Сезонные страхи

– Малыш, что стряслось? – спрашивает мама.

На лице у доктора Косгроува странное и жуткое выражение, будто он боится того, что сейчас услышит. Но Гарри едва его замечает. Глядя маме прямо в глаза, он набирает в грудь побольше воздуха и ревет:

– Умерла, умерла, Мелани умерла!

Голос у него высокий и пронзительный, искренний в своем отчаянии, как бывает только у детей. Может, именно поэтому от него такой эффект. Гарри стоит, уткнувшись маме в сгиб локтя, плача навзрыд, а она просит объяснить, что он такое говорит, и тут вдруг Гарри слышит то, чего не может быть. В гостиной их только четверо, но вот на лестнице раздаются чьи-то шаги.

Вырвавшись из теплых маминых объятий, Гарри разворачивается и видит черноволосую девочку в красной ночнушке, которая стоит, положив одну руку на перила, а другой трет глаза.

– Папа? – говорит она. – А почему Гарри плачет?

Гарри не отвечает.

Он лежит на полу в глубоком обмороке.

Взлет

ПО КАЛЕНДАРЮ:11 февраля 2017 года, зима, червивая луна. Десять лет спустя.

Земля слишком мягкая.

Он понимает это, уже сойдя с мощеной дорожки для пассажиров и торопливо шагая по газону. Земля слишком мягкая. Она засасывает каблуки итальянских кожаных туфель, пытается его разуть, хочет его проглотить. Эта земля хочет оставить его себе. Завладеть им так, как он и выразить не может и ни за что не позволит. Он бы не забрался так высоко, если б поддавался капризам безмозглой почвы.

Он не какой-нибудь червь. И даже не человек. Он божество и остается божеством вот уже более трех сотен лет, с того самого дня, как сумел возвыситься, и, как и любое другое божество, не намерен так просто сдаваться. Он не виноват. Так нечестно. На такое он не соглашался.

Но мир уже давно изменился, пока сам он оставался неподвижным; сезоны больше не следуют один за другим в том четком порядке, какой он помнит. И потому земля слишком мягкая, и, когда он ступает туда, где должен быть безопасный промерзший газон, нога почти на целый дюйм погружается в грязь, и он едва успевает ее выдернуть, прошлогодние травинки цепко хватаются за туфлю. Почему-то они помнят его, хотя он никогда раньше здесь не ходил, так нечестно, неправильно. Рид ведь обещал…

Но если верить знакомым алхимикам, Рид погиб, как до того погибла Асфодель. Как до того погиб Мило. Как гибли все те мимолетные людишки, связанные узами лет, те, кто не стоит у руля. Рид погиб, а с ним почти все члены Американского алхимического конгресса за исключением очень немногих мастеров, не явившихся на ту встречу, где были уничтожены его старшие и во многом лучшие представители. Больше их обещания ничего не стоят. Америка осталась без защиты.

Он сам остался без защиты, а земля слишком мягкая, близится оттепель. Буквально десятилетиями он оттягивал этот момент, а теперь, когда все наконец вот-вот свершится, ему не за кем и не за чем укрыться.

В глубине души Уильям Монро всегда был трусом. Когда он понял, что остальные школяры не слышат, как поют на лету снежинки, то не стал никому ничего рассказывать – не из-за жажды власти или силы, которые дарует тайное знание, но из-за внутреннего убеждения: стоит хоть в чем-то стать другим, и сразу превратишься в мишень. Он был лисом в окружении волков и, как и все хитроумные лисы, научился прикидываться маленьким, не выпячивать тот факт, что само его тело – яркий красный флажок, само его присутствие напоминает кровь на снегу.

С этим убеждением он вступил в коронацию – притворялся маленьким, притворялся добреньким, пока не наступал момент нанести удар, и тогда, стремясь стать божеством, он наносил удар, и еще раз, и еще, без всякого милосердия.

И вот теперь все его знания, все прожитые годы, все союзы, которые он заключал с хищниками покрупнее, с чудовищами, умевшими ловко скользить по опушке, прячась среди теней и света, все нелегкие битвы – все это ничего не значит здесь и сейчас, когда земля стала такой мягкой. Когда отступил лед. У него должно было быть больше времени. Еще по крайней мере две недели до оттепели!

Он ускоряет шаг, каблуки туфель стучат по надежной, неопасной взлетной полосе; на сером асфальте остается грязный след, по которому его сможет выследить любой хищник, но хищников здесь нет. Разве что сам Уильям, а он никогда не был охотником. Предпочитал сидеть в засаде, долго караулить, а потом без лишних трудностей набивать брюхо.

