Пустотный волк

Пустотный волк

Глава

Глава 1

Глава 1: Пассажир с нежными руками

В Империуме Человечества триллионы жизней. Моя стоила дороже большинства. По крайней мере, я так привык думать.

Меня зовут Гумберт ван Вейлен. Я архивариус Администратума терциус-ранга, специалист по изящной словесности Тёмной Эры Технологий, и у меня очень нежные руки. Я никогда не держал ничего тяжелее инфо-планшета из полированного обсидиана. Моя жизнь представляла собой идеальный, отлаженный механизм: симфония чернил, пергамента и прохладного воздуха в библиотеках Сектора Каликсида.

В тот день я летел на рейсовом клипере «Святая Друзилла». Первый класс. Гравитационные кресла, обитые терранским бархатом. В бокале плескался амасек столетней выдержки, который стоил больше, чем годовой рацион ульевого рабочего. Я лениво листал сборник проповедей леди Мод Бюстер — её метафоры о божественном свете Императора всегда действовали на меня успокаивающе.

Вокруг меня сидели сливки общества: распухший от синтетических деликатесов планетарный губернатор, чей-то бледный наследник с аугментированной борзой на поводке, и пара кардиналов Министорума, тихо деливших десятину. Мы были изолированы от грязной, холодной Вселенной толстой шкурой пустотных щитов и адамантиевой брони. Мы были в безопасности. Мы были венцом эволюции.

Какая чушь.

«Святая Друзилла» вынырнула из Имматериума с грацией подстреленного грокса. Нас выплюнуло в реальное пространство на три недели раньше срока, прямо посреди системы, которой не было в моем маршрутном листе.

Вместо чистого вакуума и света маяков нас встретило кладбище.

Я посмотрел в обзорный иллюминатор. Там, в ледяной пустоте, медленно вращались остовы исполинских кораблей. Распоротые животы крейсеров, переломанные хребты фрегатов, рои мелких обломков, застывших в безвоздушном пространстве. Орбитальная бойня. Судя по характерным рубленым ранам на броне имперских судов, здесь недавно прошла банда орков. А может, пираты. Или еретики. В пустоте не имеет значения, кто тебя убил. Имеет значение только то, что ты мёртв.

По кораблю разнесся вой сирен. Красный аварийный свет залил салон первого класса, превратив бархат в цвет запекшейся крови.

— Спокойствие! — взвизгнул один из кардиналов, роняя бокал. — Император защищает!

Император, возможно, и защищает, но вот капитан клипера оказался идиотом. Вместо того чтобы дать задний ход, он попытался прорваться сквозь поле обломков.

Монтаж. Секунда первая.Радары слепы из-за радиоактивного фона остовов.Секунда вторая.Впереди по курсу дрейфует плазменная макро-мина размером с собор. Она осталась здесь после битвы. Тихая, забытая, смертоносная.Секунда третья.Мы влетаем прямо в неё.

Взрыв не имеет звука в космосе, но внутри корабля это был оглушительный рёв взбесившегося бога. Пол ушел у меня из-под ног. Грави-компенсаторы сдохли мгновенно. Меня швырнуло в потолок с такой силой, что из легких выбило весь воздух.

Знаете, что самое смешное в разгерметизации? К ней невозможно подготовиться. Никакие молитвы не удержат кислород в отсеке, когда внешняя обшивка вскрыта, как консервная банка.

Иллюминатор разлетелся в пыль. Вакуум жадно всосал в себя всё, что не было прикручено к палубе. Кардинала, вопившего о защите Императора, вытянуло в брешь первым. Его лицо лопнуло, как перезрелый плод, прежде чем он исчез во тьме. Губернатор застрял в проходе, его толстое тело стало живой пробкой, из которой фонтаном хлестала кипящая кровь.

Первобытный, животный ужас парализовал мой изощренный разум. Изящная словесность Тёмной Эры Технологий? Мод Бюстер? Всё это сгорело в одно мгновение. Остался только скулящий, цепляющийся за жизнь кусок мяса.

