Вера и насилие: от библейских времен до начала ХХ века

Таким образом, нельзя сказать, что заповеди Нагорной проповеди совсем не касаются войны. Можно сказать, что они меняют свою форму: вместо того чтобы «подставить щеку» (что в масштабе народа означало бы предательство), они требуют сохранять человеческое лицо, соблюдать правила ведения войны и не превращаться в того, с кем борешься.

Следует заметить, что в прямом контексте (Иоанна 15:13) фразой «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам» Иисус говорит о своей грядущей жертве и о высшей степени любви ("агапэ"), которую должны иметь его ученики друг к другу. Он не произносит это как военную доктрину, связь с войнами возникла позже, в процессе богословского и этического осмысления этой фразы в истории. Со временем слова Христа о готовности умереть за «друзей своих» стали восприниматься как универсальный принцип самопожертвования. В христианской традиции «друзья» — это не только близкий круг, но и ближние в широком смысле (семья, народ, беззащитные). Фраза «положить душу» стала моральным обоснованием для воина: воин идет на войну не для того, чтобы убивать, проявляя ненависть к врагу, а для того, чтобы умереть самому, защищая других (любовь к друзьям).

Эта цитата (Иоанна 15:13) традиционно используется церковью, чтобы подчеркнуть: самопожертвование солдата на поле боя — это не акт насилия, а акт высшей любви, созвучный жертве Христа.

Таким образом, хотя Иисус действительно не говорил о реальных, земных сражениях, но когда люди сталкиваются с выбором — «терпеть зло самому» или «допустить гибель близких», они используют эту фразу как разрешение защищать жизнь ценой собственной.

В случае, если речь идет не о защите, а об агрессии (захватнической войне), то вся логика «положить душу за друзей» и «накормить врага» полностью рушится. В этом случае ситуация рассматривается в богословии и этике как нарушение заповеди «Не убий». Если защита жизни ближних может быть оправдана как «меньшее зло» или акт любви, то нападение ради выгоды, территорий и пр. однозначно трактуется как тяжкий грех.

Часто агрессоры используют риторику «защиты» (например, «защита интересов», «превентивный удар»), чтобы оправдать свои действия словами Христа. Однако с точки зрения строгого толкования, любовь не может выражаться через уничтожение тех, кто тебе не угрожал, а фраза Христа («положить душу») в агрессивной войне превращается в бессмысленную гибель ради чужих амбиций, а не ради спасения жизни.

Если в оборонительной войне акцент делается на спасении своих, то в агрессивной — на уничтожении чужих. В этом случае человек не «побеждает зло добром», а сам становится источником зла, против которого и направлены притчи Соломона и наставления Христа.

Т.о. слова о «положении души за друзей» неприменимы к агрессору. Попытка оправдать ими нападение считается кощунством или манипуляцией текстом, так как дух Нового Завета направлен на сохранение жизни, а не на её отнятие ради земной власти.

Самый известный в истории пример адаптации заповеди о любви к врагам для государственных нужд сформулировал митрополит Филарет (Дроздов) в XIX веке:

«Люби врагов своих, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божьими».

Это ставшая классической в христианстве триада отношений к разным типам врагов, когда слово «враг» из заповеди Христа искусственно делится на три категории. Личного врага (кто обидел тебя лично) прощать и любить по-прежнему нужно, но враг государства или церкви автоматически выводится из-под действия заповеди. Его уничтожение провозглашается не грехом, а «священным долгом».

Итак, существуют разные позиции в оценке заповеди о любви к врагам.

Позиция радикального пацифизма (Ориген, Тертуллиан, Лев Толстой):заповедь абсолютна и касается любого физического насилия.

Ориген и раннехристианские авторы доконстантиновской эпохи часто толковали это буквально: христианин вообще не может брать в руки оружие и отвечать силой на силу.

Лев Толстой («В чем моя вера?») настаивал, что любое исключение (вроде «защиты близких» или «войны») полностью уничтожает смысл заповеди, превращая её в пустой звук. Для него это был прямой запрет на любое физическое сопротивление злу силой.)

Для иудейского богословия призывы Христа «подставить щеку» и «любить врага» часто выглядят как опасный отход от принципов справедливости и здравого смысла.