Ему никогда не хватало смелости рисковать, он избегал опасности, если мог, и чем прочнее становилось его положение в центре его собственной маленькой вселенной, тем меньше рисков ему приходилось брать на себя. Ему всегда нравилась такая симметрия. И до сих пор нравится.

Впереди ждет самолет, который унесет его подальше отсюда, подальше от этой беззащитной страны, где земля слишком мягкая; унесет в безмятежное безопасное место к прекрасным антиподам, где все еще властвует холод. Ему будет недоставать снега: в той части Австралии, которую он называет домом, снег идет очень редко; по всей вероятности, придется заключать новые соглашения с Австралийским алхимическим конгрессом, когда там поймут, что он нацелился сместить их Зимнюю королеву, эту жалкую притворщицу, и занять ее место, но они наверняка сумеют постичь его логику, понять, почему ему нельзя терять высокое положение. Так же гораздо лучше, чем жить по старой системе, которая досталась ему в наследство от предшественника. Перемены – это хаос, а хаос нарушает самые лучшие планы.

Спасибо и на том, что проклятые кукушата Рида учинили свой переворотец посреди лета – и посреди кукурузы. Он узнал обо всем загодя. Было время подготовиться.

Можно было поторопиться, сделать все раньше – следовало сделать все раньше, если б только он знал, – но он отвык от спешки, не подумал хорошенько, к чему приведет нарушенный баланс, а потом стало слишком поздно. И все равно у него в распоряжении оставались добрый кусок лета и вся осень, чтобы подготовиться к весне, которая, как он знал, обещала стать тяжелой.

Вот только она не должна была наступить так скоро. Ведь в небесах еще светит неприкаянная, налитая червивая луна, совсем недавно она сменила луну голодную. Все метеорологи, которых он спрашивал, утверждали, что есть еще несколько недель, чтобы привести дела в порядок, и только когда вчера вечером Уильям заснул прямо за письменным столом, он понял, что надо торопиться.

И вот впереди ждет самолет, который унесет его из всеми забытой глуши в большой город, где ждет другой самолет, до Мельбурна. Здесь нет службы безопасности, никто не проверяет его, не досматривает багаж, никто не осмелится досаждать ему, здесь его власть. Уильям Монро торопливо проходит мимо человека в белой форме пилота и буквально взлетает по узенькому трапу в салон.

– Давай быстрей, – бросает он через плечо.

Уильям умеет многое – за долгие годы кое-чему выучился по необходимости, а кое-чему и от скуки, – но только не водить самолет. Слишком многие важные люди погибли, возомнив себя могущественнее небес.

Он-то уж точно могущественнее небес – по праву повелевает двумя из четырех ветров, а еще два захватил силой, – но это совершенно не значит, что нужно дразнить такую громадину. Пусть самолетами управляют люди, которые еще помнят о благопристойной скромности, а он полетит вместе с ними, в безопасности, под защитой других, как всегда.

Первый пилот, который вот уже почти десять лет управляет частным самолетом мистера Монро и к которому тем не менее тот ни разу не обратился по имени, умудряется сдержать усмешку, входя вслед за боссом в чересчур шикарный салон, где уже ждут с коктейлями в руках две женщины в форме, будто позаимствованной прямиком из семидесятых. Пилот кивает в ответ на их искоса брошенные взгляды. Эта работа унизительна для всего экипажа, но платят хорошо, а иногда только это и важно.

Второй пилот уже пристегнулась. Она старается лишний раз не пересекаться с мистером Монро, который воспринимает ее как улучшенную разновидность бортпроводницы и никак не может взять в толк, почему она не желает подставляться под его блудливые руки.

– Готовы? – спрашивает второй пилот.

– Он сегодня торопится, – отвечает первый пилот, принимаясь за свою часть предполетной проверки. Они проходят ее гораздо быстрее, чем следовало бы, потому что все, что можно было сделать заранее, до прибытия их единственного пассажира, уже давно сделано, чтобы мистеру Монро не пришлось ждать.

– Говорит капитан вашего судна, – объявляет первый пилот по громкой связи. – Нам утвердили маршрут до Миннеаполиса, судя по прогнозу, турбулентность не ожидается, небо ясное. Мистер Монро, пожалуйста, займите свое место. Экипаж, пожалуйста, подготовьте судно к взлету.

