Магистерия: История сложных и противоречивых отношений науки и религии

Покойный ныне великий американский палеонтолог Стивен Джей Гулд под конец жизни заявил, что наука и религия суть «непересекающиеся магистерии», то есть отдельные области человеческой деятельности, которые не могут и не должны вторгаться на территорию друг друга. Это была рожденная лучшими побуждениями попытка добиться прекращения огня в изнурительном локальном конфликте между фундаменталистами, которые не верили Дарвину, и фундаменталистами, которые не верили никому, кроме Дарвина. Как бы ни был прав Гулд в описании того, как должны взаимодействовать наука и религия, его модель заведомо неприменима в историческом контексте. Магистерия науки и религии неочевидна, пространна, небрежна и содержит бесконечные захватывающие взаимосвязи.

Часть I

Наука и религия до эпохи науки и религии

Математика-язычницу Гипатию хватает и позже жестоко убивает толпа христиан. В эпоху Просвещения Гипатия превратилась в одну из первых мучениц, ставших жертвой предполагаемого конфликта между наукой и религией. На самом же деле ее смерть была результатом грязной политической борьбы в вечно неспокойной Александрии

Глава 1

Природа натурфилософии:

наука и религия в древнем мире

«ТРЕПЕЩУЩЕЕ ТЕЛО БЫЛО БРОШЕНО В ОГОНЬ»: РЕКОНСТРУКЦИЯ УБИЙСТВА

В марте 415 г. толпа разъяренных христиан вытащила из повозки и забила до смерти пожилую женщину. Гипатии было около 60 лет, и она входила в число лучших математиков, астрономов и философов того времени. В момент нападения она возвращалась домой после прогулки по Александрии. Фанатики затащили ее в церковь, где раздели и начали колоть (как рассказывает историк Эдуард Гиббон) устричными раковинами. Затем ее тело оттащили на окраину города и сожгли. Это произошло во время Великого поста.

Убийство Гипатии для Древнего мира было тем же, что были суд инквизиции над Галилеем в раннем Новом времени или суд над Скоупсом в современную эпоху, – свидетельством вечного противостояния между наукой и религией. Когда примерно через 1300 лет ее история постепенно стала частью европейской культурной «кровеносной системы», не было сомнений в том, что именно она символизирует. Ирландский философ и вольнодумец Джон Толанд написал длинное историческое эссе с говорящим названием «Гипатия, или История добродетельнейшей, ученейшей и достойнейшей дамы, разорванной на куски александрийским духовенством, чтобы удовлетворить гордость, зависть и жестокость своего архиепископа, широко, но незаслуженно известного как святой Кирилл». Через 15 лет французский скептик Вольтер писал о ее «зверском убийстве», совершенном «гончими Кирилла с тонзурами». Он связывал это преступление с верой Гипатии в языческих богов и ее приверженностью рациональным законам природы. К рассказу о ее судьбе он добавил ехидное замечание: «Красивых женщин раздевают не для того, чтобы их убивать»[5]. Представитель следующего поколения Эдуард Гиббон красочно описывал, как Гипатию «безжалостно избивала» «кучка диких и бесчеловечных фанатиков», после чего ее плоть была «содрана с костей», а «трепещущее тело было брошено в огонь»[6]. Столетием позже англиканский священник Чарльз Кингсли посвятил ей целый роман под названием «Гипатия, или Новый враг со старым лицом».

Жизнь и смерть Гипатии для всех имела важное значение. Для Толанда эта история стала мощным антиклерикальным символом. Вольтер и Гиббон подчеркивали с ее помощью превосходство холодной рациональной логики античного мира над безумной, пропитанной верой истерией мира христианского. Для Чарльза Кингсли она была символом зловещей порочности католицизма. А для Джона Дрейпера, подробно описавшего судьбу Гипатии в своей «Истории умственного развития Европы», она стала еще одним примером того, как религия подавляет науку: «Отныне наука должна погрузиться во мрак и принять подчиненное положение. Нельзя больше терпеть ее публичное существование»[7]. К сожалению для тех, кто хотел бы использовать этот случай в корыстных целях, смерть Гипатии почти никак не была связана ни с наукой, ни с религией, ни с философией.

