Знающие люди. О науке и о том, что выше

Владимир Легойда

Знающие люди. О науке и о том, что выше

© ООО ТД «Никея», 2026

© Легойда В. Р., 2026

© Некоммерческая организация Фонд православного телевидения,2026

* * *

Предисловие

Перед вами – третья книга «Парсуна». Это не просто сборник отдельных интервью. Она выросла из цикла однородно выстроенных бесед авторского проекта на телеканале «Спас», где разговор с человеком строится вокруг самого главного. Название программы восходит к старинному слову парсуна (от лат. persona) – портрет в иконописной технике, а значит, речь здесь идет не только о внешнем облике, но и о внутреннем лике собеседника.

Структурно каждый выпуск программы состоит из пяти тематических блоков: вера, надежда, терпение, прощение и любовь. Эти темы взяты из молитвы оптинских старцев, которая завершается обращенными к Господу словами: «Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить».

Все тексты этой книги родились из живых диалогов, записанных в разное время в студии телеканала «Спас» и после опубликованных в журнале «Фома». Взгляды героев, их жизненные обстоятельства и даже самоопределения актуальны на момент встречи – ведь человек не статичен: он развивается, меняется, переосмысливает прошлое и открывает новые горизонты. Мы сознательно сохранили эти «срезы» времени, чтобы читатель мог увидеть не идеальный образ, а живой путь – полный сомнений, поиска, прозрений.

Интервью в этой книге объединены не только форматом. Они связаны внутренними перекличками: один герой отвечает на вопрос, который другой поднял вскользь; мысль, высказанная в одном диалоге, получает развитие в другом. Это делает книгу цельным произведением – своего рода интертекстом, где каждый голос звучит особо, но все вместе складываются в многоголосый хор размышлений о вере, надежде, любви, терпении, прощении и смысле жизни.

Форма обращения на «ты» или на «вы» сохранена в соответствии с характером отношений между собеседниками, поэтому некоторые «парсуны» получились более сдержанными, другие – более доверительными. Списки рекомендованной литературы также оставлены в авторской редакции: у кого-то они подробны, у кого-то лаконичны, а у Татьяны Владимировны Черниговской – принципиально отсутствуют.

В книге собраны беседы с представителями академического сообщества. Ценность этих бесед, на мой взгляд, в том, что они – не экспертные интервью в привычном смысле. Это разговор на темы, раскрывающие человека с личной, глубокой стороны. Подобного рода размышления могут быть интересны не только сами по себе, но и как увлекательное дополнение к учебной литературе.

В качестве духовного компаса всей книги я бы взял слова одной из ее героинь, Виктории Ивановны Уколовой: «Вера стимулирует разум к непрерывному познанию бесконечности бытия во всех его проявлениях».

Очень надеюсь, что эти страницы станут для вас не только поводом к размышлению, но и приглашением к собственному внутреннему диалогу – и к поиску ответа на вопрос, задаваемый в самом начале каждой нашей встречи: «Кто вы?»

Владимир Легойда,

автор и ведущий программы «Парсуна» на телеканале «СПАС», главный редактор журнала «Фома», профессор МГИМО, профессор Университета «Сириус»

Константин Антонов. Именно в христианстве прощение становится вещью ультимативной

Константин Михайлович Антонов – религиовед и историк философии, доктор философских наук, профессор и заведующий кафедрой философии и религиоведения Богословского факультета ПСТГУ.

Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»

Легойда: Константин Михайлович, как вы сегодня в таком предельно философском смысле отвечаете на вопрос: кто вы?

Антонов: Хороший вопрос. Очень трудно свести себя к какой-то базовой роли. Пожалуй, одним словом я не смогу себя обозначить. Даже развернутым определением не смогу. Их много. Несколько последних лет у меня было сложное самоопределение – я говорил, что я историк философии, который организует религиоведение на богословском факультете.