Он знает, что мистер Монро сейчас усядется в кресло, но не станет утруждаться пристегивать ремни. Этот человек явно полагает себя неуязвимым, и как же хочется иногда залететь в зону турбулентности, просто чтобы босса пару раз приложило о стенку, чтоб до него дошло: законы физики подкупить невозможно, но это наверняка будет стоить пилоту места. Он не станет этого делать, чтобы не подставлять экипаж. Но как же хочется.

Диспетчер дает зеленый свет. Пилот заводит двигатель, толкает штурвал вперед и медленно начинает разворот, после которого можно будет разогнаться и, достигнув нужной скорости, воспарить.

Самолет слушается охотно, даже с радостью, и вот они уже скользят по взлетной полосе, набирая скорость, набирая инерцию, и вот наконец достигнута та точка, когда затормозить, даже самому современному воздушному судну, практически невозможно. Теперь все решает физика. Они подчиняются ей.

Второй пилот хватает его за руку. И первый пилот, увидев то же, что и она, почти на автомате объявляет по громкой связи:

– Мистер Монро, сейчас мы сделаем резкий поворот и, надеюсь, сумеем остановиться. На взлетной полосе женщина.

Дверь распахивается, и единственный пассажир врывается в кабину (на обычных коммерческих лайнерах дверь запирают именно для того, чтобы это предотвратить). Он смертельно бледен и больше всего напоминает сейчас воскового Санта-Клауса.

– Нет! Нет, весна еще не началась! – то ли кричит, то ли стонет он. – Мой сезон еще в силе!

Пилоты смотрят на него так, будто он явился к ним прямиком из какой-то другой истории, гораздо более душераздирающей и драматичной. Он едва их замечает. Взгляд его прикован к женщине на взлетной полосе.

Диана.

Она выглядит точно так же, как в день их возвышения: темные волосы и темные глаза; белое платье, предназначенное для весенней девы, сейчас больше всего похоже на развевающийся саван. Она не воздевает руки, не ликует, не бросает вызов – просто стоит на месте, словно восставший мертвец, безмолвная, как могила, неподвижно стоит прямо на пути у мчащегося на нее самолета.

Вот уже несколько веков все происходило так, как было угодно Уильяму, без всякого вмешательства этой женщины, которая должна была стать его противоположностью, равной ему.

– Поворачивай, черт побери! – вопит он. – Поворачивай!

Мистер Монро хватается за штурвал, и пилот, совершенно не понимающий, что же делать с женщиной, которая явно решила броситься под самолет, не успевает его остановить. Судно, крошечное по сравнению с огромными коммерческими авиалайнерами, ускоряется.

Оно гораздо меньше своих собратьев, но и его вполне достаточно. Диану размазывает по асфальту, и она умирает, не издав ни звука.

Сердце Уильяма останавливается в тот же миг, что и сердце Дианы, и оба они мертвы.

Джордж Халас

Циб знала о колодцах больше, чем Эйвери. Ее отец родился на ферме, и эта ферма до сих пор принадлежала ее бабушке и дедушке. Циб проводила с ними каждое лето: носилась дикаркой по полям, засаженным кукурузой и клубникой, по лесам, где веточки цеплялись за ее шевелюру, таскала еще теплые яйца прямо из-под наседок. Хорошенько пошарив, она нащупала сбоку рукоятку и принялась крутить ее, поднимая болтающуюся на конце веревки бадью.

Когда наконец Циб ее вытянула, та оказалась блестящей и серебристой, без малейшего следа ржавчины, а вода в ней была до того прозрачной и чистой, что Циб, еще даже не попробовав, сразу поняла, какая чудесная она на вкус. Дрожащими руками она потянулась к бадье, а остальные столпились у нее за спиной.

– Это колодец желаний, – довольным голосом сказала Нив. – Обычно они безобидные, в них не селятся обездоленные речные ведьмы или жуткие проклятия.

– Такие колодцы исполняют желания? – спросил Эйвери.

Циб в это время притянула к себе бадью.

– Вовсе нет, – ответила Нив. – Колодец, исполняющий желания, – что за нелепость! Так еще, чего доброго, трава начнет на стол накрывать, а облака – управлять погодой. Нет, колодец желаний – это колодец, который пожелали. Они появляются там, где больше всего нужны. Или куда их принесли. Думаю, этот вот раздобыла для нас невероятная дорога.

И Нив сурово посмотрела на брусчатку у себя под ногами.

Невероятная дорога искрилась в солнечных лучах, тихая и довольная.