Гипатия была одной из немногих признанных женщин-философов и математиков Античности, хотя ее нельзя назвать феминисткой в современном смысле слова. Она гордилась своим сексуальным воздержанием и одевалась в скромные одежды философа. Однажды она отогнала пристававшего к ней ученика, размахивая перед его лицом гигиенической прокладкой и громогласно осуждая его за то, что он желал предпочесть плотские удовольствия интеллектуальным. Несмотря на приверженность языческим верованиям, она предпочитала философские высоты примитивности культа. Среди ее учеников были представители всех слоев общества. Там было много христиан, двое из которых стали епископами, а еще один, Орест, был префектом Александрии, а затем стал губернатором Египта. И ее мысли, и круг ее знакомств были характерны для высших слоев общества. «Что общего может быть между простым человеком и философией?» – задавался вопросом один из ее последователей[8]. Жемчужины ее мудрости стоили слишком дорого, чтобы разбрасывать их перед городскими свиньями.

Александрия представляла собой один из величайших городов империи, изобиловавший церквями, храмами и школами, в которых изучали математику и медицину. Там работали катехизические и раввинские школы, жили теологи и философы, простые люди и бандиты. Город отличался высоким уровнем насилия, там часто вспыхивали волнения и происходили громкие расправы. В то же время Александрия переживала период стремительных, насаждавшихся сверху и вызывавших массовое неприятие социальных изменений. Император все активнее ограничивал языческие практики и продвигал христианскую веру. Теофил, патриарх города, уже многие годы боролся с языческими культами, и эдикты императора Феодосия позволили ему захватить Серапеум, главный языческий храм города. И это привело к волнениям, которые переросли в настоящую войну. Теофила совершенно не интересовала Гипатия, а она не стремилась защищать Серапеум, однако этот инцидент показал, что город находился на грани анархии.

Теофил может показаться вполне толерантным по сравнению со своим племянником Кириллом, который занял его должность в 412 г. Обретя власть, Кирилл сначала обратился против других христианских фракций, затем – против тех, кого считал недостаточно ортодоксальными, а потом – и против евреев.

Префект Орест был недоволен вмешательством Кирилла в городскую политику. Он арестовал и пытал одного из приближенных патриарха. Кирилл обратился за поддержкой к своим монахам, и один из них ранил правителя. Тот в ответ приказал сначала пытать своего обидчика, а затем и убить его. К несчастью, затем Орест обратился за помощью к своей подруге-философу Гипатии. Женщина пользовалась большим уважением, однако принадлежала скорее к элите города, чем к простому народу. Среди жителей быстро распространился слух о том, что она колдунья и именно из-за ее заклинаний Орест так возненавидел патриарха. Люди отреагировали как умели.

Убийство Гипатии было осуждено летописцами, как язычниками, так и христианами, однако память о ней быстро угасла. Вспомнили о Гипатии лишь через несколько столетий благодаря ученым эпохи Просвещения, имевшим собственную точку зрения на католицизм, монахов, истину и науку. Однако Гипатия не была ни мученицей во имя науки, ни жертвой религии. Скорее, ее смерть стала результатом крайне жестокой политической борьбы в александрийском обществе – хотя вряд ли это могло бы утешить ее в тот миг, когда фанатики-христиане резали ее черепками от глиняной посуды, как сообщает летописец Сократ Схоластик.

«ВСЕ СУЩЕЕ ПОЛНО БОЖЕСТВЕННЫХ СИЛ»: SCIENTIA И RELIGIO

Истинная история смерти Гипатии должна предостеречь нас против того, чтобы делать поспешные выводы из исторических событий. Кирилл, Орест и кучка александрийских христиан в самом деле кажутся лишь управляемыми, косными и жестокими фанатиками, однако превращать этот случай в принципиальный конфликт между наукой и религией было бы грубой и анахроничной ошибкой.

