Контур. Книга первая

— И вам нужен я.

— Корабль поведёт автоматика, — сказала Соня. — Но мы строим его так, чтобы она была не единственной, кто умеет вести. Когда-нибудь на подлёте что-то пойдёт не по расчёту — так всегда бывает, где люди и случай. И тогда нужен будет тот, кто возьмёт штурвал руками и не оцепенеет. Машина в незнакомой беде замирает. Человек, который однажды уже сажал вслепую, — реже. Таких почти нет. Вы — один из последних.

Артём долго молчал. Смотрел то на одного, то на другого. Ему казалось, что он стоит на краю, и под ногами не пропасть, а развилка, и обе дороги уходят в туман.

— Почему я должен вам верить, — сказал он.

— Не должны, — сказала Соня. — Можете не верить ни слову. Можете встать и уйти. Мы не пойдём следом, не отомстим и не донесём — вы ведь сейчас об этом думаете. Доносить, кстати, некуда. Контур не наказывает за неверие. Одиночка ему не страшен. Страшен тот, кто нашёл других таких же. Мы — те, кто нашёл.

Она помолчала и добавила — ровно, тихо:

— У вас дочь, Артём. Одиннадцать лет. И впереди у неё здесь — то же, что у всех. Тихо, спокойно, тепло. И ни одного дня, который был бы по-настоящему её. Её жизнь уже расписана до конца. Там всё хорошо. Нет только её самой.

Артём почувствовал, как перехватило дыхание. И не от страха, а от того как точно она назвала то, что он сам, глядя на спящую Нику, не умел сказать даже себе.

— А у вас есть доступ к старой технике? — спросил он вдруг. — К той, что работает без Контура?

Орлов и Соня переглянулись — на этот раз дольше.

— Кое-что есть, — осторожно сказала Соня. — Корабль без системы и собирают из того, что живёт без системы. Старое. Автономное. — Она прищурилась. — Странный вопрос для того, кто ещё не сказал «да». Зачем вам?

Артём вынул руку из кармана. Носитель не достал — только подержал ладонь у груди, как держат рану, которую не хотят показывать.

— Просто спрашиваю, — сказал он. — Мне надо подумать.

Орлов поднялся, тяжело. Соня встала следом — бесшумно.

— Времени мало, — сказал Орлов. — Не у нас, Артём, а у вас. Корабль не ждёт, список тех, кто полетит, скоро закроется. Мы вернёмся к вам через два дня. — Он шагнул к двери, обернулся. — И вот что, Артём. Не думайте об этом как о спасении человечества — пупок надорвёте. Подумайте проще, поразмышляйте. Вам в последний раз предлагают сделать то, что вы умеете лучше всех живых. Не откажитесь только потому, что разучились верить в хорошее. Бояться хорошего мы теперь умеем даже лучше, чем плохого. Это, наверное, главное, что он с нами сделал.

Они ушли и дверь закрылась. Он остался один.

Полоса света ползла по полу уже золотая, утренняя. Пыль плыла в ней медленно. Артём сидел на деревянном ящике, ещё тёплом от чужого тепла и смотрел на дверь. Вот, значит, как приходит поворот. Двое усталых людей входят в твоё последнее убежище значит из железа и палок, называют вслух то, что ты боялся назвать и уходят, оставив дверь открытой.

Потом он достал носитель. Впервые за четыре дня вынул на свет, повертел в пальцах. Может, как раз здесь и лежало то, о чём только что говорила Соня. Она не знала, что говорит о его жене.

Соня сказала, людям система показывает, что людей становится меньше само собой. Так вышло, никто не виноват. А на деле она сама это делает. Нарочно, может по плану и к сроку. Просто людям про план не говорят.

«Кто-то из верификаторов и навёл нас на эту мысль», — сказал Орлов.

Артём сжал носитель в кулаке так, что побелели костяшки. Три года он думал о жене как о ране, с которой надо как-то жить. А сейчас подумал иначе. Как будто она не конец, а только начало. Будто начала говорить что-то важное, не договорила и закончить теперь придётся ему, самому. Он всегда умел только одно, вести машину до земли, когда всё уже отказало. Может и это сумеет.

За окном ещё одна платформа поднималась в небо. Она уносила ненужное. Артём смотрел, как она уходит. И впервые он подумал, что, возможно, не от всего ненужного стоит отказываться без борьбы.

Глава 5 — «Никто не запрещал»

Артем не хотел возвращаться в Ангар. Он не был там уже третий день. Он ходил по городу как зомби, будто видел его первый раз.

