Сезонные страхи

Но им не о чем беспокоиться, совершенно не о чем. Кое в чем история Мелани чудовищно напоминает книжку – из нее никогда не получилось бы хорошего кино, даже вроде тех слезодавилок, которые ставят по романам Джона Грина – про то, как больные раком детишки красиво умирают, не травмируя друг дружку. Но Мелани в последнее время думает, что в жизни каждому позволено одно безупречное клише, и такое клише у нее есть: они с Гарри повстречались еще в детском садике – маленькие пухленькие колобки, втиснутые в свитера и зимние штаны, ручки торчат в разные стороны из толстых пуховиков. Он жил по соседству, и она полюбила его, когда еще даже по-настоящему не сознавала, что на свете есть другие, отличные от нее люди.

Чудесная правда, прекрасная ложь, Гарри полюбил ее почти так же быстро и точно так же сильно. С тех самых пор, как им стукнуло четыре, они были неразлучны, шли по жизни рука об руку, вместе претерпевали болезни и ссоры, мирились со своими неуклонно разрастающимися эго, которые иногда схлестывались сильнее, чем им бы того хотелось. В одиннадцать они целый год друг другу даже не нравились, но это было совершенно неважно, потому что они достаточно сильно любили друг друга и смогли все преодолеть. Так всегда было и всегда будет.

Лишь однажды она ему соврала: Гарри все еще думает, что женится на ней, что всю жизнь будет просыпаться с ней рядом, а она будет спать у него под боком – чернильно-черные волосы рассыпаны по подушке, может, даже слюни будет пускать во сне, – его Мелани, все равно прекрасная, потому что его. Потому что он ее любит.

Потому что для него этого всегда было достаточно.

Мелани еще не сказала ему, что ей все сложнее дышать по утрам, что все чаще пульсоксиметр показывает опасно низкий уровень кислорода в крови. Не сказала, что у нее такое ощущение, будто заканчивается завод, будто сердце замедляется, хоть состояние пока и стабильно. Может, если найдется донор, пересадка ее спасет.

Но Мелани сомневается. Что-то в этом есть неправильное, что-то не вписывается в клише. Она станет его утраченной Линор, а он будет счастлив без нее, и это хорошо, потому что неизбежно.

Кто-то из мальчишек на поле выкрикивает команду – неразборчиво, потому что слишком далеко, и футболисты разбегаются в разные стороны, на них в основном только шлемы, щитки и наплечники, мало кто надел форму (даже среди чирлидерш, у которых форма гораздо удобнее, гораздо соблазнительней, одна Мелани при полном параде), но они все равно красивые, такие красивые, что на мгновение дух захватывает, потому что ведь они никогда больше не будут такими молодыми и красивыми.

Сегодня Мелани наденет платье цвета пролитого на белоснежную скатерть красного вина, и Гарри повяжет ей на запястье бутоньерку в тон. Может, это тоже клише – красное платье на День святого Валентина, но некоторые клише вполне оправданны. Некоторые символы становятся символами не просто так. Гарри наденет взятый напрокат смокинг и заедет за ней, и они будут танцевать в школьном спортивном зале до самого закрытия, и он поцелует ее прямо под аркой из воздушных шариков, и все будет идеально.

Им осталось не так уж много идеальных вечеров. И никакая сила на всей Земле не отнимет у Мелани этот.

Поэтому, проснувшись сегодня утром, Мелани встала с постели, заглянула в общий чат, чтобы убедиться, что девчонки не отменили тренировку на поле, приняла лекарства и надела форму. Тщательно расчесала волосы, чтобы они легли на спину сияющей черной волной, чернильным пятном на фоне фиолетово-желтого платья. Самую чуточку накрасилась – только чтобы выглядеть живой девочкой, а не ходячим трупом, и отправилась в школу – встретиться с Гарри на футбольном поле.

Их ждет идеальный вечер. Нужно проследить, чтобы и день тоже вышел идеальным, таким, который он сможет потом вспоминать до конца жизни, о котором будет думать, когда ее опустят в могилу. (Мелани предпочла бы кремацию. Но отец категорически против. Ее мать и сестру похоронили, так что в конце концов семья должна воссоединиться. Воссоединиться во что бы то ни стало.)

