Сломанный Демиург

Лиана остановилась.

— Я беспокоилась. Я знаю, что приходил Архивариус, я думала…

— Что он меня починил? — Элион горько усмехнулся, и от этого движения один из энергетических сгустков рядом с ним лопнул, рассыпавшись ворохом быстро гаснущих искр. — Он не починил меня, Лиана. Он просто дал мне понять, что чинить нечего.

Она нахмурилась.

— Я не понимаю.

— Конечно, ты не понимаешь, — он взмахнул рукой в нетерпеливом жесте, и все творения разом исчезли из воздуха с тихим звоном. В комнате стало неестественно тихо и пусто. — Вы все не понимаете. Вы видите болезнь там, где есть… другой порядок. Моя энергия — это не сломанный механизм с шестерёнками без смазки. Это… это пульс! Это ритм! Вы живёте в одной ноте, вечном «до», а я слышу всю симфонию!

Он подошёл к ней вплотную, вторгаясь в личное пространство. Аура вспыхивала неровными всполохами.

— Вчера я был мёртв. Не мог поднять руку от тяжести собственного «я». Мир был серым и плоским. А сегодня… сегодня я могу создать тысячу миров! Как ты можешь это понять? Как ты можешь помочь?

Лиана не отступила. Она смотрела на него прямо и твёрдо.

— Я не пытаюсь тебя починить, Элион. Я пытаюсь быть рядом.

Слова ударили больнее любого обвинения. Потому что они были правдивы до последней капли. И потому что они были абсолютно бесполезны.

— Быть рядом? — голос упал до хриплого шёпота. — И какой в этом смысл?

Он отвернулся от неё и подошёл к проекционному холсту, где всё ещё висел «уродливый» мир — застывший памятник его падению.

— Уходи, Лиана. Пожалуйста.

Демиург услышал её тихие шаги по хрустальному полу мастерской, звук открывающейся двери… и затем тишину. Настоящую тишину одиночества.

Элион остался один. Энергия всё ещё бурлила в нём, требуя выхода, воплощения. Он посмотрел на холст.

«Каким бы я создал мир… если бы принял себя таким?»

Слова эхом отозвались в сознании, обретая новый смысл.

Он поднял руки и коснулся поверхности проекции кончиками пальцев. В этот раз он не пытался бороться с хаосом внутри себя. Он не пытался загнать свой рваный ритм в рамки гармонии и красоты Города Вечного Света.

Он отпустил его на волю.

Мир на холсте начал меняться с пугающей скоростью. Пульсирующие континенты-язвы перестали быть гноящимися ранами; они затвердели под давлением времени, превращаясь в величественные горные хребты из чёрного обсидиана и красного гранита с прожилками светящегося кварца. Небо из гнойно-жёлтого стало глубоким багрово-фиолетовым куполом космического заката, на котором зажглись две тусклые луны-близнеца неправильной формы. Океаны из ядовитой жижи очистились от скверны, став густыми и тяжёлыми, как расплавленный свинец, по которому пробегали медленные волны тягучего света.

Это всё ещё был уродливый мир по меркам Города Вечного Света. В нём не было ни капли симметрии. Но теперь в его уродстве была своя дикая, первобытная красота — красота шрама после зажившей раны; красота выжженной земли, где пробиваются первые упрямые ростки жизни; красота ночного неба без единой звезды.

Элион работал лихорадочно несколько часов подряд, пока последняя капля энергии не иссякла так же внезапно, как и появилась. Он отступил от холста на шаг и рухнул в кресло у стены, чувствуя полное физическое и ментальное истощение — такое глубокое, что даже кости казались пустыми.

Перед ним висел мир хаоса и мрачной гармонии. Мир боли и силы. Мир, который мог родиться только из безумия и принятия этого безумия.

Элион смотрел на него без стыда или отвращения.

Смотрел с усталой гордостью художника-абстракциониста, который наконец-то нарисовал свой автопортрет со всеми трещинами и признал его настоящим шедевром.

«Я не болен»,— подумал он, закрывая глаза и проваливаясь в глубокий сон без сновидений, — «Я просто другой».

И эта мысль стала первым шагом к тому, чтобы перестать быть сломанным осколком идеала и стать целым по-новому — целым в своей неправильности.