Мои руки — мои нежные, холеные руки — вцепились в переборку, сдирая ногти до мяса. Я полз по искаженному коридору, пока воздух стремительно покидал отсек. В ушах звенело, перед глазами плясали черные пятна. Я задыхался. Температура падала до абсолютного нуля.

Впереди мигал зеленый люк спасательной капсулы. Возле него бился поврежденный сервитор-стюард. Его искрящая логическая цепь заклинила, и он монотонно повторял: — Пожалуйста, предъявите... ваш билет... Пожалуйста, предъявите...

Я не стал искать билет. Я схватил тяжелый бронзовый огнетушитель, дрейфующий в невесомости, и с первобытным воплем размозжил киборгу половину черепа. Это было мое первое убийство. Я не почувствовал ни вины, ни сожаления. Я просто отшвырнул искрящее тело, ввалился в тесный металлический гроб капсулы и ударил кулаком по панели аварийного отстрела.

Пиропатроны сработали с глухим хлопком.

Капсулу выплюнуло из умирающего клипера. Меня вмяло в амортизационное кресло. Я судорожно хватал ртом спертый, пахнущий синтетикой и страхом воздух, пока экраны внешнего обзора транслировали последние секунды «Святой Друзиллы». Корабль переломился пополам, беззвучно изрыгнув в космос пламя, тела и обломки. А затем реактор сдетонировал, ослепив камеры.

Наступила тишина. Абсолютная, давящая тишина пустоты.

Я сидел один в металлическом яйце, дрейфующем среди бескрайнего кладбища мертвых кораблей. Системы связи были мертвы. Двигателей у капсулы не было — только аварийный маяк, слабо пульсирующий в радиоэфире. Я смотрел на свои окровавленные руки с вырванными ногтями, на дрожащие пальцы, которые еще полчаса назад листали древние стихи.

Я понял одну простую, жестокую истину. Вселенная — это не божественный план. Это гигантская, холодная мясорубка. И прямо сейчас я был просто куском плоти, болтающимся среди замороженных металлических костей, в ожидании, пока у меня закончится кислород.

Я, Гумберт ван Вейлен, архивариус терциус-ранга, закрыл лицо руками и истерически, взахлеб рассмеялся.

Глава 2

Глава 2: Стервятники

Холод — это не просто отсутствие тепла. В глубоком космосе холод — это живое существо. Он вползает в спасательную капсулу через микротрещины в обшивке, ложится на плечи тяжелым саваном и медленно, со смаком, высасывает из тебя жизнь.

На шестом часу дрейфа системы жизнеобеспечения издали предсмертный хрип и отключились. Внутреннее освещение сменилось тусклым аварийным мерцанием. Я сидел, прижав колени к подбородку, и смотрел, как на обзорном иллюминаторе нарастает узорчатая корка инея. Дышать становилось всё труднее. Мой гениальный мозг, хранивший террабайты поэзии и трактатов по древней эстетике, теперь был занят лишь одной задачей: как реже делать вдох.

Я начал бредить. Мне казалось, что обломки за бортом танцуют. Что гигантская плазменная катушка разбитого крейсера — это золотой купол Экклезиархии, а вокруг него кружат ангелы.

Потом ангел ударил меня кувалдой по лицу.

Точнее, так мне показалось. Удар был чудовищной силы. Капсулу тряхнуло с таким остервенением, что мои зубы лязгнули, едва не откусив язык. Скрежет металла о металл резанул по ушам. Нас куда-то тащило. Не деликатно, как это делают спасательные челноки Имперского Флота своими магнитными захватами. Нет, меня волокли грубо, словно тушу убитого грокса на бойню.

Грави-гарпун. Дешевый, промышленный, невероятно мощный.

Через иллюминатор я увидел, как мою капсулу затягивает в разверстую пасть огромного, уродливого ангара. Корабль, поймавший меня, был похож на свалку, обретшую способность к варп-прыжкам. Черная, закопченная броня, ощетинившаяся кранами, резаками и турелями. Никаких гордых имперских аквил. Никаких гербов. Только пятна ржавчины и стертая краска.

