Наказание преступлением

Екатерина Грицай

Наказание преступлением

Глава

Посвящается моей маме Александре

Наказание преступлением

Широка и глубока,

Под мостом текла река.

Под корягой,

Под мостом

Жил в реке усатый сом.

…

А на берегу реки

Жили-были рыбаки.

В дождь и солнечные дни

Сети ставили они.1[1]

Лето, 1982 г.

Шел дождь. Серое скучное небо, казалось, вместе с дождем стирало с земли остатки красок. Стояла тишина, если не считать шуршания капель в густой листве. Один из придорожных кустов время от времени заметно подрагивал, сбрасывая с себя воду. Если бы случайный прохожий решил понаблюдать за этим кустом, то вскоре обнаружил бы, что в его ветвях кто-то прячется.

Двое молодых парней без отрыва следили за разбитой дорогой, петлявшей среди деревьев. Кривясь от попадающих на них дождевых брызг, они старались не шевелиться. Оба как будто чего-то ожидали. Один был одет в блеклую, выцветшую ветровку. Его спутник сжимал в руках конец толстой ржавой цепи. Цепь тянулась через дорогу и уходила куда-то в траву на противоположной стороне. Со стороны ее видно не было, так как по всей длине ее старательно замаскировали грязью.

Парни в кустах вдруг напряглись и еще пристальнее начали следить за дорогой. За поворотом, скрытым густым кустарником, донесся скрип. Сидевшие в засаде подобрались. Скрип слышался все отчетливее, и в какой-то момент сквозь него как будто стали различимы голоса. Оба замерли на секунду, будто в нерешительности.

Из-за поворота показался старый, дребезжащий велосипед. На нем, натужно крутя педали и с трудом удерживая равновесие на раскисшей дороге, ехал пожилой почтальон. Сумка с почти стершейся надписью «ПОЧТА» лежала в корзине на руле, укрытая прозрачным пакетом.

Едва велосипед поравнялся с засадой в кустах, с дороги с громким лязгом взметнулась цепь, разбрызгивая вокруг себя грязь. Велосипед наехал на нее. Почтальон не успел среагировать, хотя ехал медленно. Мгновение спустя и он, и велосипед уже лежали на дороге. Сумка вывалилась из корзины и упала в лужу.

Оба парня выскочили на дорогу. В руках у них было оружие: у одного — разводной ключ, у другого — гвоздодер.

— Мужики! Вы чего?.. — это все, что успел проговорить почтальон, перед тем как нападающие проломили ему голову.

Тот день был днем выдачи пенсий. Однако местные старички и старушки так ее и не дождались. Быстро забили тревогу. Но что случилось с почтальоном, который проработал в местном отделении больше тридцати лет, так никто и не узнал. Не нашли ни денег, ни его самого, ни старенького велосипеда, на котором тот и разъезжал по городу все эти годы, изменяя ему только зимой, когда по снегу проехать было невозможно.

Версии выдвигались разные, даже самые фантастические, но только в одну не верил никто, даже правоохранительные органы. Никто не мог поверить, что Торопов присвоил себе деньги и сбежал. Только не он. Любой горожанин скорее заподозрил бы в этом родную мать, чем этого почтальона.

О том, что произошло, знали только Витек и Петька, нападавшие. Во всяком случае, они были в этом твердо убеждены. Но, как выяснилось позже, о происшествии знал еще один человек. Он оказался на том повороте дороги случайно и проследил за двумя мужчинами до конца — до того места, где они закопали тело несчастного почтальона. Человек сильно испугался и никому ничего не сказал… Но прошли годы, и он изменил свое мнение.

Этим человеком была Марина Козлова, восьми лет от роду. В тот день она без всякой цели бродила по лесу. Шел дождь. Девочка давно промочила ноги и замерзла, но домой не собиралась. Бродя среди мокрых деревьев, она мечтала о том, как вырастет и уедет отсюда. Навсегда. В какое-нибудь цивилизованное место. Ей даже представлялось, что это уже произошло.

Марина часто бродила по лесу — и всегда в одиночестве. Подруг у нее не было, поэтому именно она одна стала свидетелем произошедшего в тот день. Девочка пришла в лес рано утром, когда дождя еще не было. Но теперь, как ни хотелось ей остаться, голод и усталость взяли свое. Поглубже засунув руки в карманы куртки, которая давно стала короткой и узкой, она повернула в сторону дома. Марина побрела через лес, намереваясь выбраться на лесную дорогу, чтобы побыстрее дойти до города. Путь этот был очень старый, с ямами, и машины там давно не ездили. А вот местные часто использовали эту дорогу, чтобы быстрее пересечь лес.