Мальчишки больше не бегают. Они собираются посреди поля, взмокшие и довольные, со смехом хлопают друг друга по плечам, встают на позиции. Кое-кто будет играть и в следующем году, младшие ждут не дождутся своего момента футбольной славы, когда они окажутся на вершине школьной пищевой цепи и весь мир будет у их ног. А кое-кто уедет, поступит в колледж в надежде на светлое будущее, ведь все до единого верят, что лучшие деньки еще впереди.

Кое-кто из них ошибается. Кое-кто уже достиг наивысшей точки, и дальше их ждут только медленно угасающие мечты, медленное расставание с детской любовью. Мелани не желает такого будущего для Гарри. Она хочет, чтобы он смог начать с чистого листа, пойти дальше, не оглядываясь. Именно поэтому, если в ближайшее время для нее не найдется донор, она не будет терпеть до конца лета.

Совершить самоубийство очень легко, если ты и так уже мертва и в этом мире тебя держат только молитвы да медики. Всего-то и нужно забыть принять таблетки, а природа довершит начатое. Мелани не собирается приковывать Гарри к себе.

Кто-то из футболистов ее заметил. Мелани трудно не заметить, она это знает: она всегда отличалась бледностью, а последний год вообще почти не вылезала из больниц и собственной спальни, а с солнечным светом там неважно, поэтому кожа совсем бесцветная. Она похожа на Белоснежку и пользуется этим – а что еще остается? Губы Мелани подведены кроваво-красной помадой, ногти им под стать, и форму свою она носит так, словно только это ей и пристало.

Заметивший ее мальчишка пихает локтем соседа, тот что-то говорит – негромко, ей не расслышать, зато слышит Гарри. Он поднимает голову, и его золотистые волосы блестят в солнечном свете, он такой юный, такой сильный, такой совершенный в своем шлеме и наплечниках, нет никого на свете прекраснее, и сердце у него такое сильное, совсем не как у нее. Он все это переживет.

Где-то в двух тысячах миль Уильям Монро хватается за штурвал своего частного самолета, отпихнув пилота, которому сам платит за то, чтобы тот безопасно перевозил его с места на место; возможно, не сделай он этого, столкновения удалось бы избежать; возможно, наблюдай он спокойно со стороны, пилот сумел бы развернуть машину и остановиться, не раздавив женщину на взлетной полосе. Возможно, тогда бы Уильям Монро остался в живых. Но все складывается иначе, а время – это такая дорога, по которой большинство людей может пройти лишь в одну сторону: они не умеют договариваться с прошлым так, как умеет кое-кто, как однажды сумела девчонка, у которой на месте сердца цифры. Все происходит гораздо позже, чем когда-либо происходило в этой вселенной. Часы запускаются заново, и будущее уже здесь.

Гарри машет Мелани рукой, он весь сияет, его улыбка предназначается ей, принадлежит ей, мало что когда-либо вот так вот всецело ей принадлежало. Это улыбка влюбленного мальчика, который уже очень скоро станет мужчиной, и от этой мысли сердце наполняется светом и любовью и, кажется, вот-вот лопнет.

А в двух тысячах миль самолет врезается в стоящую на взлетной полосе женщину, и женщина умирает жуткой и быстрой смертью, запоздавшей на несколько сотен лет. Умирает с улыбкой на губах, хотя ей больно, хотя ее тело раздавлено. Она была готова умереть уже очень-очень давно.

А Мелани Косгроув не готова.

Ей семнадцать, она прекрасна, как летнее солнышко. Может, она и смирилась с тем, что в ее распоряжении отнюдь не вечность, но это совершенно не означает, что она этому рада. Она собирается умереть в конце августа, но не из покорности судьбе, а скорее из потребности хоть что-то контролировать в собственной жизни, хоть что-то сделать самой. Не Мелани решила, что у нее будет больное сердце, что у нее умрет мать и погибнет сестра-близнец, не Мелани решила выбрать такой трагический сюжет и даже любимого мальчика. Но уж зато она сама решит, когда ей умереть.

И она точно не собиралась умирать именно в этот момент.

Но когда Уильям Монро падает замертво в кабине своего частного самолета, предательское сердце разбивается у нее в груди. Боль просто невероятная. Эта боль похожа на волну, которая так быстро и с такой силой обрушивается на берег, что нет времени никого эвакуировать. И, как любая волна, она уходит, утягивая за собой в море абсолютно все. Мелани гаснет, словно свечка. Вот она стоит на поле, яркая и прекрасная, машет своему парню, и вот ее уже нет, остался лишь мешок с костями, который падает на землю, на холодную влажную траву.