Гипатия, бесспорно, была прекрасным астрономом и первоклассным математиком, хотя эти дисциплины в Древнем мире значительно отличались от современных наук. Они были частью более масштабного философского поиска истины, красоты и стремления к идеалу. Геометрия открывала врата к божественному; понимание небесных законов помогало осознать все неизменное и священное, вознося человеческое мышление и жизнь к совершенству. Работы Гипатии, возможно, не были так пропитаны мистицизмом и предсказаниями, как работы ее отца (тоже выдающегося математика), однако были все же глубоко религиозными. В любом случае речь не шла о науке в привычном для нас смысле слова.

Важность этого тезиса сложно переоценить. Ни наука, ни религия в знакомой нам форме не существовали в античном мире – как и в исламском, индийском, китайском или средневековом европейском. В каждой из этих культур имелись более или менее организованные, системные и рациональные школы для изучения природы, однако такое изучение не было независимой дисциплиной вплоть до конца XIX в.

Современное слово science («наука») происходит от слова scientia, означающего всего лишь «знание». Scientia была ступенью на пути к sapientia – «мудрости», или «проницательности». Исследования природы и космоса были неотъемлемо связаны с более широкими философскими целями, такими как поиски истинного пути для жизни и веры. В мире поздней Античности, где доминировала неоплатоническая философия Гипатии, scientia предполагала постижение вечных и необходимых космических истин, позволявших приблизиться к трансцендентному совершенству в земной жизни.

Впрочем, наука ради самой науки тоже существовала. Сенека в своей книге «О природе» говорил, что изучение природы производится «не корысти ради, но из чистого восхищения», удовольствия от встречи с природой, которая «увлекает человека самим своим величием»[9]. Однако даже Сенека, философ-стоик, признавал, что конечная цель изучения природы состоит в понимании того, какой эффект она оказывает на успокоение человеческого разума. Цель натурфилософии состоит в том, чтобы направлять человеческую жизнь, этику, религию и политику. Изучение естественного устройства помогало людям постигать устройство нравственное и божественное.

Таким образом, конечной целью астрономии (по крайней мере, по мнению самого известного астронома Птолемея) было нравственное и духовное формирование человека. Гипатия изучала геометрию и звезды, чтобы осознать неизменное совершенство собственной жизни. Природа предлагала аналогичные уроки. Философская школа стоиков считала, что жизнь добродетельна, если она проживается в согласии с природой. Напротив, эпикурейцы верили, что понимание природы может освободить людей от страха смерти или наполненной страданиями посмертной судьбы. Натурфилософия была не отстраненной, нейтральной и объективной дисциплиной, пытающейся понять природу саму по себе, но представляла собой средство формирования человека и общества, в котором он живет.

Таким образом, античная наука (позволю себе не использовать здесь кавычки) не была лишена корыстного интереса. Не была она и натуралистической. Методологический натурализм – идея о том, что природные явления могут иметь лишь естественные объяснения, – это характеристика современной науки. В античной же науке, напротив, всегда присутствовал элемент божественности. Философы до Сократа, с которых принято отсчитывать историю науки, выступали против мифического мира Гомера и Гесиода, где боги оказывали прямое, постоянное, бесконтрольное и основанное на прихоти влияние на мир. Однако мир самих этих философов вовсе не был лишен богов. Так, древний философ Анаксагор был изгнан из Афин за утверждение о том, что Солнце представляет собой огненную массу расплавленного металла, а Луна – небесное тело, напоминающее Землю и отражающее свет Солнца. При этом он считал, что божественный, космический разум упорядочивает все творение и управляет им. Плиний Старший начинает свою энциклопедию «Естественная история» гимном «равнобожественному, вечному, безмерному»[10]. Гиппократова медицина развивалась параллельно с ростом религиозного культа Асклепия. Врачи не видели ничего особенного в том, чтобы объяснять болезни одновременно и божественными, и естественными причинами. Наиболее известный античный медик-исследователь Гален усматривал целенаправленный замысел в безупречном устройстве тел человека и животных. Даже Аристотель, величайший среди древних ученых, который предложил естественную цепь причинности для всего сущего на небесах и Земле, упоминал прямое божественное вмешательство как причину движения звезд (другого объяснения он не находил). К Богу обращались для описания акта творения, управления миром и вмешательства в случаях, когда «натуралистические» объяснения оказывались бессильны, и как к высочайшему совершенству, к которому стремится все происходящее. Натурфилософы порой принижали и минимизировали силу богов, но редко отрицали ее полностью. Все сущее было действительно «полно божественных сил», как провозглашал древний философ Фалес.