А. Дебора Бейкер, «Вдоль Солистого моря»

…хотя Доктрина Этоса никогда раньше не воплощалась в материальной форме, она представляет собой исходный идеал вселенной. Она направляет мысль, память, даже творение. А значит, следует предположить, что она подчиняется правилам, действующим и для других подобных воплощений, которые наш мир создает по собственной прихоти, когда у него появляются место и возможность. Мы имеем дело, если угодно, с почти универсальным принципом, согласно которому в людском обличье воплощаются разнообразные идеи, такие как смерть, природа и сами сезоны. Эти основополагающие концепты не призывают алхимики, содержащие их сосуды не создает ничья рука, и все же сосуды наполняются и концепты воплощаются, подчиняясь нуждам самого мира. Я утверждаю, что мир нуждается в Доктрине Этоса, чтобы функционировать в соответствии со вселенским замыслом, но Доктрина так расплывчата и всеобъемлюща, что вселенная не сумела пока втиснуть ее в физическую форму. Как жемчужница научается искусству изготовления жемчуга, только когда в ней появляется песчинка, так и мы должны изменить мир, если желаем, чтобы мир понял, что ему необходимо измениться. Эти перемены и породят Доктрину Этоса, и тогда начнется наконец, как и надлежит, наше восхождение.

Из речи Асфодель Д. Бейкер перед Американским алхимическим конгрессом, 1901 год

Книга II

Начало

Пусть падают листья, кружатся; пусть увядают цветы;Пусть удлиняются ночи, пусть сокращаются дни…Эмили Бронте

Никто из тех, кто сделал все, что мог, об этом не пожалел.

Садовница

ПО КАЛЕНДАРЮ:11 февраля 2017 года, зима, червивая луна.

Памела Ковингтон (для друзей Дженни, а для коллег Кукурузная Дженни, хоть коллег у нее и немного) со вздохом закрывает входную дверь и принимается одной рукой нашаривать в кармане ключи, зажав в другой ремешок от сумки. Ее снова вызывают в больницу, опять придется делать прививки от гриппа, которые по-хорошему нужно было сделать несколько месяцев назад, помогать детишкам, засунувшим в нос мелок, или подросткам, упавшим с дерева и растянувшим запястье. Такая у нее жизнь, и ей она все еще нравится, хотя занимается этим Памела уже добрых лет десять.

Ее претендентка спит. И, если верить прорицаниям, будет спать до самой смерти. Если только ничего не изменится, Памела тут бессильна.

Она все еще ищет в глубоком кармане пальто ключи, когда внезапно кто-то прижимает к ее носу и рту тряпочку, от которой несет растворителем – хлороформ. Ноги подгибаются, голова идет кругом, но Памела не падает. В конце концов, у нее чуть больше сил, чем у обычного человека.

Стоящий позади юноша с гладким приятным лицом, которое она бы точно узнала, если б увидела, наклоняется к ее уху и шепчет:

– Привет, Пэм. Давай-ка мы с тобой зайдем в квартиру.

Памела не успела запереть дверь, и потому он с легкостью вталкивает ее внутрь.

Обстановка по-спартански простая. С годами стремление Памелы к материальному выгорело почти дотла. У нее есть одна гипотеза: старики часто становятся барахольщиками, потому что пытаются, как могут, воплотить свои воспоминания, привязать важные моменты к предметам и артефактам, необъяснимым образом чувствуя, что разум уже набит битком и ничего туда больше не влезет. С ней такого никогда не приключится, ведь она может столько всего свалить в зиму, а еще Памелу научили бояться разоблачения – бояться, что ее раскроют суеверные соседи или, что еще хуже, местные алхимики, одержимые беспредельной алчностью, убежденные, что все на свете можно классифицировать и контролировать. Поэтому Памела срезает все лишнее, соскабливает ненужное и старается оставаться как можно более рациональной и практичной.

Напавший на нее юноша не убирает тряпку от ее лица; не ослабляя хватки, он толкает Памелу к дивану, хоть и задерживается на секунду, чтобы закрыть дверь. Делает он это необычайно аккуратно, будто не хочет никого беспокоить, хлопая дверями. А может, сам боится разоблачения, но Памела чувствует в нем мягкость. Возможно, это ее разум в панике ищет оправдания случившемуся. Хотя нет, вряд ли. Она хорошо понимает человеческую природу, понимает, что такое злоба, – от этого человека злобой не веет. Он делает то, что считает необходимым.

