Горизонт событий в отдельно взятом сознании

Он включил диктофон, нашёл запись вчерашнего сеанса. Ответ был записан отчётливо. Пустота отрицал, что говорил про фикус. Но Нестеров помнил, что говорил. Возможности: либо он сам галлюцинирует, либо Пустота лжёт. Но ложь не имела смысла. Солипсисту врать себе незачем.

Нестеров выключил диктофон, закрыл лицо руками. «Если мысли действительно можно услышать, мир, в котором я жил, перестаёт быть тем миром, который я изучал двадцать три года».

Он вспомнил слова Баранова про открытую дверь кабинета, про список предсказаний. Всё это не укладывалось в картину обычного психоза. Он встал, подошёл к двери, выглянул в коридор. Баранов стоял у поста. Нестеров не стал его больше ни о чём спрашивать. Он вышел на улицу. Моросил дождь — тот же самый, что и вчера, и позавчера. Он сел в машину, но не завёл её. Посидел, глядя на капли на стекле. Потом достал телефон и набрал номер бывшей жены. Лена ответила после третьего гудка. «Ты? Что случилось?» «Ничего, — сказал Нестеров. — Просто хотел спросить. Ты помнишь, как звали нашего первого кота?» Пауза. «Бодхи. Ты что, забыл? Мы же назвали в честь...» «А второго?» «Дзен. Ты издеваешься?» «Спасибо», — сказал Нестеров и повесил трубку. Он не забыл. Он хотел проверить, совпадает ли его память с чужой. Совпала. Бодхи и Дзен существовали. Но существовал ли он сам, Алексей Борисович Нестеров, сорока семи лет, дважды разведённый, неудавшийся писатель и психотерапевт поневоле?

Он посмотрел на фикус на подоконнике. Фикус стоял, повернув листья к уличному фонарю. «Если я исчезну, — подумал Нестеров, — ты продолжишь расти. Это и есть доказательство реальности. Ты не зависишь от моих мыслей». Он подошёл и потрогал землю — сухая. Он полил фикус, хотя было не воскресенье. Нарушил ритуал второй раз за два дня. «Я схожу с ума, — сказал он вслух. — Или становлюсь умнее».

Он включил зажигание и поехал домой. Фикус ждал на подоконнике. Нестеров решил не поливать его до воскресенья, как положено. Хотя бы в этом остаться последовательным.

Глава 3. Шахматная партия без короля

Ночью Нестеров не спал. Он лежал на диване, смотрел на трещину на потолке и прокручивал в голове список предсказаний Баранова. Пятнадцать совпадений, которые не хотели быть совпадениями.

Он встал в три часа, налил себе виски — единственный раз за месяц — и сел за ноутбук. Открыл папку с делом Пустоты, перечитал допросы. Одна фраза привлекла внимание: на вопрос следователя о пожизненном заключении Пустота ответил: «Вы не можете посадить в тюрьму пустоту. Пустота везде и нигде». Нестеров отхлебнул виски, зажмурился. «Бессмертен», — повторил он. Бред величия. Классика. Но тогда откуда предсказания? Если Пустота действительно верит, что он единственная реальность, он должен знать всё. А он говорит: «Я вижу окна». Окна в будущее. Это не всемогущество. Это рабство. Нестеров вдруг поймал себя на мысли, что завидует Пустоте. Пустота знает, что будет завтра. А он, Нестеров, не знает ничего. Даже того, что будет с ним через час. «Если бы я мог видеть будущее, — подумал он, — я бы позвонил матери. Я бы удержал того клиента. Я бы не дал Лене уйти». Он выпил ещё глоток и понял, что эта мысль — опасная. Он начинает проецировать.

Он закрыл ноутбук в половине пятого, попытался уснуть. Уснул под утро, и ему снова приснился автобус. Только теперь автобус был пустой. Он стоял на трассе М-5, дверь открыта, внутри тусклый свет. На сиденьях лежали личные вещи: очки, сумка, мобильный телефон, детская игрушка — плюшевый заяц. Заяц смотрел на него пустыми пуговицами и, как показалось Нестерову, улыбался. Он проснулся с криком, который застрял в горле. За окном был серый рассвет.