Таким образом, натурфилософия переплеталась с тем, что мы (возможно, совершая анахроничную ошибку) можем назвать религией. Религия, или religio, в античном мире была скорее связана с благочестием, правильными формами жизни и поклонения, а не с доктриной или верой. Даже для христиан, которые, что было довольно необычно, формулировали свои убеждения в виде символов веры, суть религии сводилась к надлежащим ритуалам и поклонению. «Чистое и непорочное благочестие», как утверждается в Послании Иакова 1:27, состоит в том, чтобы «призирать сирот и вдов в их скорбях»[11]. Блаженный Августин писал в более критическом тоне, что «истинная религия порицает» суеверную практику «жертвоприношений… приносимых ложным богам»[12].

Как отмечал Августин, практика истинной религии в значительной степени зависит от того, кому или чему совершалось поклонение. Он продолжал свои размышления: «Не имеет значения, что люди поклоняются, исполняя разные обряды в разное время или в разных местах, если объект их поклонения священен»[13]. Однако если люди поклонялись чему-то созданному ими или чему-то нечестивому – ложным богам, земным идолам, императору или природным явлениям, – их religio была ложной.

«В ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТИ НАМ НЕТ НУЖДЫ ПОСЛЕ ИИСУСА ХРИСТА»: НЕОДНОЗНАЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Воспринимая науку как часть философии, а философию как способ понимания человеческой цели, предназначения и правильного образа жизни в мире, пронизанном божественным духом, мы можем лучше понять сложные и порой противоречивые взаимоотношения с ней христиан (и иудеев) античного мира.

Разумеется, никакого единственного подхода не существовало. Некоторые христианские епископы сидели у ног Гипатии, а другие закрывали глаза на ее убийство. Как правило, большинство Отцов Церкви (так стали называть ведущих богословов раннего христианства) относились к философской среде своего времени позитивно, хотя и критически. Один из первых Отцов Церкви Иустин Философ называл философов «подлинно святыми» и считал разум божественным даром[14]. Климент Александрийский называл философию «делом Божественного провидения»[15]. Его современник Ориген был, по воспоминаниям учеников, настолько погружен в языческую философию, что «требовал от нас изучать философию, читая все существующие произведения древних […]. C полной свободой мы исследовали их все, наслаждаясь и получая удовлетворение от насыщения души»[16].

Впрочем, подобное уважение было далеко не повсеместным. Татиан Ассириец выступал с нападками на языческие школы[17]. А живший в III в. автор книги «Дидаскалия Апостолов» предостерегал: «Избегайте всех языческих книг». Возможно, наиболее известен отец Римской церкви Тертуллиан, который язвительно вопрошал, какое отношение Афины, где жили сторонники языческой философии, имеют к Иерусалиму, центру религии евреев и христиан. «В любознательности нам нет нужды после Иисуса Христа, а в поисках истины – после Евангелия. Раз мы верим, то не желаем верить ничему сверх этого!»[18] Это была недальновидная и самодовольная позиция, которая, впрочем, восхищала критиков тогда и сейчас. «Пусть никто не приходит к нам, если он образован, мудр или просто разумен», – насмехался над ней оппонент, язычник Цельс[19]. «Наши доводы основаны на рассуждениях, – заявлял последний император-язычник Юлиан. – А все ваши доводы сводятся к одному императиву – верь!»[20]

Раннехристианское понимание натурфилософии все же смогло сыграть свою роль в напряженных отношениях с языческим восприятием мира. Изучение природы считалось своего рода поучительным занятием: полезным, но опасным. Августин в своей книге со сбивающим с толку названием «О Книге Бытия» признавал, что языческие философы знали о природе поразительно много:

О Земле, небе и остальных элементах видимого мира, о движении и обращении, о величине и удаленности звезд, о затмениях Солнца и Луны, о круговращении годов и времен, о природе животных, растений, камней и тому подобном.