– В этом городе два претендента. – Он снова толкает ее к дивану; стряхнув с плеча рюкзак, присаживается рядом на корточки и открывает самый большой карман, по-прежнему не убирая тряпку от ее лица. Памела до сих пор его не разглядела. – Ты это понимаешь. Кивни, если понимаешь.

Памеле, которая тщетно силится сделать вдох, каким-то образом удается кивнуть. Едва-едва. Не будь юноша так близко, и не заметил бы. Но он замечает, вздыхает и чуть расслабляется. Памела его узнала – этот голос, эти руки. Она сама обучала мальчишку, и его предательство… больно обжигает. Как же больно.

– Да. Ты все понимаешь, – он убирает тряпку и одновременно вытаскивает из рюкзака маленький пистолет с глушителем. – Наша Цветочная госпожа пробудилась и намерена прекратить тот фарс, в который превратилось ее правление. Вот-вот начнется коронация, а здесь два претендента. Одна твоя, второй мой. Мой претендент мне не по душе, и я знаю, что ты свою так и не нашла – вероятно, решила, что она умерла в младенчестве. Не умерла. А потому я заберу твою претендентку, а своего брошу на произвол судьбы. Твоя претендентка победит, если это хоть как-то тебя утешит. Победит, потому что я буду ее направлять.

Памела смотрит на него широко раскрытыми глазами. Ей до сих пор трудно дышать. Ей полагается уже потерять сознание, но она слишком долго здесь пробыла; не будь зима все еще в силе, он ни за что не застал бы ее врасплох. Памела бы загодя почувствовала его приближение. Она должна была почувствовать, что Госпожа пробудилась, что близится коронация.

– Не… – хрипит она. – Не так… это устроено. Направляешь, но… они сами.

– Возможно. Но шансы на стороне моей девочки. Мне очень жаль, правда жаль. Я не стал бы этого делать, если б был другой выход.

И он жмет на спусковой крючок. Раздается выстрел, тихий, словно дождь, громкий, словно гром, и Памелы больше нет. Она больше не пытается сделать вдох. Вообще больше не дышит. Ей пришел конец, и все дальнейшие события произойдут без ее участия.

Спустя сотню с лишним лет Памела Ковингтон наконец обретает свободу.

Юноша, который ее убил, Тревор Уорт, долго смотрит на ее труп, будто ждет, что Памела сейчас шевельнется. Но она лежит неподвижно, и он бросает оружие обратно в рюкзак, вздергивает его на плечо и уходит.

Все вот-вот завертится, очень-очень скоро.

И он не хочет это пропустить.

Футбол

ПО КАЛЕНДАРЮ:11 февраля 2017 года, зима, червивая луна.

В небе тает полная луна, оставляя по себе лишь память и перешептывания. Она вернется завтра ночью, а потом исчезнет на месяц и явится уже обновленной и с новым именем: рыбья луна или, быть может, розовая – зависит от того, кто дает имена. И так происходит не только с луной. Но здесь и сейчас прекрасное февральское утро, удивительно теплое, сегодня будут танцы в честь Дня святого Валентина, и никогда еще мир не был таким ясным и ярким.

Сезон уже закончился, но члены школьной команды по американскому футболу все еще тренируются на поле в своих фиолетово-желтых шлемах и наплечниках, словно возвещающих приближение весны. Тренер дует в свисток, и звук получается сильным, пронзительным, резким, будто последний порыв зимнего ветра, и все это уже бывало раньше, и все это идеально, с какой стороны ни посмотри. Мелани Косгроув не стала бы ничего менять, она выходит на поле с помпонами в руках, сердце в груди колотится слишком громко.

Она ненавидит этот стук, ненавидит это ощущение – звук, отзывающийся в костях, барабанная дробь, запертая в грудной клетке. С самого рождения Мелани сидит на лекарствах, а доктора один за другим приходят осмотреть бедняжку, которая растет без матери и у которой так ужасно искалечено сердце. Мелани пропустила последнюю игру сезона, упустила свой шанс покричать, попрыгать и помахать помпонами вместе с другими девчонками. Они посылали ей в больницу письма, сочувствовали, писали, как скучают по ней, но ни одна не пришла проведать – боятся, как начинали бояться все ее сверстники, как только дорастали до понимания, какая она хрупкая; только подойди ближе – и подхватишь эту хрупкость, заразишься.