Он подошёл к фикусу, потрогал лист. Лист был вялым. Он полил его — снова не в воскресенье. Взял палец, пошевелил землю. Сухая. Хотя поливал вчера. Или позавчера? Память начала давать сбои.

В девять утра он уже был в «Матросской Тишине». В кабинете сел, выложил на стол блокнот, но убрал список предсказаний в ящик — не хотел, чтобы Пустота его увидел. На столе лежало новое письмо. Он взял листок, развернул. Три слова: «Сегодня будет звонок». Не от кого, не когда. Просто факт. Нестеров постоял секунду, глядя на буквы, и вдруг понял, что не чувствует ни страха, ни удивления. Только любопытство. «Интересно, — подумал он, — если бы он написал «сегодня умрёт фикус», я бы поверил?» Он сунул листок в карман, и эта мысль осталась висеть, как незакрытая скобка.

Он пошёл к камере. Пустота сидел на койке, пил воду из пластиковой кружки. «Здравствуйте, Алексей Борисович. Вы не спали ночью. Пили виски. Вам снился автобус. И ещё вы боитесь, что фикус засохнет». Нестеров сел на стул. Он решил не показывать удивления. «Вы написали записку. «Сегодня будет звонок». От кого?» Пустота допил воду: «Не знаю. Я вижу только, что в ткани реальности есть узел. В какой-то момент ваш телефон зазвонит. Кто-то, кто давно не звонил. Вы будете удивлены». «И вы хотите сказать, что это не совпадение?» «Совпадений не существует. Есть сновидение, которое становится плотным в тех местах, где сновидец испытывает сильные эмоции». «Сновидец — это вы?» Пустота задумался: «Если я — единственное сознание, то все эмоции — мои. Но я не чувствую их все. Большинство эмоций в этом сне — фоновые. Но в моменты сильного напряжения ткань сна становится тоньше, и я могу видеть, что произойдёт в ближайшем будущем. Как если бы сновидец заглянул в сценарий».

«Значит, вы не всемогущи», — сказал Нестеров. Пустота усмехнулся: «Я никогда не говорил, что всемогущ. Я говорил, что я — единственное сознание. Но сознание не всемогуще. Оно может ошибаться, путаться, забывать. Сон может быть запутанным».

Нестеров хотел спросить о механизме, но в этот момент в кармане зазвонил телефон. Он вздрогнул. На экране — номер старшего брата, с которым он не разговаривал два года. Пустота посмотрел на него с лёгкой улыбкой: «Я же говорил — звонок». Нестеров сбросил вызов. Телефон зазвонил снова. Снова сбросил. «Вы не ответите?» — спросил Пустота. «Потом. Сейчас я здесь». Он выключил телефон и положил на стол. Руки слегка дрожали. «Это ничего не доказывает, — сказал он. — Совпадение». «Как скажете», — равнодушно ответил Пустота.

Нестеров взял себя в руки. Он должен был сохранить дистанцию. Он задал вопрос о детстве, о «возникновении» в 2015 году. Пустота ответил, что не помнит ничего до этого. «Но ваше тело помнит, — настаивал Нестеров. — Откуда вы знаете, как варить кофе? Как завязывать шнурки?» «Это знание пришло вместе с телом», — сказал Пустота неуверенно. «Тело не приходит одно. Тело рождается, растёт, учится. Если вы не помните своё детство, значит, вы вытеснили травматические воспоминания». Пустота молчал. Его лицо окаменело. «Вы пытаетесь меня раскулачить, доктор. Хотите найти ту боль, которая спрятана. И тогда я признаю, что я не Бог, а просто сломанный человек». «Я хочу вам помочь. Помочь увидеть, что мир не сводится к вашему сознанию. Что другие люди реальны. Что вы несёте ответственность». «А если я прав? — тихо спросил Пустота. — Если мир — это мой сон? Тогда ваша терапия — это просто способ заставить меня поверить в иллюзию. Зачем вам это? Чтобы я стал удобным для общества?» «И вы готовы убивать ради этой истины?» Пустота не ответил. Он смотрел в стену.