* * *

Вся русская философия, мне кажется, про то, что человек стремится найти реализацию своих познавательных и жизненных стремлений во Христе. И это касается не только тех людей, которых мы называем русскими религиозными философами. Даже современный человек, который этого как бы априори не имеет, в какой-то момент понимает, что его поиск заканчивается там. Просто считается, что религиозный философ должен быть больше, чем философ, – помните, у нас говорили: «Поэт в России больше, чем поэт»? А больше, чем философ, – это уже не философ.

Но это не совсем так. Он философ. Но философ как бы особого стиля, появляющийся на сцене в какой-то конкретный исторический момент. Я бы сказал, даже Фома Аквинский, может быть, не был религиозным философом. И не потому, что он не был религиозным человеком или в его философии не было религии. Просто чтобы быть религиозным философом, надо родиться в Новое время или в какую-то похожую на него эпоху.

«Л: Мне всегда казалось, что Киреевский был философом колоссального потенциала, не реализованного в силу трагических событий его жизни.

А: Ну, я о нем книжку написал. Он потому и удобен для начинающего историка философии, что мало написал. Когда человек написал 20 томов…

Л: Сложновато.

Елена Вартанова. Страстность то и дело заставляет журналиста, защищая одних, обвинять других

Елена Леонидовна Вартанова – журналист, социолог и педагог, декан факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова.

Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»

Легойда: Елена Леонидовна, как бы вы ответили на такой глубинный вопрос: кто я?

Вартанова: Одним словом на такой вопрос не ответить – главным образом потому, что человек многолик. Во мне живут и советская девочка, и русская женщина, заботница и радетельница, любящая своих родных и друзей, свою профессию, малую родину, ищущая ответы на вечные вопросы. Я родилась в Сергиевом Посаде, который тогда назывался Загорском. И мое подсознательное стремление понять духовный мир, проникнуть в сущность духовных ценностей – оттуда, из советского детства, рядом с Троице-Сергиевой лаврой. И когда у меня родился сын, я назвала его Сергеем.

* * *

Сейчас сложились две модели журналистики, и определяются они личностью журналиста или, в более широком смысле, – коммуникатора. Одна – объективизированная, когда журналист не сострадает. Он наблюдает, комментирует, анализирует, но не вовлекается в созданный им сюжет. И это определенный уровень мастерства. А есть другая традиция, я ее называю российской, вышедшей из «Шинели» Гоголя. В ней заложено сострадательное отношение к людям, особенно к «маленькому» человеку. Журналисты, исповедующие такой подход к профессии, переживают трудности вместе со своими героями, что нередко приводит к эмоциональному выгоранию. К тому же для журналиста, который так глубоко входит в тему, может оказаться сложным непредвзято показать и оценить другую сторону. А профессионал, ответственный журналист, безусловно, должен представлять разные точки зрения – даже те, с которыми он не согласен.

«Л: А литература может менять жизнь?

В: Конечно, она и меняет.

Л: А вот Андрей Сергеевич Кончаловский говорит, что искусство не меняет и не может поменять жизнь.

В: Меняет. Если понимать под изменением развитие. Мы развиваемся вместе с книгами, вместе с фильмами, вместе с музыкой. И что-то в нас меняется. Я уверена, подлинное искусство, которое создает истинную красоту, меняет мир. Не всегда спасает, но, бесспорно, делает его лучше.»

В России журналистика и публицистика – две стороны одной профессии. Страстность, эмоциональность журналиста то и дело заставляют, защищая одних, обвинять других. Но жизнь сложна, полна красок и полутонов, и, рассказывая о ней аудитории, нельзя ее упрощать, не всегда можно использовать только черный и белый цвета.

Я выросла в Советском Союзе, но все-таки в православном культурном пространстве. И то, к чему нас призывали, когда мы были октябрятами-пионерами-комсомольцами, искренне воспринималось как убеждение, что надо делать все, чтобы людям было хорошо. И надо на это работать, отдавать себя людям. Мне кажется, это очень близко к православному пониманию жизни.

