Гусарская любовь

Павел Кондратьев

Гусарская любовь

ГУСАРСКАЯ

ЛЮБОВЬ

Роман в четырёх частях

ПАВЕЛ КОНДРАТЬЕВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МАСКАРАД

Глава 1. Западня

Свеча оплыла уже наполовину, роняя на дубовый стол восковые слёзы, а отец всё сидел, обхватив голову руками, будто мог таким образом удержать в ней остатки состояния.

За окнами хлестал сентябрьский дождь. Ещё месяц назад в эту гостиную заглядывали соседи, на рояле лежали ноты, а на стенах висели семейные портреты. Теперь от портретов остались светлые прямоугольники на обоях. Рояль увезли за долги. Даже серебряные подсвечники сменились медными, и только напольные часы в углу продолжали отсчитывать время с таким достоинством, словно разорение Тарусовых было всего лишь дурной погодой.

— Александра, — сказал Аркадий Петрович, не поднимая глаз, — граф Фаддей Платонович Осокин согласен списать долг. Весь. До копейки.

Саша стояла у окна, скрестив руки на груди. В дождевом стекле отражалась высокая девятнадцатилетняя девушка с тёмными, почти чёрными волосами, туго забранными в косу, серыми глазами и слишком решительным для благовоспитанной барышни ртом.

— И что же он хочет взамен? Дом? Лес? Остатки столового серебра, которого у нас нет?

Отец посмотрел на неё. За последние недели он постарел лет на десять.

— Тебя.

Она не вздрогнула. Только чуть прищурилась, будто оценивала услышанную цену.

— Мне девятнадцать. Ему пятьдесят три и три подбородка.

— Александра!

— Я лишь называю числа, папенька. Вы всегда учили меня арифметике.

— Это не шутка.

— Именно поэтому я не смеюсь.

Аркадий Петрович встал, но тут же опёрся ладонью о стол. Он и прежде не умел вести хозяйство, зато умел быть добрым: прощал крестьянам недоимки после неурожая, давал соседям взаймы без расписки, содержал старых слуг, которых другие давно отпустили бы умирать к родственникам. Саша любила его и за это, и вопреки этому.

— Осокин выкупил закладную у банка, — сказал он. — Потом предъявил ещё две расписки. С процентами выходит больше, чем стоит имение.

— Я не видела этих расписок.

— Я подписывал столько бумаг… Возможно, подписал и их.

— Возможно — не значит подписал.

Отец устало махнул рукой.

— Какая теперь разница? Через десять дней опись. Осокин обещает всё прекратить, если ты дашь согласие.

Саша отошла от окна и взяла со стола бумаги. Графский писарь составлял их тщательно: аккуратные строки, печати, подпись отца. Только в одной расписке буква «р» в фамилии Аркадия Петровича слишком послушно повторяла букву из другой — отец никогда не писал одинаково даже два слова подряд.

— А Николай? — спросила она. — Что с братом?

Отец молча протянул письмо. Сургуч был сломан, бумага измята от многократного чтения.

«Корнет Николай Аркадьевич Тарусов обвиняется в утрате полковой кассы и сумм, выделенных на закупку фуража…»

Дальше шли слова о сундуке, найденных в нём ассигнациях, подписанных Николаем накладных и разбирательстве через две недели. Внизу адъютант сухо сообщал, что обвиняемый содержится при тыловом штабе.

Саша перечитала письмо дважды.

— Он не крал.

— Знаю.

— Николай скорее проиграет последние сапоги, чем возьмёт чужой рубль.

— Вот сапоги он как раз никогда не проигрывал.

Они посмотрели друг на друга и впервые за весь вечер почти улыбнулись. Отец первым отвёл взгляд.

— Он писал мне за неделю до ареста, — продолжил Аркадий Петрович. — Спрашивал о поставках овса через наши земли. Хотел проверить какие-то цифры. Письмо пропало. Я помню лишь, что там упоминался штабс-капитан Гроза.

— Где служит Николай?

— Полк стоит в Берёзовом Ключе, в имении Вяземских. Там теперь и штаб, и склады. Дороги опасны. Французские разъезды доходят почти до Вязьмы.

Саша положила письмо рядом с долговыми бумагами. Два несчастья, которые ещё минуту назад казались разными, легли на стол почти одинаковыми листами: аккуратные строки, чужие печати, чья-то уверенность, что Тарусовы уже не смогут возразить.