Час истёк. Нестеров встал. «Я приду завтра. Мы ещё не закончили». «Не завтра, — сказал Пустота, не оборачиваясь. — Послезавтра. Завтра у вас будет важное дело в городе. Вы не сможете приехать». Нестеров хотел спросить, откуда он знает, но передумал. Он вышел, включил телефон. Шесть пропущенных от брата. Одно сообщение: «Лёша, это срочно. Мама в больнице. Приезжай».

Нестеров перезвонил. Брат ответил сразу: «Инсульт. Сегодня утром. Врачи говорят, 50 на 50. Ты должен приехать». Нестеров сказал, что приедет. Положил трубку. Посидел, глядя на стену. «Завтра у вас будет важное дело в городе». Пустота знал.

Он собрал вещи, вышел из СИЗО, сел в машину и поехал в Тверь. Три часа дороги под серым небом. Он думал о матери, о брате, о том, как мало времени он уделял им после развода. И о том, что Пустота каким-то образом предсказал это событие. Должно быть рациональное объяснение. Может быть, Пустота получает информацию от охраны или врачей? Но откуда у него доступ к медкарте матери в Твери? Никак. Может быть, он внушил брату позвонить? Но брат не знает Пустоту. Оставалось только одно: либо Пустота действительно видит будущее, либо Нестеров сам создаёт эти совпадения, потому что его психика начала поддаваться внушению.

В Тверь он приехал к вечеру. Мать лежала в реанимации, не приходила в себя. Нестеров посидел в коридоре, поговорил с врачом. Прогноз осторожный, надежда есть. Брат, старший на восемь лет, выглядел постаревшим. Они обнялись молча. Прошлые обиды показались мелкими.

Нестеров сидел в коридоре реанимации, слушая писк аппаратов, и смотрел на свои руки. Пустота знал. Он сказал «завтра у вас будет важное дело в городе» — и это было правдой. Но он не сказал «ваша мать заболеет». Он сказал обтекаемо, как будто не хотел причинять боль. Или как будто не был уверен в деталях. «Если бы он точно знал, — подумал Нестеров, — он бы сказал: «у вашей матери будет инсульт». Но он сказал «важное дело». Может быть, он действительно не всесилен. Может быть, он видит только контур, а не детали. Это… утешает. И одновременно пугает. Потому что если он видит контур, значит, он действительно видит что-то. А не просто угадывает.

Он достал диктофон и надиктовал наблюдения. Потом закрыл глаза. В голове вертелись слова Пустоты: «Совпадений не существует. Есть только сновидение».

Утром мать пришла в себя. Открыла глаза, посмотрела на Нестерова и слабо улыбнулась. «Лёша, а я думала, ты не приедешь». «Приехал, мам», — сказал он, и голос его дрогнул.

Он пробыл в Твери два дня. Вернулся в Москву на третий день, утром. Сразу поехал в «Матросскую Тишину». Баранов встретил его вопросом: «Ну как? Ваше дело решилось?» «Мама в больнице. Инсульт. Жива». Баранов кивнул, не удивлённый: «Он сказал, что вы не приедете. И не приехали. Я уже не знаю, что думать». «Думайте, что это статистическая аномалия. Или эффект подтверждения». «Может быть», — сказал Баранов, но по глазам было видно — не верит.

Четвёртая встреча. Нестеров вошёл в камеру. Пустота читал книгу на английском. «Здравствуйте, Алексей Борисович. Как ваша мама?» Нестеров не ответил. Сел, положил перед собой блокнот. «Вы знали, что у неё будет инсульт?» — спросил он прямо. Пустота закрыл книгу: «Я знал, что произойдёт что-то, что заставит вас уехать. Я не знал, что именно. Я видел только, что вы будете в больнице. Я не знал, что это она». «Как вы это видите? Опишите механизм». Пустота задумался: «Представьте, что время — это река. Обычно вы плывёте по течению и видите только то, что перед вами. А иногда вы поднимаетесь над рекой и видите её всю — и то, что было, и то, что будет. Я не могу подняться по желанию. Но иногда меня поднимает. Я не знаю, почему». «И вы никогда не пробовали это контролировать?» «Пробовал. Не получается. Может быть, потому, что моё сознание — не я. Может быть, есть кто-то или что-то, кто показывает мне эти окна». «Кто?» Пустота пожал плечами: «Если бы я знал, я бы не сидел здесь».