К нам приходят абитуриенты с искренней верой в высокие идеалы профессии, не разочарованные, не знающие о существовании подводных камней редакционной политики. Может быть, это и не совсем правильно, но такая у нас идеалистическая профессия. Пусть чаще в теории, чем на практике. Но когда молодые люди решают посвятить себя журналистике, они чаще всего идут в профессию не за деньгами. Все понимают, что журналистика – это не про зарабатывание денег. Значит, приходят они к нам с идеалистической идеей – рассказывать людям правду и попытаться своей работой, своими публикациями, своим отношением изменить мир, навести в нем порядок.

«Л: Говорят, можно притвориться каким угодно – умным, добрым, злым, но нельзя притвориться интеллигентным. Это так?

В: Боюсь, у нас такие ловкачи все-таки есть, особенно в публичном пространстве. А вот притвориться добрым – действительно трудно.

Л: Трудно?

В: Добро в делах. Вы, конечно, можете сколько угодно гладить по головке детей или чесать за ухом собак, но…

Л: То есть вы признаете только деятельную любовь?

В: Да, любовь должна быть деятельной.»

Конечно, в какой-то момент они начинают испытывать разочарование – обычно на третьем курсе. А после окончания бакалавриата даже задаются вопросом, правильно ли выбрана профессия. Но первые два года образования все-таки помогают нам сформировать у студентов серьезное фундаментальное понимание мира, основанное на знании литературы, произведений великих писателей, этики, философии, истории, основ журналистики. И мы можем сразу, с первого курса, подвести их к пониманию ответственной журналистики, к тому пониманию, на которое впоследствии они должны ориентироваться в своей профессиональной деятельности. Конечно, мы прекрасно понимаем, что ждет наших выпускников в условиях рынка, в условиях современного цифрового медиабизнеса, но очень важно, чтобы они всегда стремились соответствовать высокой планке, которую мы ставим в Московском университете.

Нам часто говорят: ваши студенты – вчерашние школьники, у них нет никакого жизненного опыта, и писать они не умеют. Но помочь им научиться писать должны мы, поэтому на творческом конкурсе мы стремимся выявить у них чувство языка. Технологически же абитуриенты сегодня даже более продвинутые, чем преподаватели. Поэтому я не могу сказать, что у них нет опыта. Они просто живут в новой реальности. Да и взрослые журналисты нередко думают не о стиле, не об изяществе речи, а о скорости передачи информации.

Я стараюсь уменьшить зависимость от гаджетов. Мне кажется, очень важно научить наших детей и всех, кто попал под влияние технологической революции, самоконтролю за использованием гаджетов и девайсов. С другой стороны, как я могу обойтись без них, если на компьютере пишу статью и просматриваю научные журналы, благодаря базам данных выхожу в какие-то новые информационные пространства, собирая материал? Надо разумно подходить к ситуации тотальной цифровизации, не становясь полностью зависимой от технических устройств.

Мне трудно говорить о прощении, потому что я стараюсь не обижаться на людей. Просто не пускаю какие-то эмоции и слова внутрь себя, смотрю на них немножко со стороны, хотя, наверное, кто-то может счесть это за равнодушие.

Мне действительно сейчас уже не так важно, что обо мне думают. Я стала больше обращать внимание на свой внутренний мир и на тех людей, которых люблю. Их немного осталось – кто-то ушел из жизни, с кем-то развели обстоятельства. У меня маленький мир, который я берегу. И если мои друзья посмотрят на меня косо, я расстроюсь. А сама я стараюсь их не обижать, все им прощаю, родным, любимым. А люди вне моего мира не очень меня ранят. Я понимаю, что они имеют право на свое собственное мнение. Но себя я «подгрызаю» довольно часто. Так что, если говорить о прощении, то, наверное, сложнее всего прощать себя.

Для меня учитель – это Ясен Николаевич Засурский. Наша первая встреча произошла, когда я пришла на факультет журналистики Московского университета подавать документы. День был дождливый и прохладный, и я увидела интеллигентного человека в темном плаще и берете, который что-то увлеченно обсуждал с грузчиками. (Это теперь я знаю, что хозяйственные хлопоты занимают примерно треть рабочего времени декана.) И через минуту он уже поворачивается к нам, абитуриентам, спокойно поправляет очки, и я понимаю, что это – легендарный Засурский.

