Шепот вне времени

Я сложил письмо и убрал в папку к остальным. Потом лег рядом с Верой, обнял ее, закрыл глаза. Завтра будет двадцать третье октября. День, который изменит все. Или ничего.

Я не знал ответа. Но я знал, что больше не боюсь. И это было самым главным доказательством того, что письма — откуда бы они ни взялись — сделали свое дело.

Восемнадцать тридцать пять

Я проснулся в шесть утра. За окном было еще темно — октябрьская ночь неохотно отступает, цепляясь за фонари, за карнизы, за голые ветки тополей. Вера спала рядом, дыша тихо и ровно, и я несколько минут лежал неподвижно, слушая это дыхание. Впервые за много дней мне не хотелось вставать. Хотелось остановить время, заморозить этот момент, как муху в янтаре, и остаться в нем навсегда.

Но время не останавливалось. Будильник на телефоне показывал 6:07. До назначенного срока оставалось двенадцать часов и двадцать восемь минут.

Я осторожно встал, стараясь не разбудить Веру, и вышел на балкон. Город лежал внизу, притихший, закутанный в предрассветный туман. Где-то далеко, у горизонта, небо уже начинало сереть, но здесь, над крышами, еще висела густая синева с редкими уколами звезд. Я закурил — четвертая сигарета за утро, хотя я снова бросил три дня назад. Сегодня было можно. Сегодня все было можно.

Мысль о смерти не пугала. Это было странно — за тридцать шесть лет я привык бояться многого: увольнения, одиночества, бедности, чужого мнения, старости, болезни. Смерть в этом списке была где-то на задворках — далекая, абстрактная, как землетрясение в чужой стране. Теперь она стояла передо мной, и у нее было точное время — 18:35, — но страха не было. Вместо страха пришло спокойствие, похожее на то, что я испытывал в карельском лесу у костра. Все лишнее отпало, осталось только главное.

Я докурил и вернулся в номер. Вера уже не спала — сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на меня темными глазами.

— Сегодня? — спросила она.

— Да.

— Во сколько?

— В восемнадцать тридцать пять.

Она кивнула и больше не задавала вопросов. Она встала, оделась, умылась. Мы спустились в кафе при гостинице и заказали завтрак — яичницу, тосты, кофе. Ели молча. Обычные звуки — звон вилок, шипение кофемашины, бубнеж радио за стойкой — казались сегодня особенно громкими, почти невыносимыми.

— Чем займемся? — спросила Вера, когда мы покончили с завтраком.

Я задумался. До вечера было много времени, целая вечность, и эту вечность нужно было чем-то заполнить. Письма больше не приходили. Инструкций не было. Впервые за девять дней я остался без руководства, без подсказок, без приказов от самого себя из будущего. Это было непривычно и немного страшно — как будто человек, который вел меня за руку, внезапно отпустил ладонь.

— Я хочу увидеть море, — сказал я.

— Море? Сейчас? В октябре?

— Да. Мы сядем на мотоцикл и поедем на запад. До побережья четыреста километров. Мы успеем до заката. Я хочу стоять у воды и смотреть на волны. Это последнее, что я хочу сделать.

Вера улыбнулась — не весело, скорее печально, но в этой улыбке было что-то настоящее. Она встала из-за стола и протянула мне руку.

— Тогда поехали.

Мы выехали в семь тридцать. Мотоцикл завелся с пол-оборота — старые «Хонды» не подводят, если за ними следить. Я проверил бензин, давление в шинах, подтянул цепь. Вера надела шлем, застегнула куртку и села позади. Утро было холодным, градуса три выше нуля, не больше, но ветра пока не было. Мы выехали из города по пустому проспекту, мимо спящих многоэтажек, мимо заводских труб, мимо торговых центров с потухшими витринами. Город кончился внезапно — просто кончились дома и начался лес.

Трасса была пустой. Мы неслись на запад, и солнце, только что поднявшееся из-за горизонта, било в глаза — низкое, бледное, холодное. Я вспомнил, как отец говорил: «Осеннее солнце не греет, оно только освещает. Но и этого достаточно». Тогда я не понял метафоры, теперь — понял.

Через час мы остановились на заправке. Вера пошла за кофе, а я стоял у колонки и смотрел на шоссе. По встречной полосе шли фуры — дальнобойщики, которые ехали из Европы в Москву. Я подумал о том, сколько людей сейчас в дороге, сколько жизней движется параллельно, не пересекаясь. И каждая из этих жизней когда-нибудь кончится.

— О чем думаешь? — спросила Вера, протягивая мне стаканчик.

— О том, что никто не знает своего времени. Водитель той фуры, продавщица на заправке, ты, я. Мы все думаем, что смерть где-то далеко. А она всегда рядом. Просто мы умеем не замечать.

— Это плохо или хорошо?

— Это никак. Просто факт. Но если бы люди знали свою дату, они бы жили иначе. Может быть, лучше. Может быть, хуже. Но точно иначе.

Мы выпили кофе и поехали дальше. Леса сменились полями — убранными, голыми, с редкими островками стерни. Потом опять леса. Потом начались холмы — пологие, округлые, покрытые жухлой травой. Я чувствовал, как Вера прижимается ко мне, и мне казалось, что я могу ехать так вечно. Только бы не останавливаться. Только бы не смотреть на часы.

Но часы шли. Стрелка на приборной панели показывала сначала девять, потом десять, потом одиннадцать. Мы проехали Псков, свернули на юг, в сторону эстонской границы. Дорога стала уже, покрытие — хуже, но движение почти исчезло. Мы были одни на всем шоссе.