Гусарская любовь

— Август.

Саша склонилась над страницами. Вяземский управляющий записал выдачу сорока двух возов овса. В письме полкового адъютанта к Аркадию Петровичу говорилось о семидесяти.

— Двадцать восемь возов, — сказала она.

— Которых здесь не было.

Внизу каждой страницы стояла расписка штабс-капитана Грозы. Но на последнем листе обнаружилась приписка другим почерком: «Доставлено по доверенности графа Осокина».

Саша провела пальцем по строке.

— Можно вырвать страницу?

— Тогда Гроза поймёт, где мы были. Лучше переписать.

Анастасия достала из кармана короткий карандаш. Она была удивительно подготовленной для тихой барышни.

— Вы всегда носите его с собой?

— Люди часто говорят важное, когда уверены, что девушка рядом только вышивает.

Саша переписала числа на оборот старого каталога роз. За дверью хрустнуло стекло.

Обе замерли.

Кто-то прошёл по оранжерее медленно, останавливаясь у каждой двери. Саша погасила свечу пальцами. В темноте стало слышно дыхание Анастасии.

Ручка кладовой дрогнула.

— Заперто, — произнёс за дверью голос Грозы.

— Здесь давно ничего нет, ваше благородие, — ответил другой человек, вероятно приказчик.

— В пустых местах чаще всего и ищут. Завтра велите перенести все книги в штаб.

Шаги удалились.

Анастасия выдохнула.

— Значит, у нас был последний день.

— Нет. Последний день будет у него.

— Вы всегда так уверенно говорите?

— Только когда страшно.

К вечеру переписанные цифры были спрятаны в подкладке Сашиного кивера, а оранжерейные книги уже грузили на телегу. Гроза стоял рядом и лично пересчитывал связки.

Вельяминов заметил, как Саша наблюдает за ним.

— Вы смотрите на штабс-капитана как кот на запертую кладовую.

— Может быть, там мыши.

— Гроза не мышь. Скорее капкан.

— А вы кто?

— Я? Человек, который советует не совать туда лапу.

— Благодарю. Ваша случайная щедрость становится привычкой.

Ротмистр хотел ответить, но к ним подбежала Луиза с гитарой за спиной.

— На озеро! Полковник разрешил фейерверк в честь своих именин. Полина уже распорядилась увезти туда половину погреба и все подушки.

— Военное решение большого размаха, — сказал Вельяминов.

Озеро лежало в полуверсте от усадьбы, за липовой рощей. Вечер оказался тёплым и безветренным. На берегу расстелили ковры, развесили фонари, сложили костёр. Пороховые ракеты ждали в деревянных ящиках под надзором двух солдат, которым Полина строго запретила напиваться раньше полковника.

Саша пришла без доломана, в белой рубахе и жилете. От полотняной повязки болели рёбра. Она села чуть дальше от воды и решила не пить.

Решение продержалось до первого тоста.

— За корнета Тарусова, — объявил Вельяминов, разливая ром, — единственного новичка, который после моего урока сохранил саблю, язык и чрезмерное мнение о себе.

— За корнета! — подхватила Полина.

Отказ вызвал бы больше вопросов, чем глоток. Саша выпила. Ром обжёг горло, в животе разлилось тепло.

Луиза перебрала струны.

На войне меняют кони

Господина каждый час.

Только маска, если впору,

Может выбрать вместо нас.

— Мрачновато для именин, — заметил полковник Савельев.

— Последняя строка ещё не решила, чем закончиться, — ответила Луиза. — Может, маску снимут и все станут счастливы.

Саша поймала её взгляд. Луиза улыбнулась без всякого намёка, но Саше показалось, что песня обращена к ней.

Второй бокал она выпила из упрямства. После третьего звёзды стали ближе, Полина — добрее, а Вельяминов — опасно красивее.

— Знаете, что я вам скажу, ротмистр? — Саша погрозила ему пальцем. — Вы как этот ром. Прямо в лоб. Никаких «сударь, извольте», сразу — бах, и всё ясно.

Компания захохотала. Вельяминов прижал руку к сердцу.

— Лучшего комплимента не слышал.

— А я на что похожа? — спросила Луиза.

— На свою гитару. Звонкая, и с тобой веселее. Полина — фейерверк. Все смотрят, как красиво, а потом — бабах! — и грохот на весь уезд.

— Я это принимаю, — великодушно сказала Полина.

— А я? — тихо спросила Анастасия.

Саша посмотрела на неё.

— Ты как лунный свет. Тихо, но всё освещаешь. Без тебя думают, что ничего нет, а ты просто никого не ослепляешь.

Анастасия покраснела. Вельяминов смотрел на Сашу уже без смеха.

— А вы сами на что похожи, корнет?

— На человека, который выпил лишнее.

— Это не образ, а донесение.

— Тогда… на дверь.

— Почему на дверь?

— Все хотят решить, куда я должна открываться.

Слова вылетели прежде, чем она успела остановить их. Веселье вокруг продолжалось, но Вельяминов услышал. Его взгляд стал внимательным.

— Дверь может быть заперта изнутри, — сказал он тихо.

— А может выйти из петель.

Саша поднялась, собираясь показать, как мерин утром едва не сбросил Оболенского. Ноги запутались в ковре. Она сделала шаг назад и с возгласом полетела в воду.

Озеро у берега было неглубоким, но холодным. Рубаха мгновенно прилипла к телу. Саша вынырнула, протрезвев от ужаса.

Вельяминов оказался рядом первым. Он вошёл в воду по колено, подхватил её под мышки и прижал к себе, вытаскивая. Его ладонь скользнула по мокрой ткани. На одно мгновение он застыл.

Саша увидела, как в его лице что-то изменилось.

Над озером с шипением взлетела первая ракета. Алый свет вспыхнул в его глазах, осветил её мокрые волосы, лицо, рубаху, под которой полотно уже ничего не скрывало.

Вельяминов снял доломан и завернул её прежде, чем кто-то подошёл.

— Герой эскадрона искупался за победу! — объявил он громко. — Качать бы вас, Тарусов, да боюсь снова уронить.

Полина смеялась. Оболенский предложил выпить за Нептуна. Только Луиза смотрела на Сашу слишком внимательно, а Анастасия уже несла сухое одеяло.

— В палатке переоденетесь, — сказал Вельяминов, не отпуская её плеч. — Я провожу.

— Не нужно.

— Это не забота. Вы капаете на мой мундир.

По дороге они молчали. У лагеря Саша остановилась.

— Ротмистр…

— Завтра, Тарусов.

— Что завтра?

— Утром у вас будет болеть голова. Я предпочитаю серьёзные разговоры, когда собеседник способен стоять без помощи дерева.

Он забрал доломан только у самой палатки. Саша прижала его к себе ещё на секунду, удерживая тепло, а затем отдала.

— Вы ведь никому…

— Спокойной ночи, корнет.

Он ушёл.

Саша не знала, что хуже: его молчание или то, как бережно он отвёл глаза, когда мокрая ткань выдала её.

Глава 5. Полосатый пленник

Наутро Вельяминов не сказал ничего.

Он гонял эскадрон до полудня, дважды отчитал Сашу за опущенную кисть, один раз — за неверный поворот и ни разу не посмотрел туда, куда смотрел ночью. Эта безупречная обычность тревожила сильнее разоблачения.