Глава 4

Зал Коллегии был святилищем порядка, храмом незыблемой гармонии. Его стены, сложенные из блоков застывшего лунного света, излучали мягкое, ровное сияние, которое не давало теней, стирая любые намеки на несовершенство. В центре зала парила главная демонстрационная сфера — идеальная гладь из полированного кристалла, ожидающая прикосновения творца. Сегодня здесь проходила очередная выставка «Перспективных концепций», где молодые и опытные Демиурги делились своими наработками. Обычно это становилось рутинным, почти торжественным мероприятием, полным сдержанных аплодисментов и вежливых дискуссий о нюансах топологии или эстетике гравитационных колодцев.

Стоило распорядителю объявить имя Элиона, по рядам собравшихся пробежал едва уловимый шепоток. Его имя всё ещё ассоциировалось с оглушительным провалом на Турнире и последовавшим за ним странным затворническим поведением. Но сегодня он был здесь.

Демиург вышел к сфере. Двигался уверенно, спина была прямой, а в глазах, обычно тусклых и воспалённых, горел ровный, хоть и немного лихорадочный огонь. Он не выглядел сломленным.

Элион поднял руки, и его аура вспыхнула. Она пульсировала, как живое, больное сердце: то разгораясь до ослепительной белизны, то затухая до глубокого индиго. Это было… тревожно. Неправильно с точки зрения законов их бытия. Но завораживающе.

Он начал творить.

В отличие от других Демиургов, которые начинали с каркаса физических законов — гравитации, констант света, структуры атомов — Элион начал с эмоции. Он вплёл в основу чувство затяжной меланхолии и горькой ностальгии по тому, чего никогда не было. Сфера под его руками задрожала, и в ней родился мир.

Первое, что бросалось в глаза — небо. Это была сложная, почти болезненная палитра багровых, фиолетовых и свинцово-серых тонов, по которым плыли два спутника. Один — раскалённый, как угли в догорающем костре, исторгавший волны жара. Второй — холодный и мёртвый, как кусок космического льда. Их свет смешивался в атмосфере, создавая вечные сумерки цвета запекшейся крови.

Континенты этого мира были не плавными и округлыми, как подобает творениям гармонии. Они походили на осколки разбитого чёрного зеркала, с острыми, рваными краями, которые, казалось, могли порезать сам взгляд смотрящего. Горы вздымались хаотичными нагромождениями, словно застывшими в момент титанического взрыва.

— Это… поразительно по своей дерзости, — раздался голос из зала. В нём звучало больше осуждения, чем восхищения. — Но где же баланс? Где эстетическая завершённость? Это же визуальный диссонанс!

Элион не ответил, полностью поглощённый процессом. Он создал океан — не из воды, а из густой, тяжёлой субстанции, похожей на ртуть. По её поверхности медленно перекатывались тяжёлые, ленивые волны цвета полированной стали.

— Смотрите! — воскликнул кто-то другой с верхних ярусов зала, указывая на побережье одного из континентов.

Там, где суша встречалась с ртутным океаном, не было плавного перехода пляжа или пологого шельфа. Береговая линия изломана до предела, усеяна острыми скалами и глубокими фьордами, уходящими вглубь континента. Но в этой хаотичной линии присутствовала своя логика — она напоминала сложный, витиеватый узор или… глубокий шрам на теле живого существа.

— Это мир крайностей, — тихо произнёс Архивариус, сидевший в первом ряду. Скрипучий голос услышали все благодаря идеальной акустике зала. — В нём нет покоя.

— В нём есть жизнь! — возразил Элион, не оборачиваясь. Голос звенел от выплеска энергии и звенящей ярости. — Вы создаёте музеи. Идеальные, стерильные макеты реальности. А я создаю историю. Этот мир будет воевать сам с собой. Горы будут рушиться под собственным весом. Океаны будут кипеть от внутреннего жара. И из этого хаоса родится что-то новое… Что-то живое.

Демиурги молчали. Это было возмутительно, грубо нарушало все каноны… и было гениально.

Элион завершил демонстрацию последним штрихом: создал в этом мире первую искру примитивной жизни — не гармоничных существ из света и эфира, а уродливых, но невероятно цепких тварей из кремния и кристаллов, способных выживать в условиях вечной борьбы стихий.

Он опустил руки. Пульсация ауры замедлилась и выровнялась до обычного состояния. Он чувствовал себя опустошённым

В зале повисла долгая пауза.