Мелани не слышит, как кричат другие чирлидерши, не видит, как они, побросав помпоны и бутылки с водой, бегут к ней. (Одна из них, Кристина, держит в руке телефон, запись с него появится в сегодняшних вечерних новостях, реплики запыхавшейся Кристины неразрывно свяжутся с этим моментом, который мгновенно завирусится и во всем штате, и по всему миру.) Мелани не видит, как Гарри бросается к ней, никогда в жизни он еще так быстро не бегал; не видит, как он хватается за грудь и падает. Она ничего не видит.

Глаза у Мелани открыты, но она ничего не видит, потому что ее больше нет.

Мелани Косгроув мертва.

Книга III

Утраченная Линор

Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака,Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: «Линор!»Эдгар Аллан По, «Ворон»[2]

Люди же недалекого ума не в состоянии постичь великих идей: их слабому зрению ничто, кроме них самих, не представляется действительно великим и важным.

Сэр Джеймс Джордж Фрэзер, «Золотая ветвь: Исследование магии и религии»[3]

– Ты в бадье, – сказала Циб осторожно и тихо.

– Да, я заметила, – отозвалась Нив. – Я специально сюда залезла. И ты тоже залезай, если хочешь.

– Вряд ли я туда умещусь, – сказала Циб.

– Это же колодец желаний. В бадью уместится все, что нам нужно, – терпеливо объяснила Нив.

– Я раньше никогда не забиралась в бадью, – с этими словами Циб вскарабкалась на край колодца и протянула руки Нив. Утонувшая девочка взяла их и легонько потянула, Циб свалилась в бадью и обнаружила вдруг, что распрекрасно сидит на бортике, уперев босые ноги в прохладное деревянное донышко.

Давненько ей не было так удобно. Она с ослепительной улыбкой повернулась к Эйвери и позвала:

– Давай, Эйвери. Мы все тут поместимся, если потеснимся, тут так приятно сидеть.

Эйвери посмотрел на бадью и прикусил губу, ведь он обратил внимание на то, что Девочка-ворона так и не вернулась со дна колодца, да еще немного лучше Циб чувствовал сюжет, недаром же он всегда предпочитал сидеть у себя в комнате и читать.

– Если я в него залезу, не порвется ли веревка и не упадем ли мы все в колодец?

– Нет, – сказала Нив. – Обещаю, веревка не порвется.

А. Дебора Бейкер, «Вдоль Солистого моря»

Пульс

ПО КАЛЕНДАРЮ:11 февраля 2017 года, зима, червивая луна.

Мелани умирает очень быстро и потому не видит, как остальные бросают ее труп сразу же, как только падает Гарри, а если б и видела, то не стала бы их ни в чем упрекать. Этого момента Мелани ждала всю жизнь, и хотя она страшно бы разозлилась, узнав, что всё решили за нее, пришла бы в ужас и не поверила, скажи ей кто-то, что она умерла, потому что какая-то женщина по имени Диана наконец-то ухитрилась стряхнуть путы зачарованного алхимического сна, выбралась из могилы и устроила свою кончину, – несмотря на все это Мелани гораздо больше испугалась бы, узнав, что все тратили время на нее, когда так нужны были Гарри.

Это она должна умереть, а не он. Гарри должен стать героем истории, парнем, у которого в юности трагически погибла девушка, он не должен превратиться во второй труп на футбольном поле.

Но именно это произошло с ним здесь и сейчас.

Один из футболистов, одиннадцатиклассник по имени Тревор, который в следующем сезоне, видимо, войдет в основной состав (он пришел на тренировку поздно и был чем-то озабочен, такого с ним раньше не бывало), падает на колени и прижимается ухом к груди Гарри. Прошлым летом Тревор окончил курсы первой помощи, потому что работал в местном бассейне. Он очень серьезно относился к работе спасателя, поэтому никто не возражает, хотя все знают, что Тревор терпеть не может Гарри, это просто притча во языцех. В средней школе Тревор в числе прочих неудачливых ухажеров таскался за Мел, втрескался в нее по уши, взрослые называют это детской влюбленностью и смеются, как будто чувства детей не имеют никакого значения, как будто они не могут причинить боль. Мел даже не заметила его неуклюжие попытки, предоставив Гарри возможность продемонстрировать свои давнишние права… И это уже само по себе было неприятно.

