Сломанный Демиург

Внезапно на него накатила волна энергии. Это было знакомое чувство — начало подъёма. Разум заработал с лихорадочной скоростью, которая граничила с болью. Идеи, одна безумнее другой, начали роиться в голове бешеным роем.

«Я создам мир! — пронеслось в сознании. — Не такой, как у них! Не идеальный! Я создам мир хаоса! Мир, где красота рождается из распада! Где горы — это застывшие крики! Где океаны — это слёзы давно умерших звёзд!»

Ткач бросился к проекционному холсту с одержимостью безумца и материализовал новую призму прямо на ходу. Руки запорхали в воздухе над сферой, сплетая нити реальности с яростью и отчаянием пьяного художника. Он работал часами, потеряв всякое ощущение времени, не чувствуя ни голода, ни усталости — лишь лихорадочный жар творения. Аура вспыхнула ослепительно-ярким светом, но этот свет был неровным и дёрганым, словно мигающая неисправная лампа.

И он создал его.

Мир родился за одну ночь — уродливый и завораживающий одновременно в своём кошмарном великолепии. Планета была похожа на больной, гниющий орган. Её континенты пульсировали медленными конвульсиями, словно живые раны на теле космоса. Небо было багрово-чёрным, цвета запекшейся крови, и по нему плыли не облака из пара, а тяжёлые тучи из пепла и праха погибших цивилизаций. Из недр планеты вырывались гейзеры раскалённой лавы, формируя причудливые, гротескные скульптуры из застывшего камня и огня.

Элион отшатнулся от холста, тяжело дыша. На лбу выступила испарина — ещё один чуждый, физиологический симптом его распада.

Он смотрел на своё творение и чувствовал лишь опустошение и тошноту. Это не было искусством в том смысле, который вкладывали в это слово другие Демиурги. Это был выплеск его собственной болезни на холст вселенной. Крик боли и ненависти к самому себе, облечённый в форму мира.

А потом энергия иссякла так же внезапно и бесповоротно, как и появилась.

На Элиона навалилась свинцовая усталость. Каждая клетка тела ныла от изнеможения так сильно, будто он таскал тяжести целую вечность. Мысли снова стали вязкими и медленными, как остывающая смола.

Мир на холсте теперь вызывал лишь отвращение и первобытный страх.

«Это я? — подумал он с ужасом, глядя на пульсирующие континенты-язвы и небо цвета кровоподтёка. — Это то, что у меня внутри?»

Взгляд упал на коммуникатор на запястье. Там мигал сигнал входящего сообщения от Лианы: «Как ты? Я волнуюсь».

Демиург долго смотрел на эти два простых слова. Он знал правильный ответ: «Спасибо за заботу». Или: «Я справлюсь». Но пальцы сами набрали другое: «Оставь меня в покое».

Он нажал «отправить» ещё до того, как успел осознать, что делает или пожалеть об этом. Сообщение ушло в пустоту Города Вечного Света.

Элион закрыл лицо руками и снова сполз на пол из полированного кристалла, привалившись спиной к холодному основанию проекционного стола. Он сидел в темноте своего жилища-склепа, окружённый осколками неудавшихся творений и собственным уродливым миром на холсте.

Он благодарен Лиане головой. Но душа корчилась от тошноты при одной мысли о том, что кто-то увидит эту гниль внутри него.

Глава 3

Зал Лектория был воплощением гармонии, застывшей во времени и пространстве. Его купол, сотканный из переплетённых нитей застывшего света, парил над амфитеатром, создавая безошибочную иллюзию открытого космоса. Сегодня здесь читали лекцию о «Динамической стабильности в многомерных континуумах» — тема, которая ещё год назад заставила бы сердце Элиона биться чаще, а разум — работать с точностью атомного хронометра. Сейчас же, сидя в дальнем ряду и спрятавшись в глубокой тени высокой спинки кресла, он чувствовал лишь глухое раздражение.

Внизу, на кафедре из полированного малахита, который казался живым и дышал в такт словам оратора, стоял Демиург по имени Ират. Воплощение лектора-идеала: голос лился плавно и размеренно, как река из жидкого серебра; жесты точны и элегантны; а сложные математические формулы, которые он выводил прямо в воздухе светящейся рукой, складывались в безупречные, фрактальные узоры. Слушатели внимали ему в полной, звенящей тишине. Их лица были одухотворены и сосредоточены, словно они наблюдали не за научным докладом, а за созданием новой вселенной. Для них это не просто получение информации. Это эстетическое наслаждение высочайшего порядка, акт созерцания чистого разума.