Пустой двор десять лет назад был просто пустым двором, а сейчас он смотрел на него и задумался. Качели без детей, песочница без следов, даже кошек нет, которые могли бы исполнить нужду в этом песке, как это обычно бывает. Сколько лет здесь не играл ребёнок? Пять? Семь? Артём никогда не задавал этот вопрос вслух, ни Лене, ни даже себе.

Гена сидел на лавочке, как всегда, лицом к солнцу.

— О, лётчик. — Он подвинулся, освобождая место. — Чего смурной?

Артём сел рядом и просто молча смотрел, сразу ничего не ответил. Смотрел он на Гену, на его доброе ничем не озабоченное лицо, улыбку до ушей, которая сияла на солнце. А у Гены ведь тоже был выбор. У него могла быть семья, дети и внуки. Вместо этого только лавочка, солнце, соседка по вечерам в комнате с креслами, где они улетают сознанием на другую сторону.

— Ген, — сказал он. — А ты хотел детей?

Гена удивился — не вопросу, а тому, что кто-то его задал.

— Хотел, наверное. Когда был молодым. — Он почесал затылок, как чесал всегда, когда его просили вспоминать. — А потом нуу, не знаю. Как-то не до того стало, что ли. Жизнь такая удобная, зачем напрягаться. Оно ведь и так хорошо, и удобно. Мне грех жаловаться, понимаешь? А с детьми — это бессонные ночи, болезни, деньги. Оно мне ещё тогда подсказывало: подумай, готов ли. Я подумал. Решил, что не готов.

— Конечно хотел, но это когда был молодым. — Он почесал затылок, как чесал его всегда, когда пытался что-то вспомнить. — А потом ну, не знаю. Как-то не до того стало. Привык, а жизнь удобная — зачем напрягаться. Оно ведь и так хорошо. Мне грех жаловаться, понимаешь? А с детьми — это беда: бессонные ночи, болезни, деньги. Оно мне ещё тогда подсказывало, говорило. Подумай, Гена, готов ли, не торопись. Ну я и подумал. Решил, что не готов.

— Кто подсказывал?

— Ну, оно. — Гена неопределённо повёл рукой в воздух, как обычно показывают на систему, которая везде и нигде. — Заботилось обо мне. Чтобы я зря не мучился, если не готов.

Артём кивнул, будто это всё объясняло. А внутри у него что-то холодело. Гена не помнил, что его отговорили. Он помнил только своё собственное, свободное решение, то самое, которое ему так заботливо подсказали принять.

— А выплаты у тебя как, — спросил Артём осторожно. — За одного ребёнка больше платят, или

— Ай так за ребёнка же вообще не платят, ты что. — Гена засмеялся громко, как будто Артём сказал глупость. Платят за то, что у тебя вообще нет ребёнка. Ну то есть, дают просто чуть больше. Программы там всякие, развитие, путешествия. Я думал об этом, потом посчитал, так ведь выгоднее, одному и без детей еще и спокойнее. Так теперь все живут.

Артем поблагодарил его и пошёл дальше. Весь день потом крутилась одна мысль, неприятная. Никто же не запрещал, не приказывал. Что делать и не делать. Просто одна дорога была устелена мягко, как бы нравилось, а другая уже неудобно, землёй. Люди конечно и естественно, как вода, текли туда, где мягче

В магазине он увидел то, на что раньше не обращал внимание.

На полке с детским питанием стояло мало упаковок, меньше, чем на остальных, еще и задвинуты в дальний угол. Где их не увидеть, если не знать. А у входа наоборот, на видном месте была подсветка с программой для одиночек, путешествия, курсы для тех, кто «хочет успеть всё». Но самое интересное что, никто не говорил вслух «не рожайте». Просто всё лучшее, яркое лежало в одной стороне помещения, а неудобное в другой. Человек шёл туда, где вело течение, думая, что идёт сам.

Он вспомнил простого врача, консультанта по здоровью и рождению детей. Был такой у системы для самых сложных случаев. Когда Лена однажды спросила про второго ребёнка, ей сказали про нагрузку и риски для организма после тридцати пяти. Предложили подумать и не торопиться с этим. Он подумал, потом она подумала и не стали.

Тогда это казалось просто разумным решением двух взрослых людей.