Капсула с лязгом рухнула на металлическую палубу. Искусственная гравитация корабля впечатала меня в кресло. Я услышал шипение выравниваемого давления, а затем — визг плазменного резака. Кто-то вскрывал мой спасательный кокон снаружи, даже не пытаясь подобрать код доступа.

— Эй, полегче с петлями! — донесся приглушенный, каркающий голос. — Срежете крепления — эту банку потом хрен загонишь барыгам на Порт-Странствии!

Люк с грохотом отлетел в сторону.

Внутрь ворвался свет мощных галогеновых ламп и запах. О, Император, этот запах. Смесь машинного масла, жженой проводки, дешевого табака, застарелого пота и гнилого мяса. После стерильного воздуха первого класса это было равносильно удару под дых.

В проеме показались лица. Точнее, рожи.

Если бы мутации и бедность имели лица, они выглядели бы именно так. Один из них, тощий, как жердь, щеголял аугментированным глазом, грубо вбитым прямо в глазницу без анестезии и зафиксированным грязными болтами. Второй был горой мускулов с кожей, серой от недостатка солнца, и татуировками подулья на безгубом лице. Они уставились на меня, как стервятники на кусок теплой падали.

— Матерь Божья, — хрипнул тощий. — Посмотри на эти шмотки, Йохан. Мы выловили аристократа.

— Вытряхивай его, — прогудел Йохан. — А кресло скрути. Там сервоприводы из чистого титана.

Меня грубо схватили за шиворот и вышвырнули из капсулы. Я больно ударился о решетчатый пол. Мой бархатный камзол мгновенно пропитался мазутом. Вокруг возвышались горы хлама: обгоревшие когитаторы, куски обшивки с чужими эмблемами, ксено-оружие, сваленное в кучу, как металлолом. Это был не корабль. Это был летающий ломбард трупоедов.

— Я... — мой голос дрожал, пересохшее горло саднило. — Я Гумберт ван Вейлен... Администратум Терры... Я требую...

Смех, раздавшийся над ангаром, был похож на скрежет ржавой пилы. Команда расступилась.

Из тени вышел человек.

Он не был ни киборгом-переростком, ни изуродованным мутантом, но от него исходила такая аура первобытной, концентрированной угрозы, что воздух вокруг, казалось, стал плотнее. Ростом чуть выше среднего, с плечами, как у докера, грудной клеткой, в которой могло бы поместиться два сердца, и руками, созданными для того, чтобы ломать шеи. На нем был простой, засаленный комбинезон без знаков различия.

Но поразило меня его лицо. Оно было идеальным в своей жестокости. Резкие скулы, волевой подбородок и глаза — холодные, серые, как зимнее море на забытой богом планете. В этих глазах бился острый, беспощадный интеллект, которому было тесно в этом варварском теле.

— Ты ничего не можешь требовать, ван Вейден, — произнес он. Голос у него был глубокий, ровный, с идеальным произношением Высшего Готика, что совершенно не вязалось с окружающей помойкой. — Здесь не Администратум. И ты сейчас не более чем кусок протоплазмы, чудом избежавший энтропии.

Я попытался встать, опираясь на подрагивающие руки. — Кто вы такой? Вы обязаны доставить меня в ближайший порт Империума! Моя семья... мои векселя... Я заплачу любую сумму!

Человек подошел ближе. Он двигался с грацией хищника, не тратящего ни единого лишнего движения. Он наклонился, поднял двумя пальцами мой идентификационный медальон из пластали, висящий на шее, и легко, без видимых усилий, смял его в комок.

— Я Вольф Ларен. Капитан этого судна — «Призрака». А насчет денег... — он презрительно усмехнулся. — Твои бумажки и векселя сгорят в первом же плазменном пожаре. Здесь, в пустоте, ценность имеет только то, что можно использовать. Ты умеешь чинить макро-пушки? Нет. Ты умеешь перепрошивать логические цепи? Сомневаюсь.

Он взял меня за подбородок. Его пальцы были твердыми, как феррокрит. — Посмотри на свои руки, Гумберт. Мягкие, розовые. Руки паразита. Вчера на орбите Келара мы выпиливали плазменный реактор из подбитого эсминца. Мой сортировщик не успел отскочить от выброса прометия. Теперь у меня есть вакансия.