Но потом Тревор решил растолковать Мелани, что она встречается с настоящим неандертальцем, который относится к ней как к собственности, а она только посмеялась и сказала, что Гарри не перегибает палку – просто ведет себя точно так же, как и она сама. Делает только то, что она сама от него хочет. С тех самых пор Тревор с ними обоими практически не разговаривал, старался лишний раз в школе на Мелани не смотреть и единственный не подписывал открытки, которые отправляли ей в начале года в больницу.

Но он единственный умеет оказывать первую помощь. Поэтому никто из учеников не возражает, все просто молча стоят и, затаив дыхание, ждут, что он скажет.

Наконец Тревор распрямляется и говорит:

– Он жив. Сердце бьется. Кто-нибудь позвонил в девять-один-один?

Никто не позвонил. Все произошло слишком быстро, телефон с собой только у Кристины, а она увлеклась замаячившей перед ней карьерой независимого медиаконсультанта и даже не подумала никуда звонить.

– У меня телефон в сумке, – говорит кто-то из чирлидерш, и девчонки разбегаются, обрадовавшись, что можно наконец хоть что-то сделать.

Никто и не думает проверять пульс у Мелани. Ни к чему. Она лежит на поле с открытыми глазами, вперив невидящий взгляд в затянутое облаками небо, не моргает, не двигается, так может лежать только мертвец. Она умерла, и все это знают, им не требуются никакие доказательства: зачем проверять труп, и так все понятно.

Поэтому, когда Мелани моргает, это проходит для всех незамеченным. Никто не видит, как она вдруг делает неглубокий вдох, как едва приподнимается ее грудь. Ей все еще больно, она испытывает чудовищную, непостижимую боль, которая затмевает собою весь мир, но Мелани и раньше чувствовала боль. Почти с самого рождения, с самого первого вдоха. И этот ее вдох похож на тот первый, они будто слились непередаваемым образом, который тем не менее определяет абсолютно все. Если бы только Мелани сумела понять эту взаимосвязь, то поняла бы абсолютно все. Она словно заново родилась.

Хотя мир и окутан болью, впервые на ее памяти – вообще впервые за много-много лет – не болит в груди. Мелани выучилась, словно вечный часовой, неустанно следить за своим пульсом, вслушиваться в нарушение ритма, но прямо сейчас она не слышит ничего. В грудной клетке тихо. Ребра не сотрясаются из-за сбившегося сердцебиения. Ей… хорошо.

Мелани моргает, глядя в небеса, медленно проверяет, все ли с ней в порядке. Всепожирающая боль ощущается во всем теле, но после той первой волны она уже не страшнее той боли, с которой Мел прожила всю жизнь. На эту боль можно не обращать внимания. Понятно, что Мелани лежит на земле: под ней мокрая холодная трава, полиэстеровая форма промокла и липнет к телу. По всей вероятности, ей холодно, но холод ее совсем не беспокоит: она не дрожит, ей не хочется сжаться в комочек.

Это не так странно, как могло бы показаться. Мелани всегда удивительно хорошо переносила холод, в детстве отец иногда заставал ее босой на улице на снегу – она ловила руками снежинки и внимательно их разглядывала. Раньше они никогда не таяли. Мелани очень хорошо это помнит. Таять на коже снежинки начали, когда она вступила в период пубертата, и в ту зиму Мелани очень огорчилась. Слыхала она, что единороги подходят только к девственницам (патриархальная чушь, будто конь, он же фаллический символ, будет переживать из-за какой-то там девственности), но никогда не слыхала, чтобы снег не таял на ладошках только у тех девочек, у которых еще не выросли волосы на лобке.

Нет пульса – и это странно. Нет холода – и это приятно и вовсе не удивительно. Будь Мелани помладше или не будь у нее волосы черными как вороново крыло, сверстники, скорее всего, дразнили бы ее Эльзой, а не Белоснежкой, когда были еще достаточно наивными и жестокими, чтобы обзывать девчонку со смертельным кардиологическим заболеванием. Нет Гарри – и это невероятно.