Воплощение созидательной силы и доброты – вот что отличало Ясена Николаевича. При этом он мог быть твердым и принципиальным, особенно когда отстаивал свою точку зрения или защищал интересы факультета. Он всегда оставался терпимым и внимательным к людям.

Когда я впервые зашла в кабинет Ясена Николаевича и увидела в окне Кремль, я оценила, что со мной произошло: «Боже мой, это же вершина счастья – быть рядом с таким человеком и в таком месте!» Благодаря ему я осталась на факультете. Если вы помните, в советское время в аспирантуру нельзя было поступить, не имея рабочего стажа. А он позвал несколько девушек с нашего курса и сказал: «Вам надо поступать в аспирантуру, вы можете стать учеными, преподавателями. Я вас приглашаю остаться на факультете – лаборантами, техническими работниками». Он поверил в нас, молодых, и, когда я через восемнадцать лет стала первым за двадцать пять лет доцентом, защитившим докторскую диссертацию, пришло осознание, что я оправдала его надежды.

1 августа 2021 года его сын прислал мне сообщение: «Ясен Николаевич умер». В это невозможно было поверить. Ясен Николаевич ушел в вечность, но остался с нами, в наших сердцах. Как та часть жизни, которую никаким образом не отнимешь.

Я люблю свое прошлое, но я никогда его не воспеваю. Для меня главное – идти дальше. Загорск, Хотьково, другие места, в которых я познавала свою Родину, – для меня не источник воспоминаний, а источник силы. Поэтому, если мне хочется поднять настроение, я сажусь в машину и еду, например, в Хотьково, чтобы прикоснуться душой к Покровскому монастырю, одной из древнейших обителей Руси, связанной с именами родителей преподобного Сергия Радонежского.

Я возвращаюсь к прошлому, в свой родной Сергиев Посад, чтобы пойти дальше. Прошлое было счастливое. И оно неотделимо от этого города, где строились заводы, где жили мои родители-инженеры – папа был главным конструктором оптико-механического завода, мама работала там же – и где можно вернуться к истокам нашей самобытной культуры и эстетики русских церквей.

И вот я еду в Сергиев Посад – и, как в детстве, жду, когда появятся горы. Подъем, спуск – и наконец вот она, лавра. Каждый раз разная, новая. К этому невозможно привыкнуть.

И знаете, у меня удивительная история: в какой бы квартире я ни жила потом, из окна обязательно была видна церковь. Как так получалось? И сейчас на нашу подмосковную дачу около Пушкина смотрит церковь преподобного Сергия Радонежского.

Вместо послесловия: последний вопрос ведущего «Парсуны»

Легойда: Представьте себе, что вам говорят: «Елена Леонидовна, сейчас в школах вводятся медиаклассы, давайте-ка мы ЕГЭ по журналистике забабахаем. Вы готовы возглавить группу, которая будет его разрабатывать?» «Согласиться нельзя отказаться» – где вы поставите точку?

Вартанова: Двумя руками «за».

Легойда: За?!

Вартанова: Конечно.

Легойда: ЕГЭ? По журналистике?

Вартанова: Если понимать журналистику шире – как медиа. А если будет ЕГЭ по медиа, значит, наши дети будут защищены от нежелательного информационно-психологического воздействия, смогут развивать свой творческий потенциал, не унижая и не обижая других.

Книги, которые рекомендует прочесть Елена Вартанова

1. М. В. Ломоносов. Рассуждение об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений, предназначенное для поддержания свободы философии

2. Г. де Мопассан. Милый друг

3. В. Пелевин. Generation «П»

4. М. Маклюэн. Понимание медиа. Внешние расширения человека

5. Е. Л. Вартанова. Теория медиа: отечественный дискурс

6. В. А. Матвеев. Империя флит-стрит

7. Н. И. Живейнов. Капиталистическая пресса США

8. С. И. Беглов. Четвертая власть: британская модель

9. Г. Шиллер. Манипуляторы сознанием

Фильмы, которые рекомендует посмотреть Елена Вартанова

1. «Журналист». Реж. С. Герасимов

2. «Призрак». Реж. Р. Полански

3. «День выборов». Реж. О. Фомин

4. «Здесь курят». Реж. Дж. Райтман

5. «Телесеть». Реж. С. Люмет

6. «День сурка». Реж. Г. Рэмис

7. «Generation П». Реж. В. Гинзбург

Ольга Дмитриева. Я теряюсь, когда встречаю ребенка, у которого нет мечты

Ольга Александровна Дмитриева – директор московской Шуваловской школы № 1448.

Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»

Легойда: Ольга Александровна, здесь и сейчас как вы ответите на вопрос: кто я?

Дмитриева: Дмитриева Ольга, мама, педагог, православная женщина.

* * *

Время, когда школьное образование называли «услугой», сделало свое дело. Я не обобщаю, но ряд деток воспринимают тебя как репетитора: нужно что-то от тебя получить – мы получаем, а дальше можно с тобой и не здороваться. Вот когда много лет назад я впервые пришла работать учителем начальных классов, я чувствовала отдачу, какую-то беспредельную веру в меня. Я чувствовала, что мне верят, даже если я ошибаюсь: и родителями, и детьми слово «учитель» воспринималось как слово с большой буквы. Сейчас я не могу этого сказать. Но я очень надеюсь, что мы это переломим. И я верю, что все-таки вернется воспитание в школы, я, честно говоря, ставлю на это.

Все-таки учитель – это такая профессия, где ты все время делаешь домашнее задание. Ты должен постоянно развиваться вместе с технологиями, вместе с ребятами, которые часто бывают умнее тебя, ну и в первую очередь развиваться как личность.

«Л: А учитель в ученика должен верить?

Д: Обязательно.

Л: И в чем это выражается?

Д: Ты не должен ставить на ребенке клеймо. Иногда мне говорят: «Ольга Александровна, ну все, нет сил!» И приводят пацана. Ну, шебутной, ну, хулиган, но хороший. Все-таки надо делать ставку на лучшее в ребенке и постараться это развивать.»

Вы же знаете, есть мода на раннее развитие, когда трехлетки удивляют нас какими-то энциклопедическими знаниями и говорят на пяти языках. И вот сидят они перед тобой такие смышленые и рассказывают какие-то вещи, о которых ты понятия не имеешь, все виды динозавров перечислят… И в этот момент ты чувствуешь, что где-то что-то упустил. Но я все-таки хочу напомнить: да, в принципе и медвежонка можно научить кататься на коньках, но у трехлетнего ребенка психика все равно на три года, и это надо учитывать. Поэтому я всегда с осторожностью советую родителям: не нужно торопиться. Все-таки лучше придерживаться золотой середины, не надо перебарщивать с этим ранним развитием.

Что меня расстраивает? Я иногда теряюсь, когда встречаю ребенка, у которого нет мечты. Пытаешься подсказать: может быть, ты об этом мечтаешь? Даже из серии «не хочу учиться, а хочу жениться». А в ответ – пустой взгляд. Вот это меня расстраивает. Мне кажется, это страшно, когда тебе не к чему стремиться, когда ты свою жизнь замыкаешь на физиологических потребностях и больше у тебя нет смыслов, нет желаний, нет цели в жизни. Это такое существование без компаса. Слава Богу, таких немного…

Я всегда говорю родителям, что самое главное в воспитании – это честность. Честно взгляни и на себя, и на своего ребенка. Нет, если хочешь обманываться – твое дело, но иногда этот самообман очень дорого потом стоит. Это как с диагнозом: когда ты знаешь, чем болен, ты хотя бы знаешь план лечения. Так и тут: важно как можно раньше увидеть в ребенке какую-то червоточинку, честно обратить внимание, что да, он упрямый, да, он соврал. Если же родители находят этому какие-то оправдания, мол, «ой, да нет, Ольга Александровна, это вы что-то перепутали, он не такой, я же его лучше знаю», я говорю: «Это ваше право, пожалуйста». Но лучше все-таки прислушиваться к таким звоночкам.