— Осокин знает об обвинении Николая?

— Весь уезд знает.

— А о его письме про поставки?

Отец побледнел.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Я пока тоже. Но мне не нравится, когда две верёвки затягиваются на одной шее одновременно.

Она долго смотрела на огонь. Фитиль затрещал, выпустил чёрный дымок. Аркадий Петрович, видимо, решил, что дочь смирилась.

— Хорошо, — сказала Саша. — Я поеду.

Отец шагнул к ней с таким облегчением, что ей стало больно. Но она отстранилась.

— Не к графу. В полк.

— Что?

— У Николая остался старый мундир. Из юнкерского училища. Он мне почти впору.

Аркадий Петрович несколько раз открыл рот, но не издал ни звука.

— Острижём волосы, — продолжила она. — Грудь стяну полотном. Сапоги набью шерстью. Там появится Александр Тарусов, дальний кузен Николая. Из Тверской ветви, о которой никто не помнит, потому что её не существует.

— Тебя раскроют в первый же час!

— Тогда я войду во второй.

— Александра, это не маскарад у соседей. За самозванство во время войны тебя отдадут под суд. А если узнают солдаты… если французы…

— Если я останусь, через десять дней вы лишитесь дома, через две недели Николая признают вором, а через месяц я стану графиней Осокиной. Удивительно безопасная жизнь.

Отец опустился в кресло.

— Я не могу позволить.

— А я не прошу.

Она сказала это жёстче, чем хотела. Потом присела перед ним, взяла его руки. Они были холодными и сухими.

— Папенька, вы всю жизнь учили меня, что честь — это не то, что о нас говорят. Это то, что мы делаем, когда никто не может помочь. Вот теперь никто не может.

— Ты моя дочь.

— Поэтому и поеду.

Ночью дом затих. Дождь перешёл в мелкую морось, шуршавшую по карнизу. Саша заперлась в спальне, достала портновские ножницы и поставила перед зеркалом две свечи.

В отражении стояла вчерашняя барышня: длинная коса до пояса, белая ночная рубашка, упрямо сжатые губы. Саша взяла косу у затылка и перерезала её не сразу. Лезвия шли туго. Когда прядь наконец упала на пол, голова показалась удивительно лёгкой.

Она резала дальше. Чёрные волосы ложились на доски, как сброшенные верёвки. Вместе с ними исчезали балы, реверансы, уроки кротости, граф Осокин с влажными пальцами и всё то, что ей предлагалось называть судьбой.

Утром горничная Дуня, увидев хозяйку, перекрестилась.

— Матушка, да что же вы с собой сделали?

— Кузена.

Старый братнин мундир пах камфорой, пылью и едва уловимо — табаком Николая. Саша надела белые чакчиры, доломан с потускневшим шитьём, затянула пояс. Дуня, всхлипывая, обмотала ей грудь полотном и помогла спрятать волосы под дорожную фуражку.

— Не дышите так глубоко, барышня.

— Корнеты вообще не дышат глубоко. Им мешает гордость.

Из дома Саша вышла до рассвета. Отец ждал у крыльца с лошадью и небольшим дорожным мешком.

— Здесь деньги, — сказал он. — Немного. И письмо к полковому командиру. Я написал, что Александр — сын моего покойного троюродного брата.

— Значит, вы всё-таки вспомнили тверскую ветвь.

— Вчера она казалась мне безумием. Сегодня — единственным нашим родственником.

Он обнял её так крепко, что полотно на груди впилось в рёбра.

— Вернись, Саша.

— С Николаем.

Она вскочила в седло. Небо на востоке только начинало сереть. На повороте дороги Саша оглянулась: отец стоял у крыльца, маленький и одинокий на фоне обедневшего дома.

Страх пришёл не тогда, когда дом скрылся за липами. Он пришёл через версту, в чистом поле, где уже нельзя было сделать вид, что всё это игра.

Саша позволила ему ехать рядом. Отправить себя назад она ему не позволила.

Глава 2. Корнет Тарусов

Полк стоял в Берёзовом Ключе третий день и успел превратить тихое имение Вяземских в шумный военный город.

В оранжерее сушили попоны. В бальном зале разместили штаб. На лужайке перед домом чистили сабли, ругались фельдфебели, дымили полевые кухни. Пахло конским потом, навозом, мокрой кожей, кашей и порохом. За изгородью тянулись телеги беженцев; по дороге к востоку шли обозы, а с запада временами доносился далёкий гул.