— Это… нарушает все каноны стабильности и безопасности мироздания, — наконец произнёс кто-то.

— Такая тектоника приведёт к коллапсу системы через пару эонов. Но это… уникально по своей энергетике, — добавил ещё кто-то с задних рядов с трепетом в голосе.

— Это опасно для самого творца! — отрезал один из старейшин Коллегии.

Великий Магистр поднялся со своего места в центральной ложе. Старик даже по меркам Демиургов. Он долго смотрел на уродливый, но завораживающий мир в сфере, поворачивая её легким движением руки.

— Мы видим здесь новую форму экспрессии, — наконец изрёк он своим глубоким голосом. — Она… тревожит нас. Выбивается из привычной нам концепции Гармонии так же сильно, как диссонанс выбивается из мажорного аккорда. Но мы не можем отрицать наличие в ней мощи и… собственной внутренней логики.

По залу пронёсся согласный гул. Решение было принято: это признли искусством.

Демонстрация окончена.

Элион шёл сквозь толпу к выходу. К нему подходили другие Демиурги — те самые, что раньше сторонились его как прокаженного. Они теперь поздравляли его со «смелым экспериментом», задавали вопросы о технике создания тектонической нестабильности и плотности атмосферы. Он отвечал вежливо, но отстранённо, словно разум всё ещё находился там, внутри созданного им мира.

Он искал глазами своих друзей.

Лиана стояла у дальней стены зала у колонны, скрестив руки на груди. Её лицо было бледным как мел. Каэл переминался с ноги на ногу рядом с ней; аура светилась неровно и прерывисто — он был взволнован до предела. Демиурги перешептывались, поглядывая по сторонам.

Едва Элион подошёл к ним сквозь толпу почитателей его нового таланта, они оба замолчали.

— Ну? — спросил Ткач первым, пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе после колоссального выплеска энергии. Тело била мелкая дрожь от истощения. — Что скажете? Теперь вы тоже думаете, что это просто «характер»? Просто «новый творческий метод»?

Каэл открыл рот, чтобы сказать что-то ободряющее, но Лиана его опередила:

— Это было… невероятно, Элион.

— Но? — он прищурился, взгляд стал колючим.

— Но на это было страшно смотреть вживую, — тихо закончила она. Подошла к нему вплотную и понизила голос до едва слышного шёпота: — Этот мир… он страдает в реальном времени. В нём нет покоя ни на секунду. Он корчится от боли.

— Он живёт, — возразил Элион с внезапным жаром.

— Умирает, — парировала Лиана так же горячо. Она положила руку ему на плечо. Прикосновение было лёгким, но полным тревоги: — Я видела твою ауру во время творения, Элион. Чувствовала её через весь зал. Ты вкладывал в этот мир не просто идею или концепцию. Ты вкладывал в него свою боль. Свою собственную агонию.

Элион отшатнулся так резко, словно она ударила его током.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — Лиана не отступала ни на шаг. — Ты нашёл способ творить через свою… болезнь. Ты превратил её в искусство. Это гениально. Но это тебя убивает! Ты сгораешь изнутри каждый раз!

Каэл наконец вмешался в разговор:

— Она права, друг мой… Я никогда не видел такого накала при создании мира за всю свою жизнь. Ты выглядишь так, будто пробежал марафон через звезду и получил ожог от её короны одновременно.

Элион посмотрел на них обоих: на Лиану с искренним страхом в глазах за него и на Каэла с беспомощным беспокойством во взгляде. Они снова пытались его «починить». Они снова видели в нём сломанную вещь, которую нужно исправить.

— Я не болен, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Я просто другой. Вы все хотите меня запихнуть обратно в коробку с надписью «Идеальный Демиург».

Он развернулся на каблуках и быстрым шагом пошёл к выходу из Коллегии Гармонии, расталкивая других гостей выставки плечом.

Лиана и Каэл остались стоять одни посреди расходящейся толпы и смотрели ему вслед. Они хотели уйти, догнать Элиона, но голоса, пробивающиеся сквозь общий шум, остановили их.

— Это было возмутительно, — шипел один из старейшин, седовласый Демиург с аурой цвета холодной стали. — Где гарантии, что его «искусство» не выйдет из-под контроля?