Нестеров записал. Потом спросил: «Вы боитесь смерти?» Пустота улыбнулся: «Нельзя бояться того, чего не существует. Смерть — это часть сна. Когда сон кончается, вы не умираете. Вы просыпаетесь. Я не боюсь проснуться». «Но вы не знаете, что будет после пробуждения». «Знаю. Ничего. Пустота. И это прекрасно».

Нестеров смотрел на него. Этот человек был убеждён в своей правоте настолько, что ни боль, ни одиночество, ни тюрьма не могли поколебать его уверенность. «Я хочу предложить вам эксперимент, — сказал Нестеров. — Завтра я попрошу вас предсказать что-то, что я сам не знаю. Например, какую цифру я загадал. Мы проверим, работает ли ваше видение в контролируемых условиях». Пустота кивнул: «Хорошо. Но вы должны понять: я не фокусник. Я предсказываю только то, что само приходит. Если завтра ничего не придёт, я ничего не скажу». «Принимаю», — сказал Нестеров.

Он встал, но не ушёл. Посмотрел на Пустоту, на его худые руки, спокойное лицо. «Вы когда-нибудь жалели? Не о том, что сделали, а о том, что не можете чувствовать?» Пустота помолчал долго. Так долго, что Нестеров уже решил — ответа не будет. «Иногда, — сказал Пустота. — Когда я смотрю на охранника Сафронова, который каждый день приносит мне хлеб. У него дочь, четыре года. Он показывает мне её фотографии. Она улыбается. Я хотел бы улыбнуться в ответ. Но я не могу. Потому что если я начну чувствовать, то перестану быть пустотой. А без пустоты я никто».

Нестеров вышел. В коридоре он остановился, прислонился лбом к холодной стене. «Он не монстр, — подумал он. — Он человек, который убил в себе человека. И теперь не знает, как его воскресить».

Он пошёл к выходу. Завтра будет новый сеанс. И новый эксперимент. А сегодня — надо купить фикусу удобрение. И позвонить брату. И проведать маму, когда она выйдет из реанимации.

Мир продолжал быть реальным. По крайней мере, для Нестерова. Пока что.

Глава 4. Эксперимент с чистыми картами

Утро следующего дня выдалось ясным — впервые за две недели. Мартовское солнце било в окна кабинета Нестерова. Он сидел за столом, пил свежесваренный кофе и перечитывал свои заметки.

Эксперимент был простым: он попросит Пустоту предсказать событие, которое нельзя узнать из внешних источников. Он загадает число, напишет на листе, запечатает в конверт — и Пустота должен будет назвать его. Никакой утечки информации. Чистая проверка.

Но в душе Нестеров сомневался. Если Пустота угадает — что тогда? Придётся признать, что мир устроен сложнее, чем учили в институте. Если не угадает — Пустота скажет, что «окно не открылось», и эксперимент будет нечистым.

Он взял конверт, чистый лист, ручку. Написал цифру «7». Просто так, первая, что пришла в голову. Запечатал конверт. Положил в карман пиджака.

В «Матросскую Тишину» он приехал к девяти. Сегодня его пропустили быстрее обычного. Баранов ждал у входа в режимный корпус. «Доктор, — сказал капитан, понижая голос, — вчера Пустота попросил передать: «Эксперимент с конвертом не сработает. Не потому, что я не могу, а потому, что конверт уже открыт». Нестеров замер. «Что значит «конверт уже открыт»?» «Не знаю. И ещё он сказал: вы сами откроете конверт до того, как войдёте в камеру. И увидите, что цифра изменилась». «Цифра не может измениться. Это бумага». «Доктор, я не спорю. Я просто передаю».