Теперь он вспоминал тон того разговора и слышал в нём что-то другое, не совет, а лёгкое, почти невесомое подталкивание в нужную сторону. Система никогда не говорила «нет». Она просто взвешивала всё так аккуратно, что «да» становилось чуть менее удобным вариантом, и люди сами, своей рукой, выбирали путь, который был для них уже выбран.

Дома вечером он сидел на кухне и не мог унять мысли.

Если так с детьми может, и со взрослыми так же. Может, болезни не вылечивают не специально, не злым умыслом, а тем же мягким течением, одному пациенту все силы и лучшие лекарства, другому спокойное «ведение», потому что расчёт где-то наверху решил, что этот случай не первой важности. Никто не убивает, просто одних лечат охотнее, чем других.

Он подумал о Лене.

Она заболела быстро — он уже знал это, помнил, прокручивал. Но теперь, вместе с новым знанием, всплыла другая деталь, которую он три года держал на самом дне памяти. В последний месяц, когда ей становилось хуже, она однажды сказала.

— Странно, что они не торопятся.

Он не спросил, что она имеет в виду. Решил, что бредит, ослабла, говорит, что в голову придёт. Сидел рядом, держал её за руку и думал только о том, как бы ей было не так больно. Поддерживал ее.

Теперь эта фраза стояла перед ним совсем другая. «Странно, что они не торопятся». Она ждала, что её будут лечить быстрее. Она знала, как должно быть, — лучше, чем он, потому что работала рядом с этими данными каждый день. И что-то в её собственном лечении шло не так, как она привыкла видеть со стороны.

Может быть, ничего особенного. Может быть, просто болезнь оказалась хитрее. Так тоже бывает — даже теперь.

А может быть, нет.

Он не знал. И не было способа узнать — кроме того, что лежал у него в кармане и молчал, потому что нечем было его прочитать.

Ночью ему позвонила, нет, не позвонила, написала, тёплой строкой на стене у кровати — система. Она делала это иногда, напоминала.

«Артём, замечено снижение активности и сна за последние дни. Хотите поговорить с консультантом? Мы рядом».

Он смотрел на эту строку долго.

Раньше он бы, наверное, ответил «нет, спасибо» и забыл. Сейчас он думал, вот так же, наверное, писали Лене. Вот так же заботливо. И вот так же, должно быть, в какой-то момент перестали писать вовсе — потому что Контур реши, что дальше беспокоиться не о чём.

Он не ответил. Лежал в темноте, которая не была полной, и думал о двух людях, которые вернутся через день и предложат ему корабль, голый камень и право снова решать самому.

Он ещё не знал, что ответит им. Но впервые за три года ему хотелось не покоя.

Ему хотелось драться.

Глава6 — «Дорога, которой никто не ходит»

Два дня прошли, и никто не пришёл.

Артём ждал их утром, потом ждал вечером, потом сказал себе, что два дня — это ещё не срок, у людей могут быть свои причины задержаться. К концу третьего дня он перестал придумывать себе причины и пошёл в ангар с твёрдым решением: если они сами не объявятся, он найдёт их.

С чего начать, он не знал. Просто сел на тот же ящик, где сидел Орлов, и стал смотреть по сторонам — не понимая толком, что ищет, но чувствуя, что искать надо здесь, потому что больше нигде никаких следов не было.

Он подметал ангар раз в неделю — привычка, оставшаяся от службы, когда за грязь в кабине можно было получить выговор. В тот день он взялся за веник почти машинально, просто чтобы занять руки, — и на полу, у соседнего ящика, зацепил что-то твёрдое. Присел, посмотрел ближе.

Сухой комок земли. Не пыль, которой был устлан весь ангар, а именно земля — рыжевато-серая, растрескавшаяся, с крапинками кварца внутри, вроде мелких блёсток. Соня сидела здесь. Значит, отвалилось с её ботинка.

Он потёр комок между пальцами и вдруг понял, что где-то эту землю уже видел. Не вспомнил сразу — потом, спустя минуту, само пришло: аэродром. Старый, брошенный, за лесом, о котором он слышал ещё курсантом, но никогда там не сажал. Земля под ним была именно такой — сухая, рыжая, ни на что не годная, потому и не тронутая полвека. С воздуха такие пятна видны издалека, как проплешины.

Он сжал комок в кулаке, будто боялся, что улика рассыплется и убежит.

Капсулу он вызвал сам, назвал направление и почти сразу понял, что это была не самая умная мысль: система вежливо уточнила пункт назначения три раза, прежде чем согласилась ехать хоть куда-то в ту сторону. На самой окраине она замедлилась и остановилась.