Моя мама рассказывала, что мы в первом классе полгода писали палочки. И в школу мы пришли не читающими. А сейчас дети приходят читающие, пишущие, считающие – они знают чуть ли не логарифмы. Я говорю: зачем вы бежите в программе? Там каждый день новая тема и такой объем информации, что понятно: ребята не справляются с перегрузкой, и что-то у них просто вылетает – им бы запомнить что-то самое необходимое. А в последние годы еще эта тренировка для сдачи ЕГЭ… Но я надеюсь, что это все-таки будет меняться.

Когда моей старшей дочке было десять лет, мы поехали в Питер, и я ее повела в Эрмитаж. «Доченька, смотри, это же Ван Гог! Доченька, смотри, какая картина!» – говорю я в полном восхищении и вижу грустное лицо своей дочери. И ни одной мысли в глазах. Водила-водила ее по залам, а она тихо так: «Мам, а мы скоро кушать пойдем?» И тут я честно себе сказала: все, Дмитриева, признайся себе, что ты – сапожник без сапог, упустила своего ребенка. И я смирилась, думаю: ну, вот такая она, зато человек хороший. А через четыре года, в 14 лет, она вдруг говорит: «Мам, знаешь, а я тут всякие ретрофильмы посмотрела и очень полюбила историю России. Я единственная девочка в классе, которая „Войну и мир” прочитала». И она действительно прочитала всю классику. В итоге получилась очень тонко чувствующая, образованная девочка.

Это я к тому, что не нужно здесь сравнивать – нет никаких норм, обязывающих: в десять лет ты должен знать вот это и это. В свое время знание придет, оно накопится, просто каждый ребенок воспринимает информацию в своем темпе – кто-то сейчас «в спячке», но потом он раскроется. А кто-то – такой вундеркинд – очень рано начал, а потом не показывает никаких выдающихся способностей. Поэтому надо позволить ребенку идти в собственном темпе. И не надо сравнивать его с другими.

А еще причина какого-то инфантилизма ребят в том, что мы пытаемся уберечь наших деток от страданий. Я вижу, что и я часто делала такую ошибку с первым ребенком: мне хотелось раскрыть над ним волшебный зонтик, чтобы все стрелы от него отлетали, чтобы никакого зла он не видел. Но когда ты воспитываешь дочку как принцессу, это плохо.

«Л: Рэпом интересуетесь?

Д: Честно – да, держу руку на пульсе. Я интересуюсь современной музыкой, слушаю интервью с теми людьми, которые молодежи интересны, чтобы понять, что их так зацепило. И иногда даже понимаю.

Л: То есть вам это нужно?

Д: Я стараюсь. Иногда что-то меня коробит, но я пытаюсь понять, почему ребятам это нравится.»

И если я увижу, что дети в столовой кидаются хлебом, конечно, я расскажу им о блокадном Ленинграде, подберу фотографии, которые не травмируют их психику. А когда я читаю им рассказ Толстого «Лев и собачка», мне хочется, чтобы они сопереживали. И десять лет назад все детки плакали. А сейчас читаю и думаю: может, со мной что-то не так? У деток пустой взгляд, лишь одна девочка слегка нахмурилась. А ведь мы готовим их к взрослой жизни. И если мы их не научим страдать, переживать, справляться с трудностями, они будут к этому не готовы.

Уважаемые взрослые, у вас что, легкая жизнь? Вам что, не больно, вы не страдаете? Но чтобы бороться с этим, надо душу свою тренировать. А во взрослую жизнь выходит ребенок, над которым все время был зонтик: он не видел ничего плохого, не сталкивался ни с какими грустными моментами. И он чувствует себя абсолютно беспомощным. Отсюда уход в инфантилизм, а иногда и в какие-то более страшные вещи.

Но, бывает, родители говорят: «Мы запрещаем давать нашим детям контент про негатив и страдания». И это самое плохое, что вы можете сделать для своего ребенка. Жизнь – она разная, надо потихонечку учить держать удар, встречаясь с какой-то несправедливостью, с какой-то подлостью.