Он должен был оказаться рядом в ту же секунду, когда к ней вернулась способность видеть, должен был стоять на коленях, пытаясь привести ее в чувство. Так уже бывало раньше, когда Мелани при нем теряла сознание, и пусть она терпеть не может его расстраивать, в этом есть что-то замечательно успокаивающее: Гарри точно будет рядом, когда она очнется. Медленно-медленно Мелани приподнимается на локтях, недоуменно смотрит на толпу футболистов и чирлидерш, собравшуюся в нескольких ярдах от нее.

Кристина, у которой в руке все еще зажат телефон со включенной камерой, оборачивается на это движение и кричит.

Ее вопль пронзает самую сердцевину мира, словно ледоруб. Мелани слышит в этом звуке целую историю: ужас, падение, невероятная неизбежность. Она с трудом поднимается на ноги, кроссовки скользят по грязи, но тело слушается, словно почти вся боль осталась валяться на земле. Болят теперь только голова и копчик – видимо, она сильно ушибла их при падении, так что ничего удивительного. Мелани все еще испытывает боль от удара. Но больше ничего не болит.

– Гарри? – громко говорит она.

Кристина все кричит, от нее ответа не дождешься. И Мелани повышает голос:

– Гарри?!

Толпа расступается, открывая лежащего на земле мальчика. Он не двигается. Сердце Мелани, ее предательское сердце, не заходится в груди, не пропускает удар – в этот раз оно, будто у нормальных людей, спокойно бьется, так слабо и так обыденно, что Мелани его вообще не чувствует, – но все равно кажется, что оно разбилось, потому что ей даже не обязательно видеть лицо.

Мелани знает Гарри. Знает каждую его черточку, каждый изгиб, она изучала его взглядом художницы, взглядом маленькой девочки, которая может часами любоваться снежинками, когда хочет их понять.

– Гарри! – ахает она и бросается вперед, и бежит так быстро и так легко, как не бегала вот уже много месяцев с тех самых пор, как в последний раз вернулась домой из больницы, с тех самых пор, как доктор стал отводить глаза, отвечая на ее тщательно сформулированные вопросы.

Ученики уступают ей дорогу. Мелани не уверена, что смогла бы простить их, не разойдись они в стороны, если бы пришлось расталкивать их, если бы она оттолкнула хоть одного. Она падает на колени перед Гарри, упирается в землю руками. Он лежит неподвижно. Так неподвижно – это не он, не ее Гарри, он не бывает неподвижным никогда-никогда. Он всегда в движении, потому что для него это естественно, так же естественно, как для нее естественно иногда замирать. Он не спит, он не дышит, он не здесь.

Осознание обрушивается на нее физическим ударом, бедой, которой она боялась всю жизнь, больно, больно, как больно. Так же больно, как от той недавней волны, так же больно, как в тот раз, когда впервые остановилось сердце.

– Не смей, – шипит Мелани, по-звериному оскалившись. – Не смей, Гаральд Марч, мы так не договаривались. Ты на это не подписывался.

Она должна была умереть первой. Такие были условия. И да, Мелани откуда-то знает, отвлеченно, абстрактно, что, строго говоря, так и произошло; знает, что упала на землю замертво; знает, что что-то неладное творится в груди, там, где должно стучать сердце. Но сейчас все неважно. Важно то, что перед ней – безмолвный, искалеченный – лежит Гарри, важно то, что вовсе не это он ей обещал. Она не должна была застать его похороны. Никогда, ни за что. Может, это эгоистично, а может, и нет, но только это ей в жизни и было обещано, и ей это нужно, как цветку нужны солнечные лучи.

– Ты не можешь умереть без меня, – и она прижимается губами к его губам.

Несколько чирлидерш ахают и перешептываются: да она же целуется с мертвым мальчиком! Мелани Косгроув целуется с трупом, и неважно, что это ее парень, что он еще теплый, что Тревор сказал, будто у него сердце бьется, – слишком уж это все восхитительно отвратительно.

На этом месте и заканчивается видео Кристины – вспышкой ослепительного света, такого белого, что смотреть больно, внезапного и неизъяснимого, выжегшего линзу фотоаппарата на телефоне. Вот Мелани стоит на коленях возле неподвижного Гарри, а вот все заливает сияющая белизна, и больше ничего.

(Когда в новостях будут показывать запись Кристины, то скажут, что это батарейка села, и больше до появления скорой снять ничего не удалось. Никто не возразит. Объяснить это так, чтобы хоть кто-то поверил, невозможно.)