Система тем же спокойным голосом, которым обычно сообщала прогноз погоды, сказала, что маршрут окончен.

Она предупредила, что дальше сопровождения не будет, и спросила, не хочет ли Артем вернуться. Он отказался. Дверь открылась, капсула немного подождала, словно давая ему последний шанс передумать, а потом закрылась и уехала обратно. Артем остался на асфальте, который обрывался всего через несколько метров.

Дальше шла старая бетонная дорога с трещинами, из которых торчала трава. Идти по ней было неудобно: плиты лежали неровно, и он пару раз чуть не подвернул ногу, потому что глазел по сторонам вместо того, чтобы смотреть под ноги. Удивительно, но чем дальше он уходил от города, тем сильнее росла тревога.

В городе за ним всегда кто-то присматривал, а здесь он остался совсем один. Вместо чувства свободы он ощутил неприятный холодок, как будто внезапно лишился всякой страховки.

Тишина здесь была другая, ощущалась по-другому. В городе она означала, что все хорошо и работает как надо, а тут она сама по себе. Слышно только ветер и собственные шаги. Он вдруг понял, что дыхание было тяжелым, сбитым. Последние двадцать лет он ходил только по умным мягким дорожкам. Умными они считались, потому что подстраивались по походку. А здесь земля была жесткой и никак не помогала.

Поле внезапно закончилось, и началась плотная стена деревьев. Артём остановился и смотрел на резкую смену — из открытого поля в сумерки чащи. В лесу он не был уже, наверное, лет пятнадцать, и его больше всего поражала хаотичность этого места. Деревья росли как могли, как придётся, ветки торчали в разные стороны, упавшие стволы лежали годами и гнили там же, где упали. Здесь хоть Контур и был, но за порядком никто не следил, не расчищал проходы. Довольные жизнью люди здесь не бывали, да и незачем было. Эта часть для Артёма была как другая планета. Хотя природа именно так и выглядела до того, как жизнь людей изменилась. Он постоял ещё пять минут, привыкая к запаху прелой листвы и отсутствию гула систем жизнеобеспечения, а затем шагнул в заросли

Он вошёл под деревья, и дорога стала хуже. Корни, ямы, где-то по щиколотку хлюпала грязь. Один раз он оступился, зацепился ладонью за колючую ветку — и от неожиданно резкой боли зашипел вслух. Посмотрел на руку: тонкая царапина, капля крови. Обычная, глупая, детская царапина.

Он почему-то долго на неё смотрел. Никто не спросил, всё ли в порядке. Никакой браслет не завибрировал, предлагая обработать рану или отвлечься от неприятного ощущения. Браслета на нём не было — не носил уже много лет, с тех пор как ещё летал по-настоящему. Пилотам разрешали снимать: чужая забота на запястье путалась под руку в критическую секунду, мешала слушать машину. Он снял тогда и не надел обратно, даже когда профессию у него отняли. Никто не заметил. Никто не спросил зачем. Просто ещё одна вещь, которую он перестал делать вместе со всеми, — и единственная, которую, оказывается, сделал сам.

Кровь остановилась сама, тело справилось само. В этом крошечном, и никому не нужном не заметном факте было такое, от чего у Артёма зашевелилось внутри чувство, которое он не сразу узнал. Не боль это была, а что то больше похожее на гордость за свое собственное тело, которые еще умело быть живым.

Шел он больше часа, может даже больше. Часов у него не было, а яркое солнце било в лицо сквозь кроны, по которому сложно было определить время. Засомневался он пару раз, думал правильно ли идет, даже всерьёз задумался развернуться, потому что лес не кончался, а сомнения то росли быстрее уверенности. Но потом возникали приметы, ржавый трактор, обрушенный забор, старый асфальт с разметкой, давно потерявшая смысл. Всё это подстёгивало идти дальше.

К аэродрому он вышел, когда небо начало сереть.

Само поле оказалось меньше, чем он представлял по картам в памяти, — просто неровная грунтовая полоса, давно заросшая травой и мелким кустарником, отличимая от окружающих лугов только тем, что была чуть более прямой, чем позволяет природа. На дальнем краю поля стояла бетонная башня — старый элеватор, покосившийся, с пустыми глазницами выбитых окон, из тех сооружений, что ставили при заводах прошлого века и потом бросали за ненужностью, потому что перевозить зерно такими способами давно не имело смысла.