Нестеров пошёл к камере, но на полпути остановился. Достал конверт из кармана. Запечатан. Цел. Разорвал, вытащил лист. Цифра «7». Всё правильно. Он сунул лист обратно, пошёл дальше. Но перед самой дверью камеры снова остановился. Достал лист ещё раз. И замер. Цифра изменилась. Теперь там было написано «3». Он протёр глаза. Бумага была та же, почерк — его собственный. Но он не помнил, чтобы писал «3». Он помнил, что писал «7». Он прикрыл глаза на секунду, потом открыл. Цифра снова была «7». Он зажмурился крепче, почти до боли, и медленно, боясь, разлепил веки. «7». Значит, ему показалось. Или он слишком волнуется. Он сунул лист в карман и вошёл в камеру, но в затылке пульсировала одна мысль: "Я не знаю, какая цифра на самом деле".

Пустота сидел на койке, скрестив ноги. На коленях раскрытая тетрадь, он что-то писал. Увидев Нестерова, отложил ручку. «Вы открыли конверт. И цифра изменилась». «Я не уверен. Моя память могла меня подвести». «Могла. А могла и не подвести. Но суть не в этом. Суть в том, что вы пытаетесь поймать реальность, как бабочку, и накрыть её стаканом. А реальность — она как ртуть. Вы накрываете — а она вытекает». «Давайте сделаем проще, — сказал Нестеров. — Скажите мне, что я съел на завтрак».

Пустота посмотрел на него с лёгким удивлением. «Ячневую кашу. С маслом. И половинку грейпфрута. Вы не любите грейпфруты, но купили вчера, потому что хотели начать правильно питаться. Утром вы съели грейпфрут с отвращением и выбросили вторую половинку. А потом вы стояли у раковины и чувствовали, как кислота разъедает нёбо, и думали: "Зачем я это делаю?"» Нестеров невольно коснулся языка. Во рту до сих пор был тот привкус — горький, терпкий, с примесью стыда за то, что он не может заставить себя есть полезное. «Вы не могли это знать», — сказал он. «Мог. Потому что вы думали об этом завтраке, пока шли по коридору. Ваши мысли пахнут едой. Горькой, кислой, с примесью стыда».

«Вы читаете мысли?» — спросил Нестеров прямо. Пустота наклонил голову: «Не читаю. Слышу. Это как радио, которое включено всегда. Обычно я могу выключить. Но иногда, когда человек рядом, радио играет громко. Особенно если человек взволнован. Или если он хочет, чтобы его услышали». «Я не хочу, чтобы вы слышали мои мысли». «Значит, вы их не транслируете. Но сейчас вы транслируете. Потому что боитесь, что я их услышу. А страх — это громкая частота».

Нестеров задумался. Если то, что говорит Пустота, правда, то его способности выходят за рамки известной науки. Но если он симулирует — он гениальный симулянт. «Я предлагаю другой эксперимент, — сказал Нестеров. — Я сейчас загадаю число. Я не буду его записывать. Я просто загадаю и забуду. А вы скажете, какое число я загадал». «Вы не можете загадать и забыть, — сказал Пустота. — Загадать — значит создать мысль. А мысль — это энергия. Она остаётся в поле, даже если вы о ней не думаете». «Тогда скажите».

Пустота закрыл глаза. Секунду, две, тридцать. Нестеров смотрел на его лицо — спокойное, почти сонное. Веки подрагивали. Потом Пустота открыл глаза: «Сорок два». Нестеров не знал, загадывал ли он сорок два. Он вообще не был уверен, что загадал какое-то число. «Я не помню», — признался он. «Потому что вы не загадали, — сказал Пустота. — Вы просто попросили меня угадать, но сами не создали числа. Вы хотели проверить, могу ли я прочитать то, чего нет. Не могу. Я не маг. Я просто человек с открытым приёмником». «Открытым приёмником. Это заболевание?» «Это дар. Или проклятие. Смотря как посмотреть».