В иудаизме существует принцип «Пикуах Нефеш» — спасение жизни превыше всего. Если кто-то пришел убить тебя, ты обязан убить его первым. Подставление щеки в ситуации физической угрозы трактуется не как святость, а как грех самоубийства или соучастия в преступлении. Иудейские мыслители (например, Маймонид) подчеркивают, что прощать личного врага — благородно, но прощать врага, совершающего преступление против закона или других людей — это несправедливость.

С точки зрения иудаизма, требование «любить» врага психологически невозможно и лицемерно. Тора требует помогать врагу (развьючить его осла, накормить — как в Притчах), но она не приказывает его любить (эмоционально), так как чувствами нельзя управлять по приказу.

В свете эсхатологического контекста критики (например, Альберт Швейцер) полагали, что Иисус давал эти радикальные советы, потому что верил в близкий конец света. Если мир рухнет завтра, то нет смысла судиться за рубашку или воевать — нужно лишь очистить душу. По мнению современных критиков, таких как Барт Эрман, эти заповеди были временными для «короткого периода» перед концом света, а не как устав для нормального общества. В монографии "Иисус. Апокалиптический пророк нового тысячелетия "Эрман доказывает, что радикальные этические требования Нагорной проповеди (такие как отказ от накопления богатств, заботы о завтрашнем дне и непротивление злому) имели смысл только в условиях ожидания немедленного вмешательства Бога и скорого конца привычного миропорядка.

Часть вторая. Конфликт личности и системы: как история Иисуса отражается в судьбе Толстого

В истории Льва Толстого и Иисуса Христа прослеживается глубокое биографическое и идейное сходство. Толстой не просто изучал Христа — он фактически «примерил» на себя Его путь, что привело к сопоставимым конфликтам с обществом и властью.

Ниже описаны ключевые параллели.

Лев Толстой и Иисус Христос совершили радикальный разрыв со своей средой. Иисус оставил плотницкое ремесло и привычную жизнь ради проповеди среди нищих и отверженных. Лев Толстой, граф, аристократ и богатейший помещик в конце жизни пытался отказаться от собственности, носил крестьянскую одежду, пахал землю и в итоге тайно ушел из дома, чтобы умереть странником.

Нагорная проповедь Иисуса Христа — это квинтэссенция христианского вероучения. Толстой считал Нагорную проповедь, особенно заповедь «не противься злому», ядром христианства.

Как Иисус обличал книжников и фарисеев за формализм и подмену духа любви буквой закона: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры…», так и Толстой обрушился на Русскую православную церковь, доказывая, что она извратила учение Христа, превратив его в магические обряды и оправдание насилия государства.

Религиозно-этическое общественное течение «Толстовство» — это попытка вернуть христианство к его первоначальному, доцерковному состоянию. Как и Христа, Толстого обвиняли в том, что его идеи «утопичны» и разрушительны.

Судьба обоих была решена официальным постановлением высшей религиозной и светской власти: Иисус был казнен как политический преступник;Толстой — определением Синода фактически был объявлен как «духовный преступник».

Уход Толстого из дома воспринимался современниками как добровольное восхождение на крест. Как Иисус был оставлен многими учениками в конце, так и Толстой в последние дни метался между семьей, последователями (толстовцами) и собственным поиском Бога, умирая в простой комнате начальника станции под присмотром жандармов.

Христос после свой трагической смерти и воскресения был признан последователями Мессией и Богом. Толстой произвел «обратную» операцию: он отрицал божественность Христа, делая его Человеком, и тем самым сам, будучи человеком, приблизился к статусу «земного мессии». Он верил, что любой может стать «сыном Божьим», если исполнит волю Отца, — и пытался доказать это собственной жизнью. Это решение, как и отказ Иисуса отречься от своей миссии, стало закономерным финалом для того, чья личная совесть была выше авторитета Системы.

Глава 6. Экзистенциальный кризис и "Исповедь" Льва Толстого

К своему пятидесятилетию Л. Н. Толстой достиг великих успехов в литературной деятельности, писательской славы и выдающегося положения в обществе. Он был здоров физически, богат, имел любимую семью и, как казалось, обладал всем, о чем только может мечтать человек. Но именно тогда Толстой переживал глубочайший экзистенциальный и духовный кризис, ощущал, что его жизнь, достижения и слава бессмысленны перед лицом неизбежной смерти. Он тщетно искал ответы на главные вопросы жизни и смерти в книгах, философии, науке, и, наконец, в религии, но не находил удовлетворения. Он «почувствовал, что то, на чём он стоял, подломилось, что того, чем он жил, уже нет». Этот кризис довел Толстого до грани, когда самоубийство казалось единственным выходом из бессмысленности существования.