А на футбольном поле под горьким февральским небом все видят вот что: Мелани стоит на коленях возле Гарри, уперевшись руками в поросшую травой землю слева и справа от его головы, целует его так, будто боится, что его сейчас отнимут. В школе уже привыкли, что эти двое особо и не скрываются, еще с девятого класса, но очень странно смотреть, как она целует его, а он при этом ее не обнимает, вот все и пялятся. Может, именно поэтому Гарри поднимает руки, обхватывает Мел и только потом отвечает на ее поцелуй, и они замирают в объятиях, которые будут длиться вечно.

Наконец Гарри отрывается от Мел, но лишь для того, чтобы заглянуть ей в лицо широко распахнутыми обиженными глазами, и говорит:

– Ты упала.

– Ты тоже.

– Я думал, ты умерла.

Он не говорит (да ему и не нужно), что уже давным-давно, как и она сама, свыкся с мыслью, что он ее переживет, если не случится чудо, если их не выручит какое-нибудь клише из тех романтических книжек для подростков, которые ему нравятся гораздо больше, чем ей, эти книжки она таскает в сумочке, чтобы ему было что почитать, когда они одни и некому над ним потешаться; с мыслью, что точно застанет ее смерть и похоронит ее, а все захотят, чтобы он жил дальше, один в мире без Мелани.

(Все это она знает. Зато не знает, что уже давным-давно Гарри сдал анализ, чтобы пройти проверку на совместимость, узнать, не сможет ли он стать тем самым донором, на появление которого Мелани так старается не надеяться. Но они несовместимы. Гарри не может ее спасти. Если б мог, уже бы спас, придумал бы какой-нибудь способ самоубийства, чтобы она смогла получить его сердце и остаться там, где ее место, пусть даже они не смогут жить в этом мире вдвоем.)

Мелани смотрит на него печально и смиренно, воздух тяжелеет от их невысказанного знания. Гарри знает, что Мел собирается умереть этим летом, если не случится то самое чудо; что она не хочет, чтоб он уехал в колледж, а дома осталась умирающая подружка. Знает, что она решила, будто должна разбить ему сердце, чтобы ее собственное сердце не погубило их обоих. Знает, что она ошибается, и знает, что она сама этого не знает, поэтому Гарри ничего не говорит, ведь он не может ей помешать.

Он отдал бы все на свете, чтобы ей помешать.

– Ты не можешь, – он притягивает ее к себе, одновременно садясь, и прижимает к груди с такой силой, что чувствует, как под пальцами подаются ребра. Если не ослабить объятия, он сделает Мелани больно, но Гарри не может их ослабить. – Не можешь, – повторяет он, уткнувшись носом в ее шею, в ее волосы, чувствуя запах ее кожи и мятного геля для душа.

– Я здесь, с тобой, – говорит Мелани, похлопывая его по спине.

Воют сирены, значит, скорая уже едет: Тревор умудрился растолкать кого-то из впавших в ступор учеников, и этот кто-то набрал 911 и вызвал врачей. Мелани вскидывается, в звуке сирен она ясно угадывает, что сейчас будет, и потому, отпрянув от Гарри, так проворно вскакивает, что он цепляется за пустоту.

– Мне нельзя здесь оставаться, – торопливо говорит она, не улавливая иронии – ведь эта фраза так контрастирует с предыдущей.

– Врачи из скорой проверят, все ли с тобой в порядке. – Гарри и сам медленно поднимается на ноги.

С Мелани совсем не все в порядке. Она знает, что с ней не все в порядке, потому что до сих пор не чувствует биения сердца, не чувствует боли, которая не покидала ее вот уже много-много лет. Но почему-то все это совершенно не важно, а важно то, что…

– Папа запретил мне идти на тренировку. Если ему позвонят (а они точно ему позвонят, даже если после осмотра выяснится, что со мной все хорошо), он не выпустит меня из дома. Я пропущу танцы. Мне нельзя здесь оставаться.

В данный момент, несмотря ни на что, Мелани может думать только об этих танцах, другого будущего она сейчас не видит. Никто ее не остановит, даже Гарри, она разворачивается и припускает бегом по футбольному полю – бежит, в самом деле бежит, так, как бегала в детстве, когда слова «врожденная сердечная недостаточность» были просто словами, которыми так любят кидаться взрослые, а не чем-то настоящим, способным повлиять на их жизнь. Гарри вот уже много лет не видел, чтобы Мелани так бегала.