Добравшись до размокшей дороги, Марина зашагала вдоль обочины, стараясь обходить глубокие лужи, чтобы окончательно не убить кеды. Естественно, они промокли, но главное — чтобы теперь не порвались. И чего ради она пошла сегодня в лес?.. Сзади послышался какой-то звук. Судя по скрипу, кто-то ехал на велике. Козлова и не думала оглядываться, пока велосипедист не поравнялся с ней.

— Эй! Марин, привет! — на велосипеде сидел дядя Валя — почтальон. Поравнявшись с ней, он поехал медленнее.

— Здравствуйте, дядь Валь, — отозвалась она. Его знали все в округе. А Марина еще была знакома с его сыном Саввой — они ходили в одну школу. Правда, знакомство это нельзя было назвать приятным.

— Ты чего гуляешь-то в такую погоду?

— Да я уже домой иду.

— И правильно! А то простудишься! — с этими словами дядя Валя снова налег на педали и поехал вперед, обдав Марину напоследок грязью из-под заднего колеса. Девочка потащилась следом, как будто нехотя переставляя по грязи толстые, короткие ноги…

Когда из-за поворота донеслись грохот и вскрик, Марина вначале не обратила на это внимания. Но потом что-то заставило ее спрыгнуть с дороги. Здесь росла высоченная крапива, и в нее Козлова лезть уж точно не собиралась. Она просто пошла, буквально прижимаясь к зеленой кусачей стене, решив, что, судя по звукам, дядя Валя упал со своего велосипеда. Наверное, теперь придется ползать вместе с ним по грязи, собирая из луж письма и газеты. Торопов часто выезжал на свой маршрут не совсем трезвым, и такое с ним уже случалось… Хотя, надо сказать, сейчас она ничего такого не унюхала.

Марина встала, как вкопанная, едва только повернула следом за дорогой. Впереди на дороге лежал старый велосипед. Переднее колесо еще вращалось. Выпотрошенная почтовая сумка валялась рядом. Письма и газеты утопали в грязи — в точности как Марина себе и представляла.

А над неподвижным телом почтальона стояли двое мужчин. В руках у них были какие-то железки. Тело на дороге странно подрагивало, будто через него пропускали электрический ток.

Девочка заставила себя перевести взгляд на тех двоих. Запоздалый страх и ужас начали затапливать ее сознание, мешая соображать. Она их знала. Обоих. И этот факт больше всего ужаснул ее. Козлова замерла, как статуя, наблюдая, как мужчины подобрали тело почтальона и поволокли в лес. Марину они не заметили, потому что она даже не шевелилась, просто стояла на месте, как деревья вокруг. Минуту спустя один из них вернулся на дорогу и забрал велосипед и сумку, куда затолкал все, что было разбросано на дороге.

Марина побрела следом, не рискуя подобраться к убийцам ближе и ориентируясь в основном по звуку.

Она сама не знала, зачем преследует их. Ведь следовало убраться отсюда, может быть, побежать в город и все рассказать.

Тело почтальона они закопали где-то в лесу. Велосипед выбросили в местную реку Сомовку — в то место, где был омут. Туда же швырнули и сумку, предварительно набив ее камнями.

Наблюдая за всем этим, Марина с ужасом осознавала происходящее. Она вспомнила, что сегодня начало месяца, когда почтальон развозит пенсии. Видимо, эти двое решили воспользоваться ситуацией. На месте Марины любой другой ребенок тут же побежал бы к старшим и все рассказал… Но только не она. Сынок почтальона Савва все время дразнил ее жирной дурой. А сам дядя Валя всегда с такой брезгливостью смотрел на нее, когда встречал… Хотя сам работал всего лишь простым почтальоном.

Завершив свое страшное дело, мужчины уже давно ушли из леса, а Марина все стояла, не шевелясь. Она прислушивалась, стараясь уловить звук крадущихся шагов. Но вокруг было тихо, если не считать дождевых капель, шуршащих в листве и траве.