В этот период (1879–1882 годы) Толстым была написана автобиографическая повесть-трактат «Исповедь», посвященная религиозно-философскому кризису и поиску смысла жизни, что привело к переосмыслению его взглядов. Основное содержание произведения — попытка подвести итог многолетней внутренней работе писателя, выразить новое понимание смысла и значения жизни, выстраданное в мучительных и страстных поисках.

Свою «Исповедь» Толстой начинает с древней притчи о путнике, застигнутом разъярённым зверем.

«Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодец, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. Несчастный ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нём. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его. Ствол вот-вот сам собой обломится и оборвётся куст, и он упадёт в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли мёда, достаёт их языком и лижет их.»

В «Исповеди» Толстой описал свой путь сомнений и поисков, который привел его к состоянию, которое он обозначил как «ужас путника». Это состояние — ощущение неизбежности смерти, отчего все в жизни, что прежде казалось ценным, лишалось смысла. Всю глубину своего отчаяния, которое в конце концов дало толчок к поискам выхода, передал Толстой, используя образность этой древней индийской притчи.

"Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждёт дракон смерти, готовый растерзать меня… И я пытаюсь сосать тот мёд, который прежде утешал меня; но этот мёд уже не радует меня…"

Наконец, преодолев свою гордыню, Толстой обращает свой взгляд на миллионы простых людей, которые продолжают жить и поддерживают жизнь таких, как он сам. ".Смысл этот народ черпает из вероучения, передаваемого ему пастырями»…

Глава 7. Компромисс с миром: "Вы проповедуете, а как вы живете?"

Теория Толстого, основанная на идее непротивления злу насилием, выросла из заповеди Нагорной проповеди Иисуса Христа: «Не противься злому». Л. Н. Толстой, возвел «подставление щеки» в абсолют. Наверно, невозможно сказать об учении и вере Толстого лучше, чем это сделал он сам. Далее приводятся фрагменты из его трактата "В чем моя вера?"

"…Оттолкнули меня от церкви и странности догматов церкви, и признание и одобрение церковью гонений, казней и войн, и взаимное отрицание друг друга разными исповеданиями; но подорвало мое доверие к ней именно это равнодушие к тому, что мне казалось сущностью учения Христа, и, напротив, пристрастие к тому, что я считал несущественным.

Место, которое было для меня ключом всего, было место из V главы Матфея, стих 39-й: «Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь злу»…

Христос ничего не преувеличивает и не требует никаких страданий для страданий, а только очень определенно и ясно говорит то, что говорит. Он говорит: «не противьтесь злу; и, делая так, вперед знайте, что могут найтись люди, которые, ударив вас по одной щеке и не встретив отпора, ударят и по другой; отняв рубаху, отнимут и кафтан; воспользовавшись вашей работой, заставят еще работать; будут брать без отдачи… И вот если это так будет, то вы все-таки не противьтесь злу. Тем, которые будут вас бить и обижать, все-таки делайте добро». Я понял, что Христос нисколько не велит подставлять щеку и отдавать кафтан для того, чтобы страдать, а велит не противиться злу и говорит, что при этом придется, может быть, и страдать. Точно так же, как отец, отправляющий своего сына в далекое путешествие, не приказывает сыну — недосыпать ночей, недоедать, мокнуть и зябнуть, если он скажет ему: «ты иди дорогой, и если придется тебе и мокнуть и зябнуть, ты все-таки иди». И стоило мне понять эти слова просто и прямо, как они сказаны, и тотчас же во всем учении Христа, не только в Нагорной проповеди, но во всех Евангелиях, всё, что было запутано, стало понятно, что было противоречиво, стало согласно; В этой проповеди и во всех Евангелиях со всех сторон подтверждалось то же учение о непротивлении злу.

Везде Христос представляет себе своих учеников, т. е. людей, исполняющих правило о непротивлении злу, не иначе, как подставляющих щеку и отдающих кафтан, как гонимых, побиваемых и нищих. Везде много раз Христос говорит, что тот, кто не взял крест, кто не отрекся от всего, тот не может быть его учеником, т. е. кто не готов на все последствия, вытекающие из исполнения правила о непротивлении злу. Ученикам Христос говорит: будьте нищие, будьте готовы, не противясь злу, принять гонения, страдания и смерть. Сам готовится на страдания и смерть…