— Вы не посмеете! — взвизгнул я, теряя остатки достоинства. — Это киднеппинг! Это пиратство! Инквизиция...

Вольф Ларен рассмеялся — холодно, отрывисто. — Инквизиция сейчас занята тем, что гоняется за собственным хвостом на другом конце субсектора. А мы — стервятники, Гумберт. Мы питаемся тем, что Инквизиция не доела. И прямо сейчас ты — мой утиль. Ты будешь работать. Или я выброшу тебя в шлюз, чтобы не тратить на тебя паек синтетической каши. Жизнь — это закваска, мистер ван Вейлен. Она бродит, жрет сама себя и пытается выжить. Докажи, что ты способен бродить.

Он отпустил меня и повернулся к тощему матросу с вбитым глазом. — Мадж!

Из-за горы искореженного металла вынырнуло существо, напоминавшее помесь человека и гигантской крысы. Весь в саже, с гнилыми зубами и ржавым цепным тесаком на поясе.

— Слушаю, кэп! — прохрипел Мадж, подобострастно горбясь. — Забирай этого аристократа в третий трюм. Пусть счищает запекшуюся кровь и нагар с бронеплит, которые мы срезали с орочьего крузера. И если он остановится хоть на минуту...

Ларсен бросил на меня взгляд через плечо. — ...отрежь ему палец. Для начала.

Мадж плотоядно осклабился и схватил меня за воротник своей грязной, клешнеобразной рукой. — Пошли, Ваше Благородие. Посмотрим, какого цвета кровь у Администратума.

Я смотрел в спину удаляющегося Вольфа Ларена и понимал, что мой уютный мир мертв. Вселенная не услышала моих молитв. Вместо Бога она послала мне Дьявола, и этот Дьявол только что выдал мне скребок для ржавчины.

Глава 3

Глава 3: Гайки и кровь

Третий трюм «Призрака» был местом, где умирала надежда и начиналась промышленная мясорубка.

Если верхние палубы корабля Вольфа Ларена напоминали логовище сумасшедшего техно-хищника, то владения Томаса Маджа были гнойным кишечником этого чудовища. Здесь сортировка краденого археотеха происходила в двух шагах от камбуза. Вдоль левого борта тянулись котлы, в которых булькало серое месиво — синтетическая белковая каша, щедро приправленная трупным крахмалом. Вдоль правого возвышались горы искореженного металла: вскрытые переборки, выдранные с мясом катушки когитаторов, путаница проводов, истекающих техническими жидкостями.

И над всем этим царил запах. Густой, маслянистый смрад, состоящий из дешевого прометия, запекшейся крови, немытых тел и горелой проводки. Мой желудок, привыкший к паштетам из печени грокса, сжался в болезненный комок.

Мадж бросил меня на рифленый пол прямо у кучи бронеплит, срезанных с подбитого орочьего корабля.

— Слушай сюда, Ваше Благородие, — прохрипел кок. Его единственный живой глаз безумно вращался, а аугментированный объектив механически жужжал, фокусируясь на моем бархатном камзоле. — Здесь тебе не библиотека Администратума. Капитан отдал тебя мне. Ты теперь мой личный мусорный сервитор. И звать тебя будут... Кэмп.

— Мое имя Гумберт, — процедил я, пытаясь подняться, но сапог кока тяжело опустился мне на грудь, впечатывая обратно в грязь.

— Слишком много букв для куска мяса. Ты сутулишься, как мутант из сточного коллектора. Значит, будешь Кэмп. Горбун.

Он пнул ногой кучу орочьего лома. Зеленоватая, похожая на грибковую плесень слизь покрывала искореженный металл. — Кровь зеленокожих. Она въедается в пласталь похлеще кислоты. Барыги на черном рынке не берут грязный товар. Твоя задача: отскоблить эту дрянь до блеска. А потом рассортировать вон те силовые кабели. И если я найду хоть пятнышко...