Подобное знание не следовало отвергать, как предлагали некоторые христиане. «Бывает крайне стыдно, опасно и даже гибельно, – громогласно провозглашал Августин, – когда какой-нибудь неверный едва удерживается от смеха, слыша, как христианин, говоря о подобных предметах якобы на основании христианских писаний, несет вздор». Христиане плавали в тех же интеллектуальных водах, что и язычники. Высказывания на научные темы без должных знаний лишь давали их противникам дополнительные аргументы для критики.

В той же книге Августин размышлял над тезисом о том, что «всякое самое обычное движение природы имеет свои известные естественные законы». Основываясь на идеях стоиков и Библии, он утверждал, что развитие природы определяется некими «семенными причинами». И это был не мир прямого божественного вмешательства (если не принимать во внимание чудеса). Скорее, Бог предпочел использовать вторичные силы, чтобы создать «все, что сотворено»[21].

Впрочем, такие положительные идеи и мягкий тон не отражали всей картины. Августин принимал натурфилософию, поскольку она помогала более глубокому познанию Бога и его целей. Однако вне этих пределов она могла считаться бесполезной или даже вредной. Любопытство отвлекало от важного и даже порой считалось своего рода духовной гордыней. Особенно это касалось астрологии. В то время астрология считалась наукой, а разграничение между ней и астрономией в античном мире практически отсутствовало. Птолемей написал и труд «Альмагест», игравший ведущую роль в европейской и ближневосточной астрономической мысли на протяжении 1300 лет, и «Тетрабиблос», описывавший философию и практику астрологии.

Отцы Церкви резко осуждали астрологию. И дело было не только в том, что она приписывала якобы божественную силу объектам создания, а не самому Творцу. Она подрывала человеческую свободу, а следовательно, и роль человека как единственного существа, призванного исполнять волю Бога. В этом противостоянии мы видим зарождение более широкого «человеческого» фактора, роль которого усилится позже, когда наука и религия разовьются в отдельные категории.

С точки зрения астрологии поступки человека определялись расположением звезд, а не его свободной волей. Иными словами, люди не могли быть объектами ни похвалы, ни проклятия, ни осуждения. Вследствие всего этого астрология часто подвергалась критике и насмешкам со стороны Отцов Церкви. Так, Августин использовал для доказательства своей точки зрения логику исследования близнецов. По его словам, астрологи никогда не могли объяснить, откуда «в близнецах такое различие… [хотя] зачатие совершается в одно соитие»[22].

Многие Отцы Церкви охотно отделяли астрологию от астрономии, однако для некоторых это было невозможно. И даже если астрология необязательно вела к интеллектуальному упадку, она все равно могла рассматриваться как опасное отвлечение. Знание о небесных телах, как писал Августин в книге «О христианском учении», не является «суеверием», но при этом «не слишком, а пожалуй, и ничем не помогает толкованию Священного Писания»[23]. Из-за «болезни любопытства, – язвительно писал он в своей «Исповеди», – у людей возникает желание “порыться в тайнах природы”, хотя знание их не принесет никакой пользы… Люди хотят узнать их, только чтобы узнать»[24].