Саша въехала в ворота на гнедом мерине, одолженном у соседа, и сразу поняла, что подготовилась ко всему, кроме количества мужчин.

Они были повсюду. Умывались по пояс голыми возле колодца, переодевались между палатками, хлопали друг друга по плечам, сплёвывали, бранились и смотрели на новичка без той учтивой рассеянности, к которой она привыкла в гостиных. Здесь взгляд означал оценку: как сидит в седле, пригодны ли сапоги, не дрожат ли руки.

Саша выпрямилась и постаралась занять в мире меньше места.

— Корнет Тарусов? — окликнул невысокий адъютант с жёлтым от бессонницы лицом. — Опоздали на два дня.

— Дороги.

— Дороги у всех. Документы.

Он прочитал письмо Аркадия Петровича, задержался на словах «тверская ветвь», посмотрел на Сашу, снова на письмо.

— Молодо выглядите.

— Наследственное несчастье.

— Здесь быстро проходит.

Адъютант пометил что-то в тетради и повёл её к плацу.

Эскадрон строился на утренний развод. Саша увидела десятки одинаковых доломанов, киверов, усов — и только потом человека у коновязи.

Ротмистр Дмитрий Андреевич Вельяминов стоял чуть в стороне, постукивая перчаткой по ладони. Он был высок, широк в плечах и держался с той свободной небрежностью, которая требовала куда больше уверенности, чем идеальная выправка. Тёмно-русые волосы выбились на висках, пшеничные усы приподнимались в постоянной полуулыбке, а светло-карие глаза смотрели на мир так, словно скука была его личным врагом.

Он оглядел новичка с ног до головы. Саша почувствовала этот взгляд физически — на слишком узкой талии, на скрытой полотном груди, на сапогах, которые всё равно были великоваты.

— Новенький, — сказал Вельяминов достаточно громко. — Гляньте, господа, какой гладкий. Точно барышня на выданье, только приданое на боку звенит.

По строю прошёл смешок.

Саша ощутила, как жар поднимается к щекам. Отступить было нельзя; промолчать — тоже.

— Корнет Тарусов, — сказала она, стараясь держать голос ниже. — И вам, сударь, придётся привыкнуть к моему лицу. От ваших острот оно грубее не станет.

Вельяминов приподнял бровь.

— А у нашего мальчика есть зубы.

— Вы удивлены, ротмистр? Обычно они полагаются всем людям.

Смех стал громче. Адъютант закрыл лицо тетрадью.

Вельяминов подошёл. От него пахло табаком, дорожной пылью и кожей седла.

— Скажите, Тарусов, вы саблей владеете или только языком?

— Извольте проверить. Заодно узнаем, чем вы владеете хуже.

На этот раз Вельяминов рассмеялся первым — широко, без обиды.

— Завтра на рассвете. Учтите: я не жалею противников за миловидность лица.

— А я не рассчитываю на жалость.

— Уже лучше, чем половина прибывших.

Он отвернулся и пошёл вдоль строя. Движение было закончено, публика потеряла интерес, но сердце Саши продолжало колотиться.

Ей отвели место в маленькой офицерской палатке рядом с двумя корнетами. Один оказался рыжим, веснушчатым и разговорчивым; второй спал даже сидя.

— Я Пётр Оболенский, — представился рыжий. — Это Мишель Зотов, но он очнётся к обеду. Ты и вправду вызвал Вельяминова?

— Похоже на то.

— Завещание написал?

— В дороге не успел.

— Тогда оставь мне сапоги. У тебя они недурные.

— Они на два размера больше.

— После Вельяминова ноги могут распухнуть.

Оболенский оказался полезен именно своей болтливостью. За десять минут Саша узнала, что полковой командир полковник Савельев болен подагрой, штабс-капитан Гроза ведает обозами и терпеть не может опозданий, Вельяминов проиграл на прошлой неделе две бутылки рома, а корнета Николая Тарусова все считали честным до утра, когда в его сундуке нашли пропавшие деньги.

— Ты его знал? — спросила Саша, развязывая дорожный мешок.

— Немного. Молчаливый. В карты играл скверно, потому что краснел, когда блефовал. Гроза его невзлюбил.

— За что?

— Николай пересчитал мешки с овсом. Сказал, по книгам лошади должны быть толсты, как граф Осокин, а они тощи. Гроза ответил, что корнету полезнее считать пуговицы на собственном мундире.

Саша замерла спиной к Оболенскому.

— Осокин имеет отношение к поставкам?

— Кажется, овёс шёл через его приказчика. А что?

— Ничего. Семейное любопытство.

Она спрятала письмо отца под подкладку мешка. Значит, верёвки действительно сходились.

Первые часы службы оказались не героическими, а неудобными. Полотно натирало кожу. Сапоги давили на пятки. Пойти за сарай вместе со всеми было невозможно, а слишком частые исчезновения могли вызвать вопросы. На учениях гнедой мерин решил, что новый хозяин ничего не понимает, и трижды попытался унести её к конюшне.

Вельяминов наблюдал с удовольствием.

— Тарусов! — крикнул он. — Вы коня ведёте или ведёте с ним переговоры?

— Мы обсуждаем ваше командование!

— И к какому пришли выводу?

— Конь воздержался. Он воспитаннее меня.

К вечеру Саша едва чувствовала ноги. У колодца она столкнулась со штабс-капитаном Грозой. Семён Павлович Гроза был худ, безукоризненно выбрит и застёгнут на все пуговицы, хотя день стоял тёплый.

Узкое лицо словно навсегда сохранило выражение человека, обнаружившего пятно на скатерти. Светлые глаза остановились на Саше без любопытства, но с неприятной точностью.

— Тарусов?

— Так точно.

— Родственник обвиняемого?

— Родственник корнета Николая Тарусова.

— Пока ещё корнета, — поправил Гроза. — Не советую начинать службу с возражений старшему по чину.

— Не советую заканчивать следствие до суда, штабс-капитан.

Взгляд Грозы стал холоднее.

— В вашем роду, должно быть, наследственное пристрастие к чужим делам.

— Только когда чужие дела прячут в наших сундуках.

Гроза сделал шаг ближе. От него пахло лавандовой водой.

— Здесь не гостиная, мальчик. Одной остротой вы не проживёте.

— Тогда хорошо, что у меня есть сабля.

— Посмотрим завтра, есть ли она у вас после урока ротмистра.

Он ушёл, не оборачиваясь.

— Не нравитесь вы ему, — сказал Вельяминов за спиной Саши.

Она вздрогнула и едва не выдала себя слишком высоким вскриком.

— Вы подслушивали?

— Я стоял в трёх шагах. Подслушивание требует хотя бы занавески.

— И давно стояли?

— Достаточно, чтобы понять: вы либо очень храбры, либо совершенно лишены инстинкта самосохранения.

— Это завтра выяснится?

— На рассвете.

Он улыбнулся, но глаза на этот раз оставались серьёзными.

— И ещё, Тарусов. Если приехали защищать родственника, учитесь сначала не показывать каждому встречному, где у вас болит. Гроза бьёт именно туда.

— Совет?

— Случайная щедрость. Не привыкайте.

В ту ночь Саша почти не спала. По ту сторону тонкого брезента храпели корнеты, фыркали лошади, кто-то тихо ругался во сне. Она лежала, не смея повернуться из-за стянутой груди, и думала о найденных в сундуке Николая деньгах, о накладных на овёс и о том, как легко Гроза произнёс слово «обвиняемый».

Перед самым рассветом ей приснилось, что она танцует на балу в мундире. Все знают, кто она, но делают вид, что не замечают. Только Вельяминов стоит у двери с обнажённой саблей и не даёт ей выйти.

Она проснулась до команды и поняла: боится не того, что он её не выпустит.

Боится, что увидит.

Глава 3. Сабля и веер

Роса ещё лежала на траве, когда Вельяминов появился на плацу без ментика, в белой рубахе и доломане, наброшенном на плечи.

Вместе с ним пришло пол-эскадрона.

— Вы обещали поединок, а не ярмарочное представление, — сказала Саша.

— Я никого не звал. Господа сами почуяли возможность увидеть моё поражение.

— Часто им приходится ждать?

— Иногда годами.

Он бросил ей учебную саблю. Саша поймала её слишком близко к лезвию, но успела переставить руку прежде, чем кто-то заметил.

— До трёх касаний, — объявил Вельяминов. — Голову не рубим. Она корнету ещё понадобится — хотя бы носить кивер.

Первый выпад он сделал лениво. Саша отбила, отступила, ответила. Старый Семёныч, учивший Николая, повторял: «Не гляди на клинок. Гляди человеку в плечо. Рука соврёт, плечо — нет». Плечо Вельяминова почти не двигалось.

Через несколько ударов она поняла, что он играет.

— Скучно? — спросила Саша, переводя дыхание.

— Пока нет.

— Сейчас будет.

Она нарочно открыла левый бок. Вельяминов шагнул, и Саша, уйдя под клинок, коснулась саблей его пояса.

На плацу присвистнули.

Улыбка ротмистра стала другой.

— Одно касание, Тарусов.

Теперь он не играл. Сабля ударила с такой силой, что у Саши онемела кисть. Она отступила, едва удержала равновесие, отбила ещё два удара. Полотно на груди мешало дышать; пот стекал между лопаток. Вельяминов теснил её к краю плаца, но в глазах у него не было злости — только азарт.

Он коснулся её плеча. Один — один.

Третья схватка длилась дольше. Саша знала, что проиграет, и всё же хотела заставить его потрудиться. Она отбивалась, пока руки не стали тяжёлыми, а затем увидела: после ложного замаха он на мгновение переносит вес на правую ногу.

Саша пошла вперёд. Их клинки скрестились. Вельяминов выбил саблю из её руки, но в ту же секунду кончик её оружия, уже падая, задел его сапог.

На плацу воцарилась тишина.

— Это считается? — спросил Оболенский.

— Нет, — ответил Вельяминов.

— Значит, я победил?

— Нет, — снова сказал он и вдруг рассмеялся. — Потому что я не желаю объяснять всем, как корнет победил меня падающей саблей. Объявим ничью ради чести полка.

Он поднял оружие и протянул Саше рукоятью вперёд.

— Дерётесь лучше половины моего эскадрона.

— Значит, другую половину вы учите хуже.

— А языком владеете лучше всего эскадрона. Это уже опасно.

С того утра он перестал обращаться с ней как с мальчиком, которого скоро увезут домой. Гонял наравне со всеми, ругал без скидок, показывал приёмы. Саша ненавидела его к полудню, уважала к вечеру и слишком часто вспоминала ночью.

Через три дня полковник Савельев устроил небольшой вечер в честь прибывших резервов. Война не отменяла светской жизни, а делала её упрямее: если поблизости были свечи, музыка и несколько женщин, офицеры считали своим долгом доказать, что французы ещё не победили.

Бальный зал Вяземских освободили от карт и донесений. На окнах висели тяжёлые портьеры, в бронзовых канделябрах горели десятки свечей. На одном конце залы играл старый клавикорд, на другом стояла походная карта, которую забыли убрать.

Саша пришла в парадном мундире и сразу пожалела. На плацу можно было прятаться за движением; здесь каждый взгляд задерживался на лице.

— Не годится, чтобы новый корнет подпирал стену, — сказал полковник. — Вельяминов, займите его.

— С радостью, — отозвался ротмистр. — Хотя корнет занимает себя сам лучше многих.

К ним подошли три барышни.

Полина Сергеевна Вяземская, дочь отсутствующего хозяина имения, была самой хорошенькой блондинкой уезда и знала это с шестнадцати лет. В бледно-голубом платье она казалась частью ясного неба, случайно попавшей в душную залу. Луиза Михайловна Ренар, её кузина, носила красное и держала гитару так естественно, будто родилась вместе с ней. Анастасия Львовна Одоевская, соседка и дальняя родственница, стояла чуть поодаль; русые волосы были собраны просто, внимательные глаза замечали больше, чем полагалось тихой девушке.

— Ротмистр, — сказала Полина, раскрывая веер, — вы прячете от нас нового корнета. Это нечестно.

Вельяминов поклонился с преувеличенной торжественностью.

— Корнет Александр Тарусов. Дерётся отменно, острит метко, а танцует, подозреваю, из рук вон плохо.

— Отчего вы так решили? — Саша вскинула подбородок.

— Оттого что вы стоите так, будто боитесь приглашения.

— Я боюсь только наступить даме на ногу.

— Какая предусмотрительность, — сказала Полина. — Большинство мужчин сначала наступают, а потом уверяют, что таков новый парижский шаг.

Она подошла ближе. От неё пахло розами и амброй.

— Не бойтесь, корнет, я не кусаюсь.

Луиза взяла на гитаре аккорд.

Ах, корнет, скрывать напрасно

То, что видно по глазам:

В бой идти совсем не страшно —

Страшно выйти к милым дамам.

Зала засмеялась. Саша поклонилась Луизе.

— Сударыня, если вы сочиняете так быстро, я буду молчать осторожнее.

— Бесполезно, — ответила та. — Молчание рифмуется ещё лучше.

Полина подала Саше руку. Отказаться значило привлечь внимание.

Музыкант за клавикордом начал экосез. Саша знала женскую партию, но мужскую видела только со стороны. Первый поворот она сделала не в ту сторону и едва не столкнулась с Вельяминовым.

— Я предупреждал, — сказал он, проходя мимо в фигуре танца.

— Вы мешаете мне сосредоточиться.

— Я стою в трёх шагах.

— Вот именно.

Полина приняла её напряжение за робость и стала руководить шёпотом:

— Теперь вправо. Руку выше. Нет, корнет, даму держат не как подозрительный свёрток.

— Простите. У меня мало опыта с подозрительными свёртками.

К концу танца Саша вошла в ритм. В мужской партии оказалось неожиданно много свободы: не ждать, когда поведут, а предлагать движение; не угадывать, чего хочет партнёр, а ясно показывать направление. Полина смеялась, голубые юбки кружились, и на несколько минут Саша почти забыла, что под мундиром полотняная повязка режет кожу.

— Вы учитесь подозрительно быстро, — сказала Полина после поклона.

— У меня хороший учитель.

Она имела в виду её, но посмотрела на Вельяминова. Ротмистр заметил.

Позже Луиза пела у камина, офицеры спорили о том, может ли ром заменить лекарство от простуды, а Саша незаметно подошла к Анастасии, листавшей оставленную на столике старую хозяйственную книгу.

— Вы любите счета? — спросила Саша.

— Люблю, когда они сходятся.

— А если не сходятся?

— Тогда обычно кто-то ошибся или украл.

Анастасия произнесла это спокойно, не поднимая глаз.

— Вы знали Николая Тарусова?

— Он дважды приезжал сверять поставки. В последний раз был сердит. Просил показать книги имения за август, но штабс-капитан Гроза забрал их в тот же день.

— Зачем?

— Сказал, для армии.

Саша почувствовала знакомый холодный азарт.

— А вы запомнили цифры?

Анастасия закрыла книгу.

— Я запоминаю почти всё, что прочла. Дурная привычка для девушки.

— Мне кажется, превосходная.

— Тогда, возможно, вам стоит прийти завтра в оранжерею. Там остались старые ведомости управляющего. Если их ещё не скормили лошадям.

— Почему вы мне помогаете?

Впервые Анастасия посмотрела прямо на неё.

— Потому что вы задали тот же вопрос, что Николай. И потому что штабс-капитан Гроза велел мне забыть ответ.

Вельяминов появился рядом так бесшумно, будто ждал подходящей минуты.

— Тарусов, — сказал он, — вы уже покорили одну даму и уединились со второй. Для первого вечера это чрезмерный успех.

Анастасия спрятала улыбку.

— Мы говорили о хозяйственных книгах.

— Тем более опасно. От цифр чаще разоряются, чем от любви.

— Вы знаток обоих предметов?

— Только второго. В первом я предпочитаю не признаваться.

Он протянул ей бокал воды вместо вина.

— Пейте. Вы слишком бледны.

— Заботитесь обо мне?

— О репутации эскадрона. Если вы упадёте в обморок, Гроза будет прав насчёт тверской ветви.

Саша взяла бокал. Их пальцы соприкоснулись. Прикосновение было коротким и совершенно невинным, но она вдруг вспомнила сон: он стоит у двери и не даёт ей выйти.

Теперь дверь была открыта. Вельяминов даже отошёл, освобождая дорогу.

Саша осталась.

Глава 4. Ночь у озера

Оранжерея стояла за восточным крылом усадьбы, наполовину разбитая ещё прежней весной. В пустых кадках сохли лимонные деревья, по мраморному полу шуршали осколки стекла. Анастасия ждала Сашу у запертой кладовой с маленьким ключом в руке.

— Управляющий прятал здесь бумаги от квартирмейстеров, — объяснила она. — Говорил, что армия съест овёс, а ведомости — мыши. Получилось наоборот.

Внутри пахло сыростью, прелой бумагой и землёй. На полках лежали связки писем, старые счета, каталоги семян. Они проработали почти час, пока Анастасия не нашла тонкую тетрадь в серой обложке.