Магридж выхватил свой ржавый цепной тесак и нажал на гашетку. Зубья с визгом провернулись, разбрызгивая капли старого масла. — ...я пущу твои нежные ручки на фарш для вечерней похлебки. Инструменты в ящике. Живо!

Он отвернулся к своим котлам, насвистывая какой-то похабный мотивчик из Подулья.

Я остался один на один с горой железа. Из ящика я извлек тяжелый металлический шабер и пару защитных перчаток. Перчатки были дырявыми, прожженными плазмой и воняли кем-то, кто, вероятно, умер в них пару недель назад.

Я посмотрел на свои руки. Безупречный маникюр. Тонкие, длинные пальцы, созданные для того, чтобы бережно переворачивать страницы фолиантов тысячелетней давности. Я вспомнил теорему Соломона о главенстве разума над материей.

Теорема Соломона здесь не работала. Здесь работали только гайки, боль и животный страх.

Я натянул вонючие перчатки, взял шабер и подошел к первой бронеплите. Она весила килограммов сорок. Мне пришлось упереться ногами в палубу и стиснуть зубы, чтобы просто перевернуть ее.

Монтаж реальности.Вжик. Скребок с мерзким визгом вгрызается в засохшую орочью слизь. Воняет аммиаком и гнилой капустой.Скрежет. Лезвие соскальзывает с пластали. Инерция бросает меня вперед. Я сдираю костяшки пальцев о зазубренный край.Удар. Мадж проходит мимо и ради забавы бьет меня половником по затылку. «Шевелись, слизень!»

Через два часа мой бархатный камзол превратился в тяжелую, пропитанную потом и мазутом тряпку. Я задыхался. Мышцы спины, никогда не знавшие ничего тяжелее легкого поклона, кричали от спазмов. Ладони горели так, словно я держал голые провода под напряжением.

К четвертому часу волдыри на руках лопнули. Кровь пропитала изнанку перчаток, смешиваясь с едкой пылью. Каждый взмах скребком был пыткой. Я плакал. Я, Гумберт ван Вейден, наследник благородной фамилии, стоял на коленях в машинном масле, глотал грязные слезы и скоблил дерьмо ксеносов ради того, чтобы пиратский кок не отрезал мне пальцы.

Изящная словесность? Философия? Культура? Всё это оказалось лишь тонкой, хрупкой пленкой на поверхности первобытного океана. В экстремальных условиях цивилизованный человек слетает с катушек быстрее, чем сгорает предохранитель. Под этой пленкой нет ничего, кроме скулящего зверя, который хочет жить.

— Эй, Кэмп! Жрать!

К моим ногам с металлическим лязгом приземлилась помятая миска. В ней плескалось серое, маслянистое варево. Пахло горелой проводкой и старым жиром.

— Можешь не благодарить, аристократ, — осклабился Мадж, вытирая грязные руки о не менее грязный фартук. — Специально для тебя отложил кусок с хрящиком.

Мой желудок скрутило судорогой отвращения. — Я не буду это есть, — прохрипел я. Голос сел от едкой пыли. — Это помои.

Магридж подошел вплотную. От него разило гнилью и дешевым алкоголем. Он наклонился так близко, что я увидел каждый полопнувший сосуд в его уцелевшем глазу. — Не будешь? — ласково прошипел он. — Ну и отлично. Значит, сдохнешь. Здесь нет сервиторов, которые будут запихивать в тебя деликатесы. Ты кусок мяса, Кэмп. Мясо должно жрать, чтобы махать скребком. Не жрешь — не работаешь. Не работаешь — летишь в шлюз.

Он резко пнул миску. Серая жижа разлетелась по палубе, забрызгав мои ноги.

— Вылижи это с пола, — приказал Мадж. Я замер. Мой разум вспыхнул от гнева, но тело было парализовано страхом. — Я сказал, слизывай, ублюдок! — он замахнулся цепным тесаком.

Моя гордость боролась с инстинктом выживания ровно секунду. А затем я опустился на четвереньки. Мои дрожащие, окровавленные пальцы скользнули по грязной палубе, собирая серую кашу. Я отправил это в рот. Вкус был омерзительным — вкус железа, синтетики и унижения.

Мадж расхохотался. Его смех эхом отскакивал от стальных переборок трюма. — Вот так! Молодец, песик! Добро пожаловать на дно!

Он развернулся и пошел обратно к своим котлам, потеряв ко мне интерес.

Я остался на коленях. Каша камнем упала в желудок. Но вместе с отвращением и вкусом машинного масла во мне начало подниматься нечто иное. Темное, горячее, первобытное.

Я посмотрел на свои изрезанные, дрожащие руки. На сбитые костяшки. На кровь, смешавшуюся с ржавчиной. Я посмотрел на сгорбленную спину Томаса Маджа.

Всего несколько часов назад я был человеком, который упал бы в обморок от вида крови. Сейчас я поймал себя на мысли, что мысленно измеряю расстояние до шеи кока и прикидываю, насколько глубоко в нее сможет войти мой заточенный шабер.

Капитан Вольф Ларен был прав. Жизнь — это закваска. И моя только что начала бродить.

Глава 4

Глава 4: Философия ржавчины

Через три цикла по корабельному времени я перестал чувствовать запах. Мои обонятельные рецепторы просто сдались, капитулировав перед смесью гниющего белка, озона и машинного пота. Моя спина превратилась в один сплошной синяк, а руки загрубели, покрывшись толстой, нечувствительной коркой мозолей, под которой пульсировала тупая боль. Я стал винтиком. Мелкой, грязной шестеренкой в механизме «Призрака».

А потом лязгнул интерком.

Голос с капитанского мостика, искаженный статикой, прорезал гул вентиляторов: — Кэмп. Наверх. Живо.

Мадж, как раз собиравшийся пнуть меня за недостаточно расторопную сортировку медных жил, разочарованно сплюнул на палубу. — Шевели костями, горбун. Капитан не любит ждать.

Каюта Вольфа Ларена располагалась в надстройке, сразу за бронированным мостиком. Когда тяжелые двери с шипением разошлись в стороны, я инстинктивно зажмурился. Не от яркого света, а от контраста.

Это была не каюта мародера. Это была берлога безумного аристократа, ограбившего музей.

Пол устилал толстый вольчий мех с какой-то ледяной планеты. Стены были затянуты темным бархатом, на котором, словно трофеи, висели куски изящной ксено-брони, старинное дуэльное оружие и картины в тяжелых рамах — явно срезанные с переборок имперских флагманов. Но больше всего здесь было книг. Настоящих, бумажных, переплетенных в кожу фолиантов, которые стоили целые состояния. Они громоздились на столах из красного дерева, соседствуя с разобранными плазменными пистолетами и грязными кружками.

Ларен сидел в глубоком кресле, закинув ноги в тяжелых ботинках прямо на инкрустированный золотом стол. В одной руке он держал хрустальный бокал, в другой — древнюю инфо-пластину. При моем появлении он не шелохнулся. Лишь перевел на меня свой холодный, пронизывающий взгляд.

— Выглядишь паршиво, Кэмп, — констатировал он.

— Я работаю в аду, капитан, — хрипло ответил я.

— Ад — это место, где горят души. У нас тут душ нет. Только физика и термодинамика. Садись.

Я рухнул в предложенное кресло. Оно было мягким. Невыносимо мягким. Мое избитое тело застонало от удовольствия, и это напугало меня больше, чем угрозы Маджа. Ларен толкнул по столу в мою сторону второй бокал и бутылку амасека. Тот самый сорт, что я пил на «Святой Друзилле» перед крушением.

— Пей. Тебе понадобится ясный ум.

Мои грязные, покрытые коркой запекшейся крови и машинного масла пальцы сомкнулись на тонком хрустале. Я залпом влил в себя янтарную жидкость. Алкоголь обжег горло, рассыпаясь по венам спасительным теплом.

Ларен бросил мне на колени небольшую, тускло мерцающую пирамидку. Инфо-кристалл.

— Мы срезали это с когитаторного узла того инквизиторского фрегата, который болтался на орбите Сциллы. Мои сервиторы-взