На калькуляторе, который Ахмет совал Тофику, а Тофик отбивал обратно, таяли цифры, от ста десяти к девяноста и к семидесяти пяти. На шестидесяти восьми Тофик вдруг успокоился, будто выключили рубильник, пожал Ахмету руку, приложил ладонь к груди, и Ахмет, только что оравший, что его грабят при живых детях, заулыбался и крикнул мальчика с чаем.

— Шестьдесят восемь, — сказал Тофик, поворачиваясь. — Берите двадцать штук, на двадцати он уже плакать не будет. И проверяйте каждую, он сейчас в середину стопки второй сорт положит — не со зла, брат, порядок такой.

Паша считал про себя, не двигая губами. Шестьдесят восемь вместо ста десяти на двадцати штуках — восемьсот сорок долларов разницы, треть Люсиного пояса. Он повернулся к Тофику и спросил то, что вертелось с самого начала:

— Вам-то это зачем?

Тофик пожал плечами так, как пожимают, когда правду сказать проще, чем придумывать:

— Скучно одному, — сказал он. — Неделю по-русски не говорил. И смотреть больно, как вас едят. Идёмте, за углом суп варят — вы когда горячее ели?

Суп варили в подвальчике на шесть столов, без вывески, а хозяин знал Тофика по имени и посмотрел на его спутников так, что стало ясно — сюда приводят не всех. Чечевичный, огненный, с лимоном, и к нему принесли хлеб, горячий, плоский, рвущийся с паром. Паша ел и чувствовал, как отпускает спину, которую он неделю держал согнутой вокруг своих денег и только сейчас, в тепле, разогнул. Виктор ел, говорил, размахивал ложкой, толковал про Лужники, про то, какой там с декабря пойдёт вал, и Тофик слушал цепко, с интересом, что-то прикидывая на своём внутреннем калькуляторе, который считал не хуже Пашиного, только другое.

— Кожу возишь? — спросил Виктор, кивая на обжитую сумку.

— Кожу, свитера. Куда скажут, туда вожу. — Тофик разломил хлеб. — Ростов, Минск. Москву не люблю, в Москве все спешат и никто не ест.

— А сам откуда?

— Из Баку.

— И как там сейчас?

Пауза была короткая, на полложки, но Паша её заметил и запомнил, а вспомнил через много лет.

— Потом расскажу, — сказал Тофик и не рассказал никогда. — Ты про Лужники говорил. Сколько, говоришь, точка в день делает?

Виктор назвал цифру, приврав процентов на тридцать, и Паша опустил глаза в суп, но Тофик, судя по складке у рта, поправку на Виктора внёс сам, автоматически, и результат его всё равно устроил.

— Смотри, брат, какая картина получается, — сказал он и подвинул стаканы, солонку и хлебницу, раскладывая на клеёнке географию. — Вы товар видите в Москве, когда уже поздно. Я его вижу здесь, когда ещё дёшево. Вы Ахмета не знаете, я знаю Ахмета, его брата и того, у кого Ахмет берёт. — Один стакан он поставил в центр. — Я беру здесь. Вы продаёте там. Деньги пополам, обман исключается, потому что обманывать своих — потом кушать с кем?

Виктор смотрел на стаканы, а Паша на Виктора, и по развороту его плеч уже читал ответ, оставалось выторговать хоть немного осторожности.

— Мы тебя первый день знаем, — сказал Паша негромко.

— Правильно, — легко согласился Тофик. — И я вас первый день. Поэтому начнём с малого. Завтра берём дублёнки, я на свои добавлю до сорока штук, повезёте — рассчитаемся с первой продажи. Обмануть меня на полторы тысячи можно. — Он посмотрел на Пашу, и весёлые глаза на секунду стали просто внимательными. — Только зачем тебе такая дешёвая цена на всю жизнь?

Вечером, когда с минарета над кварталом полилось тягучее и торжественное, а верхние ряды курток начали разбирать на ночь, они втроём сошлись на углу и договаривались о завтрашнем, во сколько, где, кто несёт деньги. И кто-то из троих сказал (а вот кто, не разобрать даже с последнего моего наблюдательного пункта, это место затёрто, как плёнка, которую слишком часто проигрывали за столами): а вообще, мужики, надо держаться вместе, по одному нас тут съедят.