— В том и опасность, — ответил ему собеседник, понизив голос. — Такие миры нельзя контролировать, они живут по своим законам. А если он научится создавать их массово…

— Массово? — старейшина усмехнулся. — Ты думаешь, Совет позволит? Это же прямой вызов Гармонии. Не сегодня, так завтра они потребуют его изолировать. Или нейтрализовать.

Слово «нейтрализовать» ударило Каэла, как пощёчина. Он замер, вслушиваясь.

— Говорят, Ират уже взял образцы его ауры, — добавил третий голос. — Официально — для изучения. Но я слышал, что он ищет способ… стабилизировать её.

— Стабилизировать или подавить? — скептически уточнил старейшина. — Великий Магистр сегодня признал его искусство. Но он не сказал, что согласен с его существованием.

Разговор стих. Демиурги разошлись, оставив друзей стоять посреди пустеющего зала.

— Они говорят о нём как об угрозе, — тихо сказала Лиана. — Как об оружии, которое нужно уничтожить.

— Ират… — Каэл покачал головой. — Он же хотел помочь! Неужели он…

— Возможно, он искренне хочет понять, — перебила Лиана. — Но понимание в нашем мире всегда означает контроль.

Каэл провёл рукой по лицу. Жест был усталым, почти человеческим.

— Что мы можем сделать? Мы — никто. Не старейшины, не члены Совета.

Лиана посмотрела на него. В глазах горел холодный, решительный огонь.

— Мы можем быть рядом и следить. Можем предупредить его, если что-то пойдёт не так. И если Совет решит его убрать… мы не позволим.

Каэл смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Ты понимаешь, что это означает? Мы пойдём против Совета. Против Гармонии. Мы…

— Я знаю, — тихо сказала Лиана. — Но я не могу его бросить. Ты можешь?

В пустом Зале Коллегии эхо их дыхания звучало слишком громко. Наконец он покачал головой:

— Нет. Не могу.

Лиана кивнула, словно ожидала этого ответа.

— Тогда мы выбираем его. И будем готовы к последствиям.

Они вышли из зала — два идеальных Демиурга, которые только что приняли решение, не вписывающееся ни в одну доктрину Совершенства.

***

Элион не пошёл домой. После демонстрации, после встревоженных, полных жалости взглядов Лианы и Каэла, ему нужен был воздух. Не стерильный у жилых башен, а настоящий, холодный и разреженный воздух верхних ярусов Города, где парили лишь самые древние и безмолвные обсерватории. Ему нужно было пространство, чтобы собственная, нестабильная аура не касалась никого другого.

Он нашёл пристанище на смотровой площадке Обсерватории Тысячелетий — круглой платформе из тёмного базальта, зависшей над самым краем Бездны. Отсюда Город Вечного Света казался россыпью драгоценных камней на чёрном бархате космоса. Звёзды были так близко, что, казалось, можно коснуться их рукой, просто протянув ладонь в пустоту.

Демиург стоял, вцепившись в перила. Он не услышал шагов за спиной. Ветер, завывавший в пустоте, заглушал все звуки.

— Интересный выбор места для размышлений, — раздался скрипучий, лишенный возраста голос Архивариуса. — Здесь особенно остро ощущается масштаб бытия. И наша… незначительность перед лицом вечности.

Рядом с Архивариусом стоял Ират. Лектор выглядел так же, как и на своей лекции: мантия была безупречна, а аура светилась ровным, спокойным светом математической константы. Но в глазах читалось не привычное высокомерие знатока, а глубокое, почти болезненное интеллектуальное любопытство.

— Я не звал гостей, — сухо сказал Элион, не оборачиваясь. Он не хотел видеть их лица. Не хотел видеть там ни восхищения его «смелостью», ни жалости к его состоянию.

— А мы и не гости, — спокойно ответил Архивариус, подходя ближе и тяжело опираясь на перила рядом с ним. — Мы — заинтересованные стороны. Твоя демонстрация всколыхнула воды в нашем тихом пруду. А Ират всегда был тем, кто первым замечает рябь на поверхности.

Лектор кивнул, его взгляд был устремлён на Город внизу. Он смотрел на него, как на сложную математическую модель.

— Это было возмутительно. И гениально. Твои миры лишены гармонии в классическом понимании. Они построены на конфликте. На контролируемом распаде.

— Они живые, — отрезал Элион. Слово прозвучало как удар хлыста.

— Нестабильные, — мягко поправил Архивариус. В голосе не было осуждения. — Но в этой нестабильности есть своя правда. Ты показал нам не то, каким мир долженбыть согласно канонам Гармонии. Ты показал нам, каким он можетбыть в своей дикой, первобытной форме.

Элион наконец повернулся к ним. Он развернулся всем телом, и свет звёзд упал на его лицо, подчеркнув бледность и глубокие тени под глазами.

— Я показал им свою болезнь, а они назвали это «смелым экспериментом». Но вы оба знаете правду. Я сломан. Мои миры — это просто уродливое отражение хаоса в моей голове.

Ират нахмурился и сделал решительный шаг вперёд. Черты лица исказила гримаса глубокой интеллектуальной работы.

— Сломан? Ты мыслишь категориями механики. Демиург — не механизм с шестерёнками и пружинами. Мы — это чистая воля и энергия. Твоя энергия… она не сломана. Она просто имеет иную частоту колебаний.

— Иную частоту? — Элион горько усмехнулся. В смехе не было веселья, только горечь и усталость. — Это красивое название для безумия. Вчера я не мог вспомнить формулу гравитации. Сегодня я создаю вселенные из боли и ярости. А завтра я снова буду лежать в своей башне и смотреть в стену, не в силах пошевелиться.

Архивариус медленно кивнул, словно каждое слово Элиона подтверждало какую-то его древнюю догадку.

— Да. Это называется цикличность. В природе нет ничего постоянного и ровного. День сменяет ночь. Приливы сменяют отливы. Рождение сменяет смерть. Твои циклы просто… более выражены. Более контрастны.

— Вы оправдываете дисфункцию природными процессами? — в голосе Элиона прозвучал вызов, но слабый, надломленный.

Ират поднял руку в останавливающем жесте.

— Послушай меня, Элион. Я — теоретик стабильности. Моя жизнь посвящена поиску идеального баланса во всём: в уравнениях, в строении миров, в самой структуре бытия. Но даже я вижу: абсолютная стабильность ведёт к стагнации. К смерти. Чтобы система развивалась, ей нужен импульс извне или внутренний конфликт.

Он указал рукой на Город внизу.

— Наш Город идеален. Он стабилен до последней песчинки в его кристаллической решётке. Но он… статичен. Мы создаём прекрасные миры, но они похожи друг на друга. В них нет шрамов от древних войн континентов. Нет истории борьбы за выживание.

Элион молчал, слушая их слова с жадностью умирающего от жажды.

— Твои миры, — продолжил Ират уже тише, в голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на трепет, — Они пугают нас именно потому, что другие. Они показывают нам то, чего мы лишены в своём вечном покое. Динамику через боль. Эволюцию через распад.

Архивариус добавил, глядя в Бездну:

— Помнишь чашу из Кхарна? Её ценность не в изначальной форме кубка для вина. Её ценность появилась после битвы — в шрамах от клинка и погнутом краю от стрелы. Ты создаёшь миры-шрамы, Элион. Они некрасивы в привычном смысле слова, но они говорят о выживании громче любого гимна о гармонии.

Элион долго смотрел на двух самых консервативных Демиургов Города Вечного Света. Он ожидал осуждения или снисходительной жалости к «заболевшему» коллеге, но видел лишь глубокую задумчивость и… уважение? Уважение к силе, которую они не могли или не хотели применять сами?

— Вы говорите так, будто это дар, — прошептал едва слышно.

Ират покачал головой:

— Это не дар и не проклятие в чистом виде. Это твоя природа. Твоя истина. Проблема не в тебе, Элион Ткач Снов. Проблема в том, что ты пытаешься втиснуть свою истину в рамки представлений о всеобщем совершенстве.

Демиург отвернулся от них и снова посмотрел на звёзды и далёкий Город внизу. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым после демонстрации, выжженным изнутри дотла, но впервые за долгое время слова других существ не вызывали в нём желания защищаться или нападать.

— Мои друзья боятся за меня, — тихо сказал он в пустоту перед собой.

— Они боятся того, чего не понимают, — ответил Архивариус с мудрой грустью в голосе. — Они видят твою боль и хотят её убрать или вылечить, потому что для них боль — ошибка системы, которую нужно исправить. Но ты доказал сегодня: иногда именно из ошибки рождается самое прекрасное… или самое ужасное.

Наступила тишина — глубокая, звенящая тишина края Бездны, нарушаемая лишь далёким гулом работающего Города где-то далеко внизу.

Элион медленно поднял руку и создал в воздухе маленькую голографическую модель своего последнего мира — крошечный шар с рваными континентами-осколками и багровым небом с двумя лунами-близнецами неправильной формы.

Он смотрел на него без стыда за уродство и без гордыни за гениальность. Просто как на факт своего существования. Как на автопортрет.

Ткач Снов всё ещё был другим для этого мира идеальных существ. Он всё ещё был сломлен по их меркам. Но теперь он начинал понимать: возможно, его трещины пропускали не только тьму отчаяния из бездны разума… но и свет совершенно иного спектра — свет правды о том, что значит быть живым по-настоящему.

Глава 5

Разговор с Архивариусом и Иратом не принёс облегчения в привычном понимании этого слова. Он не исцелил его, не убрал боль и не выровнял рваный ритм ауры. Но он сместил точку обзора. Они не дали ему лекарство, но вручили карту местности, по которой он блуждал вслепую, спотыкаясь о собственные страхи и называя их проклятием. Демиург больше не считал свою суть грязью, которую нужно отскрести с идеальной поверхности. Он начал видеть в ней пигмент — странный, тёмный, токсичный, но способный нарисовать картину, недоступную другим, использующим лишь белую и чёрную краски.

Но карта — это не лекарство. Боль осталась.

Элион вернулся в башню. Мастерская встретила привычным полумраком и тишиной, которая теперь казалась не уютным коконом для творчества, а глухой, давящей крышкой саркофага. Проекционный холст всё ещё хранил изображение его последнего мира — мира вечных сумерек и тектонического гнева. Он смотрел на него долго, изучая каждый шрам на теле планеты, каждую рваную линию побережья и каждый вулкан, извергающий не лаву, а саму суть распада.

«Ты создаёшь миры-шрамы», — сказал Архивариус.

Это было правдой. Но у правды была цена. Элион чувствовал её каждой клеткой своего сломанного тела. Демонстрация выпила его до дна. Тот невероятный подъём, позволивший выплеснуть на холст всю первобытную мощь, схлынул, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Но это не простое истощение от усилия. Это его личный, неумолимый внутренний закат. Его цикл перешёл в фазу спада.

Ткач подошёл к рабочему столу и попытался создать стакан воды. Простейшая манипуляция. Базовый навык для любого ребёнка в Городе. Он сосредоточился, потянулся к источнику энергии… и ничего. Перед ним лишь слабо мигнула искра и погасла, оставив после себя запах озона и горечи.

Элион сжал кулаки. Глухая ярость поднялась из глубины души.

— Нет, — прошептал он. — Только не сейчас.

Попробовал снова. И снова. С тем же результатом. Бытовая магия, основа жизни, была ему недоступна. Он чувствовал себя калекой в мире атлетов. Всемогущий творец, который не может наколдовать себе воды, чтобы утолить жажду.

Он отшатнулся от стола и прошёлся по мастерской, как зверь в клетке. Взгляд упал на собственное отражение в полированной поверхности отключённого проектора. На него смотрел Демиург с идеальными, классическими чертами лица и глазами, в которых плескалась глубокая, космическая пустота.

«Это цена»,— подумал он с холодной ясностью, — «Чтобы создать что-то настоящее, нужно отдать что-то взамен».

Но что именно он отдаёт? И стоит ли оно того? Стоит ли мимолётный миг гениальности дней абсолютной беспомощности?

Внезапно внимание привлекло тихое, басовитое гудение. На рабочем терминале мигал сигнал входящего сообщения. Не мягкий пульс личного письма от друга и не безликое системное уведомление, а официальный запрос на защищённый канал связи от Совета Коллегии.

Элион замер. После демонстрации он ожидал чего угодно: холодного осуждения за нарушение протоколов, полного игнорирования или ядовитых шепотков за спиной. Но официального запроса? Дрожащей рукой он активировал канал.

В воздухе соткалась голограмма. Это был не Ират и даже не Великий Магистр. Хранитель Архива Стабильности — существо настолько древнее, отстранённое и бесстрастное, что Элион видел его лишь однажды, в далёком детстве, когда его приводили на экскурсию.