Элион же не мог уловить и половины. Слова Ирата сливались в монотонный гул. Он пытался сосредоточиться на формуле квантовой гравитации, которая висела в воздухе, но взгляд постоянно соскальзывал вниз. Внимание цеплялось за крошечную, почти невидимую трещинку в полу у подножия кафедры. Маленький, ничтожный дефект в их совершенном мире. Этот изъян притягивал внимание как магнит, как единственная реальная вещь в океане абстракции.

«Сосредоточься», — приказал он себе, сжимая подлокотники кресла и пытаясь вслушаться.

— …и таким образом, мы видим, что введение переменной «Кси» позволяет стабилизировать сингулярность без потери эстетической целостности структуры, — вещал Ират с безупречной уверенностью.

В голове у Элиона вместо стройной логики возникла отвратительная картина: сингулярность представилась ему чёрным, гниющим зубом в идеальной улыбке вселенной. Его затошнило от этого контраста.

Неожиданно Ткач почувствовал на себе чьё-то внимание. Осторожно повернув голову чуть влево, он увидел в соседнем ряду Лиану, которая не смотрела на лектора. Она смотрела на него.

Элион резко отвернулся. Этот взгляд казался невыносимым. В нём не было осуждения, но была жалость и это навязчивое желание помочь. «Починить». Словно он был сломанным големом из древних легенд, которого нужно смазать маслом и настроить шестерёнки.

Демиург снова попытался слушать лекцию, но теперь к апатии добавилась глухая, иррациональная злость. На Ирата — за его идеальность и незыблемую уверенность. На Лиану — за её беспокойство, которое лишь подчёркивало его ущербность. На себя — за неспособность просто быть нормальным.

— …что подводит нас к выводу о незыблемости творческого акта как основы бытия… — голос лектора звучал будто издевательство.

«Незыблемость», — мысленно передразнил Элион с горечью. Какая чудовищная ложь. Его собственный творческий акт был самым зыбким и хрупким явлением во вселенной. Он был похож на попытку построить замок из песка во время шторма.

Не в силах больше выносить это — гулкий голос Ирата, сочувствующий взгляд Лианы, собственную тошноту — он резко встал. Кресло за спиной тихо скрипнуло — ещё один дефект в симфонии идеальной тишины. Несколько голов повернулись в его сторону. На лицах Демиургов отразилось лёгкое недоумение и шок. Уходить с лекции до её завершения… странно. Это было всё равно что уйти с концерта на середине ноты.

Элион не стал ничего объяснять или извиняться взглядом, просто пошёл к выходу по центральному проходу, стараясь держать спину прямо и не шататься походкой смертельно уставшего существа. Он физически ощущал их взгляды на своей спине.

В коридоре его догнал Каэл. Друг выглядел растерянным.

— Элион? Ты куда? Это же Ират! Он редко выступает с новыми теориями. Ты же всегда говорил…

Ткач остановился так резко, что Каэл едва не врезался в него.

— Мне неинтересно.

— Неинтересно? — голос полон искреннего непонимания. — Это же основа основ! Ты всегда любил такие вещи!

«Я любил», — подумал Элион с пронзительной тоской. В прошедшем времени.

— Я устал, Каэл.

— Так отдохни. Мы можем пойти в Сад Тишины или…

— Я не об этом. — Демиург резко развернулся к другу, глаза нездорово блестели. — Я устал постоянно. Устал от того, что разум похож на дырявое решето. От того, что я не могу. Не могу! Слышишь?

Он ударил кулаком по стене коридора с такой силой, что по гладкой поверхности пошла едва заметная вибрация.

Каэл смотрел на него широко раскрытыми глазами. Во взгляде смешались шок от этой вспышки неконтролируемой ярости и глубокая жалость.

— Может тебе стоит обратиться к Архивариусу? Или… я не знаю… может, тебе просто нужно сменить сферу деятельности? Попробуй что-то новое! Может…

— Починить меня? — прошипел Элион, делая ещё один шаг к другу. Аура вспыхнула ослепительно-ярким, но неровным и дёрганым светом, похожим на короткое замыкание. — Ты хочешь меня починить? Я не сломанный инструмент! Я… я болен!