Прошло минут двадцать, а девочка по-прежнему не шевелилась. Ей все слышался совсем рядом какой-то стук — быстрый, дробный. Наконец Марина поняла, что это стучат ее собственные зубы. Она не знала точно, от чего: от холода или от страха.

Из леса Марина в тот день вышла, когда уже начало смеркаться. Хотя, возможно, это было из-за плотной пелены дождя и серых до черноты туч.

Когда девочка подходила к своему подъезду, ее вдруг окликнули:

— Слышь! Козлова! Отца моего не видела?

Из окна в доме напротив выглядывал Савва Торопов. Вид у него был какой-то странный. Неужели уже хватились? В своих скитаниях по лесу Марина совершенно не следила за временем — что, впрочем, неудивительно, ведь часов у нее не было. В лесу она провела почти весь световой день.

— Нет, не видела.

Марина быстро нырнула в подъезд, пока младший Торопов еще чего-нибудь не спросил. В квартире девочка машинально посмотрела на настенные часы в прихожей. Те показывали почти восемь вечера. Марина замерла. Быть такого не могло! Несмотря на то, что она промокла, жутко замерзла и очень хотела есть, по квартире она прокралась как можно тише, надеясь, что мать не услышит, как она пришла, или по крайней мере не обратит внимания. Слишком припозднилась Марина, чтобы ее приход не вызвал никаких вопросов.

Девочку не покидало ощущение, что сейчас любой человек при взгляде на нее крикнет: «Виновна!». Именно так Марина себя и чувствовала — будто это она сама своими руками проломила голову почтальону, а потом помогала его закапывать. Стыд сжигал ее изнутри. Хорошие девочки так не поступают. Они бегут в милицию и все-все там рассказывают. Марина тоже порывалась так сделать… Несколько раз порывалась. Но потом у нее перед глазами вставало лицо Саввы Торопова, обзывающего ее…

Пробравшись в свою комнату, Марина переоделась и забилась в угол дивана, отчаянно боясь. Ей казалось, что напавшие на почтальона придут и за ней. Непременно придут. Они же ее видели. Не могли не видеть. Между ними было лишь несколько шагов. Они просто сделали вид, что не заметили. Чтобы усыпить бдительность…

Но вечно так она сидеть не могла. Через некоторое время страх притупился, бояться просто надоело. Тогда Марина тяжело слезла с дивана, подошла к письменному столу и начала рыться в нем. Вскоре она достала оттуда толстую общую тетрадь, облепленную переводными картинками, нашла пишущую ручку, перевернула несколько страниц и принялась быстро писать в тетради. Корявые буквы, налезавшие друг на друга, заполняли листы, а она все писала и писала.

Марина давно убедилась: если что-то случается, главное — не докладывать об этом взрослым. А то будет только хуже. Но поделиться своими наблюдениями все-таки хотелось — для этого девочка и вела дневник.

Взрослым Марина так ничего и не рассказала. Искали Валентина Торопова долго, участковый даже вычислил место, где на него предположительно напали. Правильно вычислил. А Козлова так и молчала. Много лет молчала. Только писала в своем дневнике. Она там про все писала.

Ее записи заинтересовали бы тогдашнюю милицию — о многих преступлениях и преступниках она знала больше, чем можно было предположить. Марина от рождения была весьма наблюдательна, при этом ее особо никто не замечал и не принимал всерьез, и свои наблюдения она проводила незаметно. Она описывала все, что видела, все, о чем мечтала. Никаких рассуждений не было в ее тетради. Одна эпоха сменяла другую, шли годы, а она все писала и писала. До тех пор, пока не кончилась тетрадь.

Дневник она прятала в самой глубине нижнего ящика — там хранились старые рисунки, и мать туда никогда не заглядывала. В один прекрасный (или не очень) день, достав всю в наклейках тетрадь, Марина открыла последнюю, почти заполненную страницу и написала: «10 сентября 1991. Я решила, что убегу в Америку». Больше она не оставила ни единой строчки, как будто навсегда потеряла к этому занятию интерес. Но время все равно шло. Просто — без всяких записей.

Прошло всего несколько месяцев. И ей было бы о чем написать…

1992 г., июнь

Над спящими домами разливала свой серебряный свет полная луна. Ветра не было, ласковое молодое лето превратило все вокруг в райские кущи. В деревьях выводили свои переливчатые песни соловьи. Но в их витиеватые коленца вплеталась другая мелодия — над городом звучала громкая музыка, нарушая идиллию ясной июньской ночи.