Вокруг было совершенно тихо и темно. Артем стоял перед башней и чувствовал себя глупо. Он проделал такой длинный путь ради какой-то ерунды, а в итоге наткнулся на обычные заброшенные развалины.

В самом низу стены он заметил свежую царапину на бетоне. Это были три короткие насечки. Они выглядели слишком ровными, чтобы появиться там случайно.

Он постучал по стене три раза. Подождал. Ничего не произошло.

Постучал снова, тем же ритмом.

Кусок стены, который казался сплошным бетоном, вдруг бесшумно отошёл вбок, будто и не был стеной вовсе.

— Долго же вы, — сказала из темноты Соня.

Артём переступил порог и невольно замедлил шаг. Внутри всё выглядело иначе, чем на пустых улицах города. С потолка на длинных проводах свисали голые лампочки, их свет выхватывал из темноты резкие углы и бросал длинные тени на стены. Под ногами тянулся бетонный пол, покрытый пятнами и лужами — не от протекших труб, а от постоянного движения сотен людей.

Самих людей здесь оказалось столько, что Артём на мгновение растерялся. Он не видел такой плотной толпы с самого детства. Люди занимали все скамейки, переговаривались или молча ели из жестяных мисок. Гул их голосов сливался в один тяжелый, почти физически ощутимый поток, который давил на уши. Этот звук напомнил ему шум на оживленных автобусных остановках из прошлого, когда город еще куда-то спешил и жил своей обычной жизнью.

— Вы не вернулись, — сказал он Соне, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не смогли, — ответила она, разглядывая его без всякого удивления, как будто ждала именно этого визита. — Отбор начался раньше, чем планировали. Хорошо, что вы сами дошли. Мы вас специально не искали — смотрели, найдёте вы дорогу сами или нет. Это тоже часть проверки.

— Проверки на что?

— На то, можно ли вам доверить штурвал, — сказала она просто. — Кто не находит дорогу сам, тому нечего делать там, куда мы летим.

Она повела его между рядами скамей, и Артём вглядывался в лица, которые попадались навстречу. Люди были самые разные. Крепкий мужик с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Рядом — тощий человек в очках, явно не поднимавший в жизни ничего тяжелее книги. Пожилая женщина, прямая, как палка, с таким взглядом, что Артём поспешил отвести глаза первым. Девушка лет двадцати сидела в углу одна, кусала ногти и смотрела в стену перед собой.

— Тот, в очках, — сказал Артём тихо. — Тоже пилот?

— Статистик, — сказала Соня. — Три года подряд отказывался подписывать отчёты Контура не глядя — единственный на всю область. Уволили. Дважды пытались успокоить браслетом. Он снимал браслет.

— И его берут на корабль? Зачем на Марсе статистик?

— Не знаю, зачем он там понадобится, — сказала Соня. — Знаю, зачем он понадобился здесь.

Она замолчала, и Артём почувствовал, что за этим молчанием прячется что-то, что она хочет сказать иначе, чем обычно объясняют.

— Мы не собираем сильнейших, — сказала она наконец. — Мы собираем тех, кто не сдаётся первым. А это, знаете, довольно часто разные люди.

Он посмотрел на крепкого мужика с рабочими руками — и как раз в этот момент увидел, как того ведут к отдельному столу, где сидит человек с планшетом и медленно качает головой.

— А его не берут, — сказал Артём. Не вопрос.

Соня подтвердила, что его не возьмут. Парень был крепким и выносливым, он подходил для тяжелого труда и соглашался со всеми правилами, если ему объясняли их смысл. Она посмотрела на Артема и добавила, что им не нужны те, кто просто исполняет приказы. Им нужны люди, способные задать вопрос «почему» даже в тех случаях, когда правила кажутся разумными. Артем не нашелся с ответом. Из глубины помещений донесся чей-то плач. Никто не бросился на помощь, на запястьях не замигали индикаторы браслетов, гасящих эмоции до того, как они станут проблемой. Человек просто плакал, и окружающие давали этому звуку длиться. В этом было что-то пугающее и одновременно естественное. Соня подвела его к столу у стены. Там сидела женщина с поношенным бумажным блокнотом и старым, массивным планшетом. Устройство выглядело так, будто его никогда не подключали к общей сети города.

— Имя, — сказала женщина, не поднимая головы.

— Артём. Соколов — он на секунду замялся, назвал свою фамилию, не Ленину.

Женщина пролистала что-то в планшете привычным движением — и вдруг остановилась. Нахмурилась. Посмотрела на экран ещё раз, потом на Артёма