Этот критический подход имел долгую историю и не был уникальным для христиан. Целый ряд философов выражал убеждение (приписываемое Сократу) в том, что теоретический интерес к небесным явлениям – это напрасная трата времени и отвлечение от философских путей, действительно ведущих к добродетельной жизни[25]. Однако Отцы Церкви выступали с самой резкой критикой. Амвросий, епископ Милана, жил примерно в одно время с Гипатией. Он был хорошо образован. Его высоко ценил Августин, особенно отмечавший его необычную привычку читать молча[26]. При этом он был крайне враждебно настроен к натурфилософии, видя в ней высокомерную и в конечном счете бесполезную попытку постичь божественные тайны. Амвросий отвергал законность творения, на которую намекал Августин (и даже Священное Писание). Книга Бытия описывает порядок творения, а Книга Премудрости Соломона учит, что Бог «все расположил мерою, числом и весом», – и на это положение через несколько столетий ссылался физик Джеймс Клерк Максвелл[27]. Однако Амвросий отвергал эту идею, считал ее враждебной абсолютной власти Бога и вместо этого цитировал слова Иисуса из Евангелия от Марка 14:36 («Для Тебя все возможно»). Обращаясь к Книге Иова – что выглядит несколько странным, учитывая, что в ней, по сравнению с другими Писаниями, уделяется необычайно много внимания миру природы, – Амвросий полагал, что «Бог ясно показывает, что все существует благодаря Его величию, а не числу, весу или мерам»[28]. Этот подход, с которым 600 лет спустя столкнулся и ислам, угрожал отравить науку в корне. По мнению Амвросия, изучать и измерять сотворенный Богом мир с помощью человеческого разума было не просто глупо и опасно: это было нечестиво и в конечном итоге бессмысленно. «Я убежден, что все подчиняется Его воле, которая составляет основу мироздания».

«ПУСТЬ НИКТО НЕ СПРАШИВАЕТ…»: ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЗ РУИН

Отношение Амвросия к натурфилософии давало поддержку тем, кто видел в триумфе христианства смертный приговор для античной науки. Казалось, что натурфилософия погублена, а виновниками этого стали Амвросий и другие Отцы Церкви.

Впрочем, это – как и общепринятая версия убийства Гипатии – всего лишь упрощение реальности. Отчасти сознательное принижение роли натурфилософии, типичное для знаменитых христианских мыслителей поздней Античности, помогло ее ослабить. Науке позволялось стать отличной разумной «служанкой», но нельзя было выходить за рамки этой роли. Тем не менее было бы преувеличением считать, что Отцы Церкви смогли в одиночку уничтожить древнюю науку.

На самом деле натурфилософия находилась в упадке уже к началу IV в. Она редко, если вообще когда-либо, пользовалась поддержкой императоров, политиков или институтов власти. За исключением медицины и в значительно меньшей мере астрономии, развитие натурфилософии не приносило никакой очевидной личной, практической или социальной выгоды. Эта «наука» в течение долгого времени существовала исключительно за счет средств и инициатив отдельных любознательных людей и их временных покровителей.

Величайшие натурфилософы Древнего мира (прежде всего Аристотель) были первопроходцами, исследовавшими природу и формулировавшими новые идеи, связанные с их открытиями. Однако еще задолго до того, как первый Отец Церкви поднес перо к пергаменту, Аристотель уже превратился в непререкаемый авторитет, эмпирическая наука стала редкостью, а натурфилософы начали жаловаться на всеобщее равнодушие. Уже в I в. Плиний Старший с грустью писал о недостатке серьезных научных исследований, безразличии и невежестве своих соотечественников-римлян. К тем временам, когда жили Амвросий и Гипатия, величайшие научные открытия были уже далеко в прошлом, а работа ученых состояла в основном в их комментировании. Древняя наука превратилась в изношенное одеяние, дыры в котором возникли без участия Августина и Амвросия.

Впрочем, все это оказалось несущественным, поскольку одеяние полностью распалось на куски вследствие политического и экономического крушения Западной Римской империи в V в. Города, библиотеки и школы были уничтожены, власть императоров пала, а накопленные за сотни лет знания полностью утрачены. И хотя в лагере атеистов до сих пор не утратила силу идея о том, что это произошло прежде всего в результате действий злобных и невежественных христиан (например, тех, кто расправился с Гипатией), она не находит достаточного подкрепления и в любом случае подвергается сомнению из-за отчаянных попыток монастырей сохранить хотя бы остатки прежней культуры[29]. Повсеместно, от Вивария в Южной Италии до аббатства Монкуирмут-Джарроу в Нортумбрии, монахи переписывали ветхие манускрипты времен Античности и обменивались ими, причем как христианскими, так и языческими.