Это была ночь выпускного бала в местной школе, и несусветные звуки доносились оттуда. Обычно пустынное и темное по ночам, сегодня школьное здание светилось и гудело от музыки и веселящихся выпускников.

Шел первый час ночи, когда одно из окон на первом этаже школы распахнулось. Оттуда показалась одинокая фигура, на пару мгновений будто зависшая над землей. В лунном свете можно было разглядеть растрепанную прическу и дешевое платье. Девушка, поколебавшись, прыгнула на землю. Хотя окна первого этажа были расположены совсем низко, прыгнула она не слишком удачно. Не успев подхватить подол, девушка порвала платье, зацепившись им за что-то на раме окна.

На углу школы, метрах в двадцати от того места, где она выпрыгнула из окна, стояли несколько нарядно одетых девушек и курили. Одна из них обернулась на шум, но почти сразу вернулась к прерванному разговору.

— Кто там еще, Анька?

— Да это Козлиха. Сбежать решила.

Они рассмеялись и сразу же забыли об этом.

Беглянка тем временем не обратила внимания ни на порванное платье, ни на смех бывших одноклассниц. Хотя все равно отметила, что смеялись они, как всегда, над ней. Поднявшись с земли, она отряхнулась и пошла прочь от школы, сотрясаясь от рыданий. Плакала она беззвучно, заглушаемая музыкой из школы.

Девушка так ни разу и не обернулась, пока проходила через школьный двор. Минуя спортивную площадку, она вышла через распахнутые ворота школы — никто не знал, зачем они вообще там были, ведь их ни разу за всю историю школы не закрывали.

Кроме курящих, ее побег никто не заметил. Музыка и смех в школе не стихали до рассвета. Она шла все дальше и дальше, в сторону черной стены леса за домами, навсегда удаляясь от школы.

Для Марины Козловой выпускной бал был сплошным расстройством. Еще до его начала она знала, что даже заморыш Чирков в огромных очках, закрывавших половину его костлявого лица, ни за что не пригласит ее на танец. Девчонки это понимали и не собирались упускать случая напомнить ей об этом. Марина не хотела туда идти, но мать заставила. Как всегда и делала.

Все получилось куда хуже, чем она предполагала. Пока шла официальная часть, все еще держали себя в рамках, но когда началась дискотека, а роняющие притворные слезы учителя ушли, для ее одноклассников началось настоящее веселье. Из тайника в спортивном зале парни вытащили водку, портвейн — и пошло-поехало.

В общем, Марина сбежала оттуда через окно туалета на первом этаже. Ее не били и вообще даже не трогали, но извели насмешками так, что терпеть она больше не могла.

Плача, она неуклюже спрыгнула с подоконника, порвала себе платье и испачкалась о землю на клумбе. Порча платья окончательно вывела ее из равновесия. Со школьного двора Марина уходила, рыдая, как маленькая девочка, размазывая по лицу дешевую, вызывающе яркую косметику.

Сначала она даже не обращала внимания, куда идет. В ушах все еще звенело от музыки. Мимо ползли темные силуэты зданий у дороги, освещаемые только луной да редкими фонарями. Лишь через полчаса, в который раз споткнувшись, она сбавила шаг и, наконец, остановилась.

Луна сияла, превращая мир в черно-белое кино. Слева в домах не светилось ни одного окна — там все спали. Справа блестела и переливалась речка Сомовка — буквально в десяти метрах от Марины. Она замерла, завороженная окружившей ее красотой.

Слезы высохли. Звон в ушах стихал, стали слышны другие звуки. Сверчок. Какая-то птичка — кажется, соловей. Шуршание под деревьями в траве — наверное, там пробирался к воде маленький зверек.

В реке что-то плеснуло. Может, щука? Марина всмотрелась в воду. Потом подошла к самому краю берега. Постояв пару минут, она поняла, наконец, где очутилась — недалеко от брода у Сомова Провала.

Можно было вернуться к мосту, но… Марина задумалась. Она так и не успокоилась после этого дурацкого выпускного бала. И являться к матери, которая наверняка не спит и тут же потребует отчета, совсем не хотелось. А раз так, стоило где-то отсидеться.

Отсидеться Марина решила у Сомовки — единственной речки, что протекала через городок. Сомы там и правда водились. И лещи, и щуки, и налимы. А все из-за небольшого участка в лесу, по которому эта река протекала. Там росли в основном ели, причем огромные, дряхлые, многим деревьям было больше ста лет.

В том месте вечно царил полумрак. Гулять туда не рвались, а те, кто осмеливались, замечали между стволами странные фигуры. Высокие, в два-три человеческих роста, они были вытесаны когда-то из тех же елей, что стояли вокруг. Диковинные лица таращились на пришельцев из-за деревьев, и в темноте ельника это наводило настоящую жуть.

Откуда взялись эти истуканы, не знал никто. Даже в местном краеведческом музее только руками разводили — никаких данных. Когда люди впервые тут поселились, эти статуи уже стояли. Они были такие старые, что казались сделанными из камня, а не из дерева, и стояли прямо, устремившись в небо и крепко держась за землю.

А вот деревья вокруг то и дело заваливались, и часто без видимых причин. Просто очередная ель вдруг издавала стон и падала, подминая под себя деревья поменьше, кусты и хилый подлесок. Так продолжалось не один десяток лет. За это время в Сомовку упало уже немало стволов, превратив ее в том месте в царство омутов, перекатов и темноты — солнце практически не могло пробиться сквозь ели, обступавшие реку плотной стеной. Это место реки называли Сомов Провал.

Марина огляделась. Вокруг никого. В школе она немного выпила, поэтому теперь Сомов Провал ее совсем не пугал. Хотя обычно…

Обычно это место считалось… нехорошим.

С давних пор это была заповедная земля охотников и рыболовов — больше живности невозможно было найти нигде. Но не каждый осмеливался охотиться там. Место было недоброе. Охотники нередко стреляли друг в друга, уверенные, что целятся в дичь, и в капканы попадали.

А рыбаки тонули в реке. Любой житель городка знал немало историй, как находили в том месте Сомовки лодки с удочками и прочими вещами, но только без рыбаков. Их обнаруживали потом, ниже по течению. Многих к тому времени объедали рыбы. Тела других были так переломаны, что, казалось, те прыгнули с Ниагарского водопада или попали в пасть крокодилу. Дети пугали друг друга историями о Провале. Мальчишки на спор переплывали его, и не всегда благополучно. Говорили, будто со дна поднималось вдруг течение и утаскивало вниз всякого, кто попадал в него.

Марина хихикнула и бодро двинулась в самую гущу еловых лап, кое-где просвеченных луной.

Она шла под елями, любовалась рекой и думала, что можно тут и утра дождаться. Когда она была маленькой, сосед дядя Коля Белкин часто брал ее сюда на рыбалку, и Марина немало встретила тут рассветов...

За какое-то мгновение перед ней будто промелькнули все эти утренние туманы, стального цвета вода, следы клином от уводимого рыбой поплавка, звенящая тишина, плывущие по реке осенние листья…

Марина дошла до места, откуда открывался вид на огромный завал гниющих деревьев — тот самый Сомов Провал. Там она уселась на лежащем в траве стволе упавшего дерева. В воздухе приятно пахло хвоей и чем-то сладким, вода плескалась у самых ног. При желании можно было различить и другие запахи — мертвых растений, разлагающихся в воде, застоявшейся воды, тухлой рыбы… Но Марина не принюхивалась и ничего этого не почувствовала. Она радовалась, любуясь картиной, что нарисовали ей луна и ночная природа. Мертвенный свет луны сделал ее грязное от потекшей туши лицо прекрасным и таинственным, а тени деревьев превратили рваное платье в настоящий королевский наряд.

В реке снова плеснула вода. Рыбак в ее душе встрепенулся: какая крупная! Марина внимательнее всмотрелась в воду. Показалось, в темноте что-то мелькнуло. Она еще раз присмотрелась. Никого. В чаще ухнула сова. Далеко-далеко, на границе слышимости, раздавалась музыка. Видимо, из школы…

— Привет.

Голос прозвучал так неожиданно, что Марина едва не сорвалась с поваленного ствола, на котором сидела, и еле сдержала крик. Прямо перед ней — можно рукой дотянуться — сидел парень. Он улыбался и, казалось, сошел со страниц какой-то сказки. Высокий, стройный, с длинными волосами, отливавшими почему-то зеленым. Глаза его сверкали в темноте, чем напомнили Марине соседского кота Степку. Незнакомец был абсолютно голый.