Все устроено совсем не так. И никогда еще такого не бывало, но они все равно боятся, а потому боятся и ее саму. Именно поэтому, после того как Мелани упала в обморок прямо посреди игры на их школьном стадионе и ее на глазах у друзей увезли на скорой, задыхающуюся, с посиневшими губами, школьный совет постановил отдать ей корону королевы матча – этот ритуальный жест им ничего не стоил, а для нее значил очень много. Корона до сих пор лежит на прикроватной тумбочке, а внутри короны сложены лекарства, которые Мелани принимает каждый день, чтобы не остановилось предательское сердце. Она ненавидит эти лекарства и любит их, и иногда ей кажется, что она очень хорошо понимает фразу «физическая зависимость», ведь у нее совершенно точно зависимость: от жизни, от маленьких таблеток – одни твердые, другие горькие и крошатся во рту, она глотает их по четыре раза на дню, чтобы все работало так, как работает совершенно естественным образом почти у всех остальных людей.

Но здесь и сейчас, сегодня, все это не имеет никакого значения. Здесь и сейчас, сегодня, Мелани – обычная девчонка, пришла поболеть за своего парня, обычного мальчишку, который через несколько месяцев поступит в колледж и больше не вспомнит о той, что осталась в прошлом. Но прямо сейчас Мелани его любит, а у нее было целых семнадцать лет, чтобы усвоить, как важны здесь и сейчас, как важно сконцентрироваться на моменте. Особенно когда в этот самый момент не больно, дышится легко, а тело наконец вспомнило, что должно любить хозяйку, а не убивать.

Хотя, наверное, одно всегда неотделимо от другого. Тому, что тебя любит, проще всего причинить тебе боль, потому что ты подпускаешь его близко. Приглашаешь в парадную дверь, отбрасываешь в сторону щиты, подставляешь горло и предлагаешь покормиться, если оно голодно, потому что любишь, потому что желаешь ему счастья.

Мелани любит Гарри. Она желает ему счастья. Иногда, наверное, желает больше всего на свете, даже больше, чем чудодейственного исцеления для своего сердца, больше, чем донора, больше, чем будущего для себя. Она желает ему счастья и здоровья, долгой благополучной жизни, в которой будет столько всего прекрасного, и она вполне может желать всего этого и притом даже не допускать мысли, что когда-нибудь он будет с другой девочкой, а потом и с другой женщиной, с кем-то, кто поможет ему стать счастливым, когда сама она умрет.

А умрет Мелани совсем скоро. Она знает это так же хорошо, как знает свои длинные ноги, как знает, что мышцы ноют после тренировки чирлидеров в тех редких случаях, когда ей разрешают на эту тренировку пойти. Мелани чувствует это в биении собственного сердца, хотя его и накачали лекарствами до полного бесчувствия. Доктора говорят, у нее все отлично; если удастся продержаться еще полгодика, худшее останется позади, и она окончательно оправится после последнего приступа, но Мелани слишком хорошо знает свое тело и знает кое-что, чего не знают доктора.

Она знает, что они ошибаются.

Поэтому Мелани выходит на футбольное поле со своими помпонами, клетчатая фиолетово-желтая лента в ее волосах похожа на победоносное знамя, Мел не обращает внимания на косые взгляды других чирлидерш, на их приглушенные шепотки – ее оценивают с головы до ног. Холодный февральский воздух приятен, он слегка покусывает голую кожу на ногах – полосочку между высокими гетрами и подолом юбки. Хотя официально гетры должны начинаться ровно там, где заканчивается юбка, между ними все равно остается зазор как минимум в четыре дюйма. Это, вероятно, заговор, и его устроил тот же самый человек, который решил, что в американском футболе решительно нельзя обойтись без пляшущих девиц в откровенных нарядах. Мелани обожает выступления чирлидеров, обожает эту свободу, зрелищность, американскость (если тут слишком много откровенного самолюбования, что ж, Мелани – девчонка с больным сердцем и всю жизнь прожила в футбольной стране; она посмотрела целую кучу фильмов, в изобразительных средствах разбирается получше многих критиков и может позволить себе немножко откровенного самолюбования, если от этого чувствует себя лучше). Мелани обожает даже других чирлидерш, многие из которых временами бывают жестокими, а если загнать их в угол, то и откровенно злобными. К ней они всегда относились как к несчастной бедняжечке и одновременно как к смертельно опасной сопернице, видели в ней загадочную красотку, которая в любой момент может упасть замертво, деву-невесту на прекрасном погребальном холме и бессердечную ведьму, вознамерившуюся утащить за собой в ад их парней.