Слово «болен» прозвучало как признание в самом страшном преступлении против природы Демиурга.

Каэл отшатнулся от него так, будто услышал богохульство.

— Но мы не болеем…

— Вот именно! — Элион горько рассмеялся. — Мы не болеем. Мы идеальны. А я ошибка! Бракованная деталь! Вирус в системе!

Он оттолкнул Каэла с дороги — не грубо, но с такой решимостью, что друг был вынужден отступить — и бросился прочь по коридору, прочь от света хрустальных ламп, от идеальных лиц и от сочувствующих взглядов тех немногих, кто ещё пытался быть рядом.

Ткач Снов бежал к своей башне, к своей темноте и тишине. Там он мог быть просто сломанным. Там ему не нужно было притворяться.

***

Город Вечного Света готовился к закату, и его кристаллические шпили отбрасывали на нижние ярусы длинные, идеально ровные тени. В лаборатории Ирата на вершине башни было непривычно тихо. Голографические проекции погашены, а единственный источник света исходил от мерцающей энергетической матрицы, парящей над рабочим столом.

Учёный не работал. Он сосредоточенно думал о чём-то, чего сам не мог объяснить или оправдать. Когда дверь бесшумно открылась, впуская Архивариуса, он даже не обернулся.

— Ты видел его ауру, — голос Ирата звучал глухо, в нём смешались научный азарт и глубокая тревога.

Архивариус молча подошёл и встал рядом. Его собственная аура была ровной и спокойной, но в глазах читалась тяжесть.

— Видел, — наконец ответил он. — Это… невыносимо. Словно смотреть на звезду, которая коллапсирует и рождается заново каждую секунду.

Ират резко развернулся. Глаза лихорадочно блестели.

— Именно! Коллапс! Рождение! Вот точные термины! Но наши модели… они бессильны. Мы измеряем энергию потоками, стабильными величинами. А его сила… она не течёт. Она выбирает.

Он подошел к голограмме, которая всё ещё висела в воздухе — модель стандартного энергетического поля Демиурга. Безупречная сфера, выверенная до последнего атома.

— Смотри, — Ират ткнул пальцем в центр. — Здесь ядро. Источник. Оно стабильно. Предсказуемо. Так у всех нас. У Каэла — структурное, у Лианы — витальное, у тебя — темпоральное. А теперь смотри на то, что показал мне мой сканер сегодня.

Он провел сложную манипуляцию рукой, и ровная сфера исказилась. Поверхность пошла волнами, грани изогнулись под невозможными углами, а внутри образовался хаотичный вихрь энергии, который постоянно менял форму и плотность.

— Это не просто диссонанс, — прошептал ученый, завороженно глядя на модель. — Диссонанс — это сбой ритма, ошибка в симфонии. А это… это сама способность менять партитуру прямо во время исполнения. Его энергия обладает свободой воли, Архивариус. Понимаешь? Не мы управляем ею силой мысли, а она… следует какому-то своему внутреннему закону выбора.

Старый Демиург долго смотрел на искаженную модель. Затем перевел тяжелый взгляд на Ирата.

— Что ты хочешь сказать?

— Я пытаюсь его измерить. Пытаюсь записать, но мои приборы сходят с ума. Они показывают то абсолютный ноль энергии, то значения, которые должны означать схлопывание вселенной. Он нарушает законы физики одним своим существованием… Мы пытаемся измерить океан литрами. Наша система координат здесь бесполезна. Он — новая константа. Или, скорее… первая настоящая переменная.

Ученый быстро начертил в воздухе формулу.

— Если наша гармония — это уравнение с заранее известным ответом, то Элион — это введение в него неизвестной величины 'X'. И самое невероятное не то, что уравнение ломается. Самое невероятное — оно начинает выдавать бесконечное множество новых, правильных ответов.

Архивариус медленно опустился в кресло. Озарение накрыло холодной волной.

— Потенциал, — выдохнул он. — Вот почему Совет так им интересуется. Не потому, что он нарушает порядок. А потому, что он доказывает: порядок — не единственно возможный путь. Он открывает дорогу всему остальному.

— Всему, — эхом отозвался Ират.

Они замолчали. Оба понимали, что этот разговор — предательство всего, чему их учили. Они только что признали, что величайшая угроза для Города — не изгнанник в башне, а сама доктрина Совершенства, неспособная вместить в себя идею выбора.

— Мы должны помочь ему контролировать это, — твердо сказал Архивариус, нарушая тишину. — Помочь ему выжить. Потому что, если он погибнет или, еще хуже, гармонизуется… вместе с ним исчезнет нечто большее, чем один Демиург. Умрет сама возможность будущего.

Ират кивнул, выключая голограмму. В темноте лаборатории два разума, старый и пытливый, объединились в одном решении, которое навсегда изменит их судьбу.

***

Башня стала его панцирем, его коконом. Элион почти не выходил из неё, проводя дни в густом, вязком полумраке, где единственным источником света был тусклый, безжизненный отблеск проекционного холста. На нём больше не рождались вселенные — он просто висел в воздухе, как мёртвый, серый глаз. Элион сидел в своём кресле, похожий на статую, и смотрел в пустоту, позволяя мыслям течь своим чередом — если это можно было назвать мыслями. Это странное, тягучее состояние, похожее на анабиоз или медленное утопание в зыбучих песках. В нём не было ни острой боли, ни привычной радости — только глухая, серая тишина, которая обволакивала сознание и гасила все эмоции.

В один из таких дней, когда апатия была настолько глубокой и всепоглощающей, что даже привычная ненависть к себе требовала слишком много сил и энергии, он решил выйти. Не на улицы Города — о нет, это было бы невыносимо. Слишком много безупречных и счастливых лиц, сияющих аур, излучающих уверенность и гармонию. Он вышел на внешнюю террасу своей башни — узкий каменный балкон, опоясывающий вершину и нависающий над Бездной. Здесь воздух был холодным и пах озоном и далёкими звёздами. Отсюда Город Вечного Света казался не реальным местом обитания живых существ, а лишь искусно выполненной диорамой, а звёзды за его пределами — просто блёстками, небрежно рассыпанными по тёмному бархату космоса.

Он облокотился на перила и посмотрел вниз. Далеко парили другие башни, соединённые радужными мостами; плыли сады с поющими кристаллами. Взгляд бездумно скользил по поверхностям, пока не зацепился за что-то… неправильное.

На одной из нижних террас соседней башни, в белом мраморном полу была трещина. Она змеилась от края к центру причудливым, ломаным узором, безжалостно нарушая безупречную геометрию камня. Та самая неправильность, тот самый изъян в ткани реальности. И внезапно Элион вспомнил.

Вспомнил лекцию Ирата. Гулкий, уверенный голос, вещающий о незыблемости законов бытия. Вспомнил, как его собственный взгляд, словно заколдованный или проклятый, прилип к такой же крошечной трещинке у подножия кафедры. Тогда это вызвало у него лишь тошноту и глухое раздражение. Но сейчас… сейчас он смотрел на неё иначе.

Трещина не разрушала террасу. Она не делала её бесполезной или опасной. Напротив, она придавала ей… характер. Без этой трещины мрамор был бы просто безликой плитой. Холодной, стерильной и мёртвой. А с ней он становился живым.

Элион замер. Эта мысль была странной, почти кощунственной для того, кто вырос в мире абсолютного совершенства.

«А что, если идеально — это не всегда то, что нужно? Что если идеал — это просто… пустота?»

Внезапно за его спиной раздался голос — тихий, скрипучий, похожий на шелест старых пергаментных страниц или сухой листвы под ногами.

— Ты смотришь на шрамы камня.

Элион вздрогнул всем телом и резко обернулся. В арочном проёме, ведущем обратно в сумрак башни, стоял Архивариус. Древний Демиург выглядел так же, как и всегда: его высокая фигура окутана складками тёмной мантии, а лицо напоминало треснувший фарфор.

— Архивариус? — Элион не помнил, чтобы приглашал его или открывал доступ в башню. — Как вы…?

— Я прихожу туда, где есть история, — спокойно ответил старик. Его глаза, древние и мудрые до невыносимости, смотрели не на Город внизу и не на звёзды над ним. Он смотрел прямо на Элиона. — А в твоей башне её сейчас больше, чем где-либо ещё.

Демиург хотел возразить, сказать что-то резкое о том, что он не хочет никого видеть и тем более говорить о своей «истории», которая была лишь историей распада. Но слова застряли в пересохшем горле. Он просто молча кивнул и сделал приглашающий жест рукой.

Они прошли в мастерскую. Архивариус медленно обошёл комнату по кругу. Его тяжёлый взгляд скользил по тёмным углам, по разбросанным осколкам неудавшихся экспериментов и наконец остановился на проекционном холсте, на котором застыл уродливый мир из последней вспышки вдохновения.

— Интересная работа, — произнёс он наконец, останавливаясь прямо перед голограммой пульсирующего континента-язвы. В голосе не было ни отвращения, ни осуждения. В нём звучал лишь глубокий академический интерес. — В ней нет гармонии в классическом понимании этого слова. Нет баланса или симметрии. Но есть… правда.

Элион напрягся всем телом.

— Это болезнь. — выпалил он с неожиданной яростью. — Это то, что у меня внутри. Гнойник.

Архивариус медленно повернулся к нему от холста.

— Болезнь. Или просто иной способ существования? Ты смотришь на трещину в полу и видишь изъян. Я смотрю на неё и вижу память. Понимаешь ли ты разницу?

Элион молчал. Он не мог найти слов.

Архивариус поднял руку, и в его ладони материализовалась старинная чаша из странного металла — потемневшего от времени серебра или платины, с тусклым матовым блеском. Форма чаши была проста, но её поверхность испещрена сотнями мелких вмятин и царапин разной глубины. Один край сильно погнут вовнутрь, словно чаша пережила множество столкновений и испытаний.

Старик внимательно посмотрел на Демиурга и протянул ему артефакт, позволяя рассмотреть каждую деталь.

— Что это? — спросил Элион почти шёпотом.

— Она из мира Кхарн, — ответил Архивариус своим скрипучим голосом. — Его жители были воинами-поэтами. Они верили: то, что не ломает вещь или душу окончательно, делает их уникальными.

Элион осторожно взял чашу в руки двумя пальцами. Она была неожиданно тяжёлой для своего размера и холодной как лёд.

— Она сломана… — повторил он очевидное.

— Она пережила битву при Шепчущем Перевале семь тысяч лет назад по их летоисчислению, — голос Архивариуса стал тише, почти мечтательным. — Владелец этой чаши пил из неё воду перед своей последней атакой на вражеский авангард. Вмятина сбоку — след от скользящего удара вражеского клинка по доспеху воина. Погнутый край — это след от стрелы. Она спасла хозяина от смертельного удара в горло.

Элион провёл кончиком пальца по самой глубокой царапине на поверхности.

— Но она больше не может быть чашей для пира или для священного ритуала. Она… несовершенна.

Архивариус приподнял уголки губ — тень улыбки на древнем лице.

— Несовершенна? Посмотри внимательнее. Её ценность теперь не в том, чтобы быть сосудом для вина или воды. Её ценность теперь — исключительно в её истории. В её шрамах. Она перестала быть утилитарным предметом и стала памятником мужеству и выживанию.

Элион медленно поднял взгляд на лицо старика. В голове у него словно что-то щёлкнуло со звуком лопнувшей струны мироздания. «Её ценность теперь — в её истории».

Он посмотрел на свои руки — руки творца, которые сейчас дрожали от слабости. Затем снова перевёл взгляд на уродливый мир на холсте за спиной Архивариуса.

— Вы хотите сказать, что мои «шрамы», моя «болезнь»… это не просто поломка? Не просто сбой программы?

Архивариус сделал шаг вперёд и положил свою морщинистую руку на плечо Элиона. Прикосновение было лёгким, но оно словно передало ему частичку древней мудрости.

— Я хочу сказать лишь то, что идеал статичен. Он завершён и потому мёртв по своей сути. А жизнь… жизнь течёт через трещины. Твоя энергия пульсирует? Твой разум затуманивается? Возможно… это не дефект системы, а её особенность. То самое «несовершенство», которое делает тебя тобой.

Слова Архивариуса упали в душу Элиона как семя в благодатную почву. Тошнота прошла. На её место пришло странное, холодное спокойствие и слабое мерцание надежды — такой хрупкой, что он боялся дышать.

Возможно, он не ошибка.

И впервые за долгое время Элион почувствовал не желание спрятаться или умереть от стыда за свою неправильность, а слабый, едва уловимый интерес к самому себе. К этой странной, сломанной и неправильной версии себя.

Архивариус молча поставил чашу на стол и направился к выходу из мастерской так же бесшумно, как и вошёл.

— Подумай об этом, Ткач Снов, — сказал он уже у самой двери. — Иногда самые красивые узоры рождаются не из света, а из тени.

Демиург ещё долго стоял в темноте неподвижно. Тишина теперь не давила свинцовой тяжестью на плечи.

Он медленно подошёл к проекционному холсту и посмотрел на своё самое честное творение — мир с пульсирующими континентами-ранами и небом цвета гноя. Протянул руку и осторожно коснулся изображения искорёженной горы кончиками пальцев так нежно, будто гладил живое существо.

— Ты не ошибка… — прошептал он миру на холсте так тихо, что сам едва услышал свой голос. — И я тоже… возможно… тоже нет…

Это крошечная победа над веками насаждаемой догмой о совершенстве как высшей ценности бытия стала для него важнее любого триумфа на Турнире Творения.

Он был сломан? Да.

Но впервые за всё это время он подумал: «Интересно… каким бы я создал мир… если бы принял себя таким?»

***

Слова Архивариуса стали для Элиона якорем, брошенным в бушующее море его собственного распада. Мысль о том, что «поломка» может быть не дефектом, а особенностью, не отпускала. Она была хрупкой, как тончайший лёд над бездной, и он боялся на неё наступить, чтобы не провалиться обратно в пучину отчаяния. Но она была. И она давала странное, болезненное, но всё же — облегчение. Словно ему разрешили дышать под водой.

Ткач Снов больше не сидел в темноте, свернувшись калачиком в кресле. Он начал выходить на террасу не для того, чтобы спрятаться от мира, а чтобы смотреть. На Город, на его выверенные до микрона линии, и искать в них изъяны. Трещину в мраморе балкона этажом ниже. Царапину на боку парящей транспортной платформы. Тень, которую отбрасывал кристалл в неправильное время суток из-за преломления света в соседнем шпиле. Он смотрел на них не с отвращением больного, а с новым, исследовательским интересом. Доказательство. Доказательство того, что даже здесь, в обители вечного света и математической гармонии, существовало нечто иное, нечто живое и несовершенное.

Но теория — это одно, а практика — совсем другое. Его собственное состояние оставалось прежним. Периоды глухой, свинцовой апатии сменялись вспышками лихорадочной активности, и он всё ещё не мог ими управлять. Это похоже на жизнь с чужим разумом внутри головы.

Сейчас был подъём.

Элион стоял в центре мастерской, а вокруг него в воздухе медленно вращались сгустки чистой энергии — прообразы материи, ждущие своего часа. Он не пытался создать мир. Пока нет. Это было бы слишком ответственно, слишком… серьёзно. Он просто играл. Создавал миниатюрные вселенные размером с кулак, где гравитация была вывернута наизнанку, капли света падали вверх, а время текло вспять, собирая рассыпавшиеся песчинки обратно в песочные часы. Заставлял звёзды рождаться из пустоты и умирать в ослепительных вспышках сверхновых за доли секунды, просто ради звука их последнего вздоха — тихого, музыкального треска.

Разум работал с кристальной ясностью, идеи рождались одна за другой, и каждая была гениальна и безумна одновременно. Он чувствовал себя всемогущим творцом, для которого законы физики были лишь набором детских кубиков.

— Элион?

Голос Лианы прозвучал как удар хлыста по натянутым до предела нервам. Демиург резко обернулся. Она стояла в дверях, её аура светилась ровным, спокойным светом — тем самым идеальным, который сейчас казался ему невыносимо скучным и плоским. На лице девушки читалась сложная смесь беспокойства и робкой надежды.

Элион почувствовал укол вины за свою резкость, который тут же сменился глухим, иррациональным раздражением.

— Я не ждал гостей.

— Я ощутила всплеск твоей энергии через половину Города, — сказала она, делая осторожный шаг внутрь. Взгляд метался между его лихорадочно блестящими глазами и хаотичными сгустками, которые всё ещё висели в воздухе, медленно меняя цвет с сапфирового на ядовито-зелёный. — Ты… ты снова творишь?

— Я существую, — отрезал Ткач. Слова прозвучали резче, чем он хотел, словно осколок льда. — Это не то же самое, что «творить» в вашем понимании.