— П-привет, — Марина смутилась от его наготы, не зная, что делать. Может, отвернуться? Но парень, казалось, был совсем не смущен.

— Как тебя зовут?

— Марина. А почему ты голый?

— Я только что вылез из воды. Хочешь искупаться?

— Нет… — ей вдруг отчаянно захотелось погрузиться в эту сверкающую воду, — мне домой пора.

— Вода замечательная, — парень улыбнулся и коснулся ее руки, — а я тебя тут часто видел раньше. Ты с дядечкой каким-то тут рыбу ловила. Почему ты так давно не приходила?

— Это… Это наш сосед… дядя Коля. Он меня на рыбалку брал в детстве, — Марина даже не поняла, когда успела снять платье, натиравшие всю дорогу туфли и шагнула к воде. — А почему я тебя раньше не видела здесь?

— А я прятался. Но всегда хотел с тобой познакомиться.

Она последовала за ним в прохладную воду.

— А как тебя зовут?

— Меня? — парень засмеялся, не переставая смотреть на нее. Она буквально тонула в его глазах. — Ну зови меня… какое имя тебе нравится?

— Юра.

— Юра? Пускай будет Юра. А тебя зовут Марина! Не удивляйся, я просто слышал, как дядя Коля тебя звал…

Утро было прекрасное — тихое, без ветра. В момент восхода солнце не загораживала ни единая тучка.

Сквозь золотой туман раннего утра к реке шел рыбак. В одной руке он нес удочки, в другой — ведро, явно рассчитывая на хороший улов. За спиной у него висел рюкзак. Звали его Игнат.

Он любил рыбачить с утра. Больше всего — из-за тишины и покоя у реки, где можно помечтать, подумать, и никто не третировал его расспросами… Игнат скривился, вспомнив болтливую жену, которая сразу начинала злиться, если он не отвечал хоть на одно из ее многочисленных замечаний. Нет, тишина человеку просто необходима.

Земля под ногами пошла под уклон — Игнат добрался до спуска к Сомовке. Путь рыбак держал к камышам — там было его любимое место. Вдруг впереди послышался шорох травы — как будто кто-то шел. Игнат остановился и прислушался. Он терпеть не мог компанию в таком глубоко личном деле, как ловля рыбы. Если в камышах уже кто-то обосновался, лучше пойти в другое место. Сквозь туман впереди замаячила чья-то фигура. Игнат пригляделся и усмехнулся. Какая-то толстая девка.

Она шла, покачиваясь и постоянно всплескивая руками, чтобы не упасть. В голове у Игната мелькнуло воспоминание: ночью ведь был выпускной бал. Небось, она оттуда и идет… Хотя нет, поправил он себя, школа-то с другой стороны, а девица идет от Сомова Провала.

Волосы с намеком на остатки неумелой химической завивки торчали во все стороны. Мятое грязное платье сидело на девке криво, явно надевали его в последний раз не перед зеркалом. А лицо раскрашено косметикой так, как не снилось ни одной валютной проститутке.

Игнат криво ухмыльнулся. Понятно. Свиданка.

— Здравствуйте! — она подскочила к нему и, широко улыбаясь, посмотрела прямо в глаза. — Такое чудесное утро сегодня, правда?

Игнат, вообще-то, не собирался отвечать. Всем известно, что болтать перед рыбалкой — плохая примета.

— А мне жених кольцо подарил! — теперь Игнат точно решил, что девка пьяная: глаза у нее были просто сумасшедшие. Он продолжал молчать, только улыбался, чтобы она не подумала, будто он враждебно настроен.

— Вот! Смотрите какое! — она не успокаивалась, протягивая ему руку. На одном из толстых пальцев с обгрызенными ногтями, неровно покрытыми розовым лаком, Игнат в самом деле увидел кольцо.

Сначала рыбак просто мельком посмотрел на него, но потом… взгляд Игната впился в кольцо. А ведь оно ему знакомо!

— Эй! Оно мое! — он сам не заметил, как потянулся за ним. Девка отдернула руку и отступила от него на шаг, перестав улыбаться.

— Кто… кто тебе его подарил?

— Водяной! — она вдруг странно и жутко расхохоталась и убежала. Игнат стоял, как столб, чуть не десять минут, не в состоянии ни на что решиться. Последний раз он видел это кольцо на пальце человека, которого буквально через минуту неизвестная сила утащила на дно Сомова Провала…