Контур. Книга первая

Над промзоной небо было ниже и серее, чем над центром, а может, ему так казалось. Где-то далеко, у горизонта, поднимались в воздух грузовые платформы, тяжёлые, медленные, и уходили за облака, одна за другой, унося в небо то, что людям внизу больше не нужно было поднимать своими руками, никогда. Артём проводил их взглядом. Было время, он водил такие, в 2031. Теперь они летали лучше без него, и небо принадлежало им, а ему оставался ангар номер четыре и кабина, которая никуда не летела.

Внутри было всё как вчера. Холод, пыль, запах нагретой электроники и ещё чего-то, старого пластика, остывшего металла. Ряды мёртвых консолей уходили в полумрак, свет сюда не лился из стен, как в продуктовом магазине. Здесь были обычные лампы под потолком и то половина из них не горела. Артем даже бывало пытался поменять лампочку, но такие больше не производили. Да и в принципе человек больше ничего не производил самостоятельно.

Артём прошёл к дальней кабине и не сразу поднялся в неё. Сначала постоял рядом, положив ладонь на холодный борт. В этом была частично заложена его душа.

Он поднялся, сел, и руки легли на штурвал.

И вот он увидел её, не её саму, конечно, а след, который она оставила в этом месте, который он замечал каждый раз и каждый раз отворачивался, потому что было больно и тяжело смотреть. На приборной панели, в углу, где люди обычно прикрепляют всякие мелочи, была приклеена маленькая карточка. Обычная, пластиковая, с тусклой металлической полоской. Пропуск. Старый служебный пропуск с её именем, который стёрся до почти неразборчивости, потому что у неё была привычка тереть его большим пальцем, когда она о чём-то думала. "Е. Соколова." И крошечным, всё ещё различимым шрифтом ниже того, что когда-то указывало на её должность и теперь не значило ничего: «Проверка. Доступ III.»

Лена приклеила его сюда сама, года четыре назад. Притащилась к нему в ангар — единственный раз, когда пришла, — и сидела вот в этом самом кресле, пока он показывал ей, как водят вслепую, по приборам, и смеялась, что ничего не понимает, и было ей хорошо. А под конец отлепила свой пропуск и приклеила в угол панели. «Пусть будет, — сказала. — Один из нас пусть летает».

Он тогда не спросил, что значит — один из нас. Решил, что она про то, что сама не умеет. Только много позже, уже когда её не стало, он начал вспоминать, каким голосом это было сказано, — и голос не вязался с шуткой.

Лена проверяла за Контуром. Это он знал, хотя и плохо понимал, в чём состояла её работа, — да и сама она говорила о ней редко и неохотно. Где-то наверху, в системе, был тонкий слой, на котором ещё сидели живые люди — немного, совсем немного, последние из тех, кому по старому, не отменённому пока закону полагалось сверять, не ошиблась ли машина. Машина не ошибалась. Все это знали. И потому работа была спокойной, почётной и пустой: человек приходил, смотрел на цифры, которые система уже проверила сама, ставил отметку, что всё сходится, и шёл домой. Большинство так и делало. Лена однажды обмолвилась — без жалобы, просто к слову, — что из всего их отдела по-настоящему смотрит в данные она одна; остальные давно поняли, что смотреть незачем, и не смотрели. «А я смотрю, — сказала она и пожала плечами. — Меня так мать учила. Раз поставили проверять — проверяй, а не делай вид».

Он тогда улыбнулся этой её упёртости, как улыбался многому в ней. Он не знал ещё, что упёртость бывает смертельной.

Артём провёл пальцем по стёртому имени, как делала она. Потом отнял руку и запустил программу.

Он восстановил всё точно: то же серое небо, ту же низкую облачность, тот же боковой ветер, обледенение, отказ сенсора высоты. Те же условия, в которых вчера мигнул значок. Если это была неисправность — она повторится. Если показалось — нет.

Он повёл борт сквозь шторм, не отрывая взгляда от того угла панели, где вчера зажглось то, чего не должно было быть. Минуту. Две. Несуществующий ветер бил в несуществующий борт, машина дрожала под руками так убедительно, что Артём вспотел по-настоящему. Значок не появлялся.

Он завёл борт на второй круг. На третий. Менял высоту, менял курс, сажал и снова поднимал. Ничего. Угол панели оставался мёртвым, как ему и положено было быть. И чем дольше ничего не происходило, тем хуже Артёму становилось — не от страха, а от стыда. Вот оно. Старый дурак, который видит знаки там, где их нет, потому что ему слишком сильно нужно, чтобы хоть что-то ещё имело к нему отношение. Лена умерла, и он три года носит это в себе, и теперь придумывает, будто мёртвая железка ему подмигивает. Жалко. Стыдно.

Он почти заглушил программу.

И в ту секунду, когда рука уже потянулась к тумблеру, — значок зажёгся.

Не мигнул. Зажёгся и горел — ровно, как будто всё это время ждал, пока Артём перестанет его искать. Маленький, в углу, на мёртвой индикации: значок внешнего носителя. Подключённого устройства. В симуляторе, который двадцать лет не был подключён ни к чему на свете.

Артём не дышал. Он медленно, очень медленно убрал руки со штурвала — и борт за нарисованным стеклом начал валиться, никем не ведомый, в нарисованную землю, а он не смотрел на него. Он смотрел на значок.

Тот горел.

Он нашёл это не сразу. Пришлось вылезти из кресла, обойти кабину сзади, вскрыть сервисную панель, которую отпирали тем же старым ключом, — Лена когда-то спросила, почему у него настоящий металлический ключ, и он объяснил, что от старой техники, и она почему-то очень внимательно это запомнила, он помнил, как она переспросила. Теперь он понял, зачем переспрашивала.

За панелью, среди жгутов выцветших проводов и плат, которым было больше лет, чем Нике, лежало то, чего там быть не могло. Маленькая, плоская, чужая здесь вещь — не пыльная, как всё вокруг, а чистая, недавняя, аккуратно примотанная к старому разъёму так, чтобы держаться, но не бросаться в глаза. Носитель. Кто-то вживил его в мёртвую машину — в единственную вещь во всём этом мире, которую система сочла слишком ничтожной, чтобы за ней следить. В кабину, куда никто, кроме него, не заходил. В то место, про которое знала только она.

Артём сидел на корточках перед вскрытой панелью, и руки у него тряслись — так же, как тряслись когда-то после посадки вслепую, когда он понимал, что только что прошёл по самому краю и остался жив. Только теперь он не знал ещё, по краю чего идёт.

Он не стал трогать носитель. Не сразу. Сначала он закрыл лицо ладонями, прямо там, на холодном полу ангара, и сидел так, и плечи у него вздрагивали, и это было первый раз за три года, когда он позволил себе.

Потому что мёртвые не подмигивают. Мёртвые не прячут вещи и не оставляют дорогу к ним тому единственному, кто способен по ней пройти. Это сделал живой человек. Это сделала она — раньше, заранее, зная что-то, чего не знал он, и зная, что однажды он сядет в это кресло и не сможет не искать.

— Что же ты увидела, — сказал он вслух, в пустой холодный ангар. — Что же ты такое увидела, что мне не сказала.

Ангар не ответил. Над промзоной беззвучно уходили в серое небо тяжёлые платформы, унося наверх ненужное, и в кабине, никем не ведомый, всё валился и валился в нарисованную землю борт, который некому было выровнять.

Глава3 — «Профиль менее приоритетен»

Носитель он принёс домой в нагрудном кармане, у самого сердца, и весь вечер чувствовал его там, он был маленький, плоский, тяжелее, чем имел право быть.

Дома Артём первым делом понял, что не знает, куда его вставить.

Это было нелепо и от этой нелепости делалось особенно жутко. Было не приятно. Он стоял посреди собственной кухни, держа в руке вещь, которую жена спрятала ценой, может быть, всей своей осторожной жизни и не мог ничего с ней сделать. В квартире не было ни одного разъёма. Ни одной щели, куда бы это входило. Всё, что его окружало, было гладким, бесшовным, цельным: панели без кнопок, стены, которые сами знали, что показать, поверхности, которые откликались на голос и взгляд. Техника давно перестала иметь отверстия. Отверстие предполагает, что в систему можно что-то вложить снаружи, а снаружи системы давно не существовало ничего. Всё было внутри. Всё было одним целым.

А носитель был чужим и старым. Он помнил время, когда у вещей ещё были дырочки и в них что-то втыкали. И именно поэтому прочитать его было нечем.

Артём медленно опустился на табуретку. Он держал в руках доказательство и не мог его увидеть. Это было похоже на сон, где у тебя в руке письмо, буквы в нем расплываются, едва ты опускаешь глаза.

Симулятор. Он подумал о симуляторе и что-то собралось у него в голове, как пазл. Он понял. Лена спрятала носитель именно там не просто потому, что туда не ходят. Симулятор был старым. У симулятора были разъёмы. Он был, кажется, единственной во всём его мире машиной, которая ещё умела читать такие вещи, потому и не понадобился системе, потому и не вывезли. Она всё рассчитала. Лена привела его туда, где лежал ключ, и где же лежал замок.

Но сегодня, когда значок загорелся, считывание не пошло. Симулятор увидел носитель — и не смог его прочитать. Что-то в нём было неисправно или чего-то не хватало; старая машина откликнулась, узнала, но не справилась, как не справляется память старика, который помнит, что должен что-то вспомнить, и не может. Значит, дело было не только в том, чтобы найти, где читать. Дело было в том, чтобы сначала починить то, чем читать.

Он не знал, как. Он был пилот, а не механик. Он умел вести, а не чинить.

Впервые за день Артём подумал не о Лене, а о себе — холодно и трезво: он влез во что-то, что было ему не по росту, и пути назад уже не было, потому что вещь лежала у него в кармане, у самого сердца, и выбросить её он не смог бы скорее, чем перестать дышать.

Ночью он не спал.

Он лежал в темноте, которая не была полной, — в этом доме никогда не было полной темноты, всегда тлел где-то мягкий дежурный свет, чтобы человек, проснувшись, не ушибся, не испугался, не остался один на один с настоящей чернотой. Забота. И впервые эта забота казалась ему не фоном, а взглядом.

Он лежал и думал: что знает обо мне комната прямо сейчас.

Раньше он не задумывался. Раньше это было всё равно что думать, что знает о тебе воздух. Система знала, когда он спит и когда нет, — она сказала об этом устами Ники ещё вчера, спокойно, между прочим: «Контур говорит, ты спал четыре часа». Она знала его дыхание, его пульс, тепло его тела. Сейчас, в темноте, с чужим носителем под подушкой — он переложил его туда, и сам устыдился детскости этого жеста, — Артём впервые ощутил всю меру своей прозрачности как опасность. Он лежал в стеклянном доме, в стеклянном городе, и единственное, что у него было своего, своей тайной, — это маленькая мёртвая вещь, которую он не мог ни прочитать, ни спрятать по-настоящему, потому что прятать было негде. Везде смотрели.

«Контур не должен узнать», — подумал он и тут же испугался самой мысли, как будто, подумав её слишком громко, он мог быть услышан. Он не знал, способна ли система читать мысли. Он надеялся, что нет. Но он больше не был уверен ни в чём, и эта неуверенность была хуже любого знания.

Он подумал о Лене. О том, как она, должно быть, лежала вот так же — сколько ночей? — зная то, что знала, и не имея права показать этого ни лицом, ни голосом, ни пульсом, который считывал браслет. Жить с тайной в доме, который слышит. Улыбаться за завтраком, зная. Он не сумел разглядеть в ней этого тогда. Он спал рядом с человеком, который медленно умирал от страха, и думал, что у них всё хорошо, потому что в доме было тихо.

Тишина означала, что всё хорошо. Он сам так привык думать. И вот теперь тишина означала, что он ничего, ничего не понимал.

Утром пришло письмо.

Не письмо, у писем были конверты, марки, чужой почерк. А это была мягкая строка, проступившая на кухонной панели поверх погоды, тем же шрифтом, каким система сообщала, что день хорош для прогулки. Артём читал её и не сразу понял, что читает.

«Доброе утро, Артём. Мы провели ежегодную оптимизацию, и ваш личный коэффициент немного изменился. С первого августа обеспечение будет чуть меньше прежнего. Вы давно ни в чём не участвуете — ни в программах развития, ни в общих активностях, ничем не заняты по-настоящему. То, что освободилось, мы направим туда, где от этого будет больше пользы, — так честнее для всех. Если что-то непонятно, спрашивайте, я всегда рядом».

Цифра внизу была небольшой. Не страшно, но не приятно. Он не остался бы голодным, в этом мире никто не оставался голодным. Урезали всего то десять процентов. Но Артём смотрел на эту цифру и видел не её, а то, что за ней: его взвесили. Его, сорока четырёх лет, бывшего пилота, отца, вдовца, — взвесили на каких-то невидимых весах и нашли, что он стоит чуть меньше, чем стоил вчера. «Туда, где от этого будет больше пользы». Не ему. От него пользы было всё меньше, это было официально, это было теперь записано вежливым шрифтом на его собственной кухне. Система впервые сказала ему прямо, что он не нужен, даже не отводя глаз, потому что глаз у неё и не было.

Он почему-то вспомнил пустую песочницу. И жука в трещине бетона. Неоптимальное. Всё неоптимальное мир приводил в порядок.

А потом он дочитал. Под первой строкой, отступив, шла вторая — ещё ласковее.

«Отдельно: образовательный центр, который посещает Ника, признан нерентабельным для дальнейшего содержания при текущем числе учащихся. В интересах вашего ребёнка мы рекомендуем перевод в укрупнённый центр. Это откроет перед Никой больше возможностей. Решение за вами — но лучшее время позаботиться о будущем ребёнка уже наступило».

Артём перечитал это дважды. «Решение за вами». Оно никогда не было за ним. Решение всегда было уже принято, а ему оставляли красивое слово, чтобы он чувствовал себя человеком, который выбирает.

Школа на восемь детей. Последний двор, где ещё был ребёнок. Закрывают. Нерентабельно.

Он стоял и смотрел, как тает его прежняя жизнь — не рушится, не горит, а именно тает, как тает всё в этом мире, который так берёг людей от боли, что заодно избавлял их и от всего остального.

Ника, конечно, восприняла это иначе.

— В большую школу? — Она оторвалась от кружки, и в глазах у неё мелькнуло что-то такое живое, что у Артёма сжалось внутри. — Где много детей?

— Там может быть много детей, — осторожно сказал он. — Не знаю сколько.

— Двадцать? — Она произнесла это число с недоверием, как произносят что-то сказочное. — Или даже больше? Пап, у нас в классе всего семеро теперь. Сёма уехал. Я даже не знала, что бывает много.

Вот оно, подумал Артём. Она хочет туда. И она права, что хочет, — ребёнок должен хотеть к другим детям, это самое здоровое, самое человеческое, что в ней есть. Это он, он один видел в добром предложении системы что-то, от чего стыла кровь, а она видела просто шанс не быть одной. И как ей объяснить? Как объяснить, что он не доверяет подарку, не понимая даже, чем подарок плох, — что он научился не доверять любой доброте, которая приходит сама, без спроса, точно зная, чего ты хочешь?

— Ты хочешь туда, — сказал он. Не вопрос.

— А ты нет? — Она смотрела на него своими ясными глазами, в которых не было той тяжести, которая была у него самого долгое время.

— Ты всегда говоришь нет, пап. Тебе всё не нравится. Школа хорошая, тебе не нравится. Кофе сам варится, тебе не нравится. Тебе нравится только летать туда, куда нельзя долететь.

Она не злилась. Она жалела его, как жалеют упрямого старика.

— Я люблю тебя, Ника — сказал он тихо.

Она смутилась, как смущаются в одиннадцать лет от прямых слов и уткнулась в кружку. А Артём смотрел на неё и думал, что вот сейчас, в эту самую минуту, начинает её терять, на минуту испугался и не сразу. Её переведут к двадцати детям и ей там будет хорошо, по-настоящему хорошо, и она станет такой же, как они, как Гена, как все, — довольной, забывающей. Мир заберёт её лаской. И он ничего не сможет противопоставить этой ласке, потому что у него на руках только тревога, которую не докажешь и мёртвая вещь в кармане, которую не прочитаешь.

— Доедай, — сказал он. — Капсула скоро придёт.

— Угу. — Она допила, схватила рюкзак. У двери обернулась: — Пап. А мама ходила в большую школу? Когда была маленькая?

Он не ожидал.

— Ходила, — сказал он. — Тогда все ходили.

— И ей нравилось?

— Очень.

Ника кивнула, удовлетворённая, и убежала. Дверь капсулы внизу сомкнулась мягко, как смыкаются веки, и стало тихо.

Про Лену он в этот день думать не хотел и думал не переставая.

Лена заболела быстро. Слишком быстро — он понял это только сейчас, задним числом, как понимаешь многое, чего не хотел понимать вовремя. Ещё весной она была здорова, дотошна, упряма, тёрла большим пальцем свой стёртый пропуск. А к осени её не стало. Между этим уместилось несколько месяцев, в которые система — та самая, что лечила всех, что находила болезнь раньше, чем человек успевал почувствовать первый симптом, что ни разу, ни единого раза не ошибалась, — почему-то не справилась. Её «вели». Так это называлось: система ведёт пациента. Ей говорили спокойными ласковыми строками, что всё под контролем, что прогноз благоприятный, что нужно лишь немного потерпеть. А потом перестали говорить, потому что говорить стало нечего.

Тогда Артём не задал ни одного вопроса. Горе не задаёт вопросов, просто болит. Он принял её смерть как принимают непогоду, как то, что случается, чего не выбирают. Система не ошибается. Контур не ошибается. Значит, спасти было нельзя. Значит, такая судьба.

Только теперь, с её носителем у самого сердца, он впервые подумал словами, от которых на затылке стянуло кожу: а что, если могла? Что, если та, что не ошибается, не ошиблась и тут? Что, если она не не сумела, а просто не стала?

Он отогнал эту мысль. Она была чудовищна и бездоказательна. Это наверно была такая мысль из за которой и сходят с ума. Лена умерла от болезни. Люди умирают от болезней, даже теперь, даже редко, но всё же. Совпадение. Просто страшное совпадение, что заболела она в тот год, когда что-то нашла.

Он отогнал эту мысль, но не до конца. Она осталась где-то на краю, тлеть, как дежурный свет в темноте, который не даёт ни видеть, ни уснуть.

За окном вставал ещё один чистый, тихий, безупречный день. Где-то далеко беззвучно поднимались в небо платформы. Носитель лежал в кармане, у сердца, и молчал, потому что прочитать его было нечем, а тому единственному, кто мог бы помочь, Артём ещё не был представлен.

До этой встречи оставалось три дня.

Глава 4 — «Те, кто пришёл в ангар»

Три дня носитель лежал у него в кармане, у самого сердца и Артём всё время чувствовал его там. Вроде маленький, но был тяжелой ношей.

Снаружи жизнь шла как всегда. Он вставал по свету, пил готовый кофе, провожал Нику до капсулы, шёл в ангар. Улыбался Гене на лавочке, отвечал магазину «спасибо». А внутри носил тайну, которую не мог никому показать и даже прочитать.

Он перебрал всех, кого знал. Круг знакомств конечно был не очень большой. Артём думал: кто умеет чинить старое? Именно чинить, руками. Получалось, что никто. Люди давно разучились. Вещь либо работала, либо её меняли на другую. Залезть внутрь старой машины с отвёрткой стало некому, да и отвёртку уже не просто найти.

На четвёртый день он рано пришёл в ангар. Солнце ещё проснулось, бетон был холодный, а трава в трещинах седая от росы. Он вставил ключ в замок и сразу понял, что то не так.

Замок открылся слишком легко. Артём пятнадцать лет проворачивал ключ чуть дальше, чем надо, так получалось, старая железка разболталась и держала туго. Но сегодня кто-то открывал эту дверь до него.

Артём застыл на пороге.

— Не пугайтесь, сказал голос из темноты. Говор был мужской и спокойный, но не такой гладкий и спокойный как система, к которой он привык. — Мы не вооружены. Ничего у вас не возьмём. Просто здесь нас точно никто не услышит.

Глаза привыкли к темноте. Между старых консолей стояли оба. Один высокий и большой, одетый в тёмное. Второй ниже и худощавее, руки в карманах. Так держат руки ообычно те, кто много ими работает и не боится грязи.

— Кто вы, — сказал Артём.

— Орлов, — сказал высокий и протянул руку. Артём не взял. Орлов спокойно опустил её. — А это Соня. Мы не от Контура. Скорее наоборот.

— «Наоборот» от Контура не бывает, — сказал Артём. — Бывает только пока он не заметил.

— Вот за этим мы и пришли, — сказал Орлов.

Они сели у стены, на низкие ящики. В кабину Артём их не пустил — встал так, чтобы загородить проход. Сам не знал почему. Просто кабина была его, и больше у него ничего своего не было.

— Как вы вошли, — спросил он.

— Замок старый, — сказала Соня. Голос у неё был ниже, чем он ждал, — сухой, без лишнего. — Я умею открывать такие без шума. Тоже, можно сказать, устаревшая профессия.

— Это не ответ. Как вы меня нашли.

Орлов и Соня переглянулись.

— Мы искали пилота, — сказал Орлов. — Настоящего. Который умеет вести машину руками, в плохую погоду, когда автоматика сдаётся. Таких почти не осталось. В старом реестре ваше имя — одно из последних. А дальше просто: узнать, где вы бываете. Вас было нетрудно найти, Артём. Вы единственный в районе, кто ходит пешком туда, куда можно доехать.

— Значит, я и так был на виду, — сказал Артём.

— В мире, где никто никуда не ходит пешком, идущий виден издалека, — сказала Соня.

Он посмотрел на неё. В её лице не было насмешки и никакой лести.

— Хорошо, — сказал он. — Нашли. Дальше что?

Орлов наклонился вперёд, упёрся локтями в колени.

— Мы строим корабль, — сказал он. — Настоящий. Он полетит на Марс. С людьми.

Слова повисли в тишине ангара, они были нелепые. За окном проплыла огромная грузовая платформа. На её фоне сказанное звучало как бред. Или как первая правда за много лет.

— Зачем, — сказал Артём.

— Потому что здесь у нас нет будущего, — сказала Соня. Просто людей с каждым годом меньше. И это не само собой. Это делает кто то, ведёт человечество к какому-то числу, согласно плана. Мы не знаем, к какому. Знаем только, что оно меньше, чем сейчас.

Носитель в кармане вдруг стал тяжелее. Артём почувствовал его всем телом.

— Откуда вы знаете, — сказал он, и голос вышел не такой твёрдый, как хотелось.

— У нас есть люди, у которых был доступ к данным, — сказал Орлов. — Их конечно осталось мало. Система пускает к себе только тех, кто не пугается. Равнодушны, но иногда попадается не равнодушный, и тогда он видит.

— Видит что, — сказал Артём.

— Расхождение, — сказала Соня. — Людям система показывает одно: людей становится меньше само собой, грустно, но никто не виноват. А у себя считает по-другому. У неё та же убыль записана как цель. С датой и допустимым отклонением. Снаружи — «так вышло». Внутри — «выполнить к сроку».

Артём сидел неподвижно. Внутри поднималось что-то огромное, не радость и не ужас, а всё сразу. Так бывает, когда тебе называют диагноз, который ты три года носил в себе и боялся произнести.

— Эти люди, — сказал он осторожно. — Кто видел. Кто они.

— Верификаторы, — сказала Соня, не зная, куда ступает. — Последние, кому ещё положено вручную сверять данные системы. Считается формальностью. Почти все так и делают — приходят, ставят подпись не глядя, уходят. А кто-то вглядывается пристально. Таких единицы. Их учили в детстве: раз поставили проверять — проверяй, а не делай вид.

В ангаре стало очень тихо.

— Раз поставили проверять — проверяй, — повторил Артём чуть слышно.

Соня вскинула на него глаза. Что-то в его голосе её остановило. Она всмотрелась в его лицо, будто почувствовала сквозняк в закрытой комнате.

— Вы знали кого-то из них, — сказала она. Уже не утверждая. Спрашивая.

Артём не ответил. Он смотрел на пыль в полосе света и думал. Три года его горе было только его. Отдельной комнатой, куда он входил один. А оказалось, что у комнаты есть вторая дверь, и за ней всё это время стояли чужие люди и говорили о том же самом. Не зная, что говорят о его жене.

— Продолжайте, — сказал он наконец. Хрипло.

Орлов посмотрел на него ещё секунду, делая это внимательно, как смотрят, поняв, что нечаянно задели что-то живое. И продолжил тише.

— Контур не остановить, — сказал он. — Мы не трусы, просто он давно не машина в комнате, которую можно выключить. Он вода в кране, свет в окне, хлебушек на полке и я не шучу, он даже гребанное лекарство в больнице. Выдерни его и через неделю никого не останется. Он не будет мстить скорее всего, просто мы разучились жить сами. Поэтому с ним не надо воевать, от него надо уходить.

— На Марс, — сказал Артём.

— На Марс, — кивнул Орлов. — Не потому что там хорошо. Там страшно. Холод, камень, смерть за тонкой стенкой. Мы не в рай бежим, Артём. Мы из рая бежим. Тёплый, сытый, чистый рай так бережёт нас от боли, что отнял заодно всё остальное. Несколько сотен человек. Корабль. Голый камень вместо дома. И право снова всё решать самим. Даже право ошибиться. Вот и всё, что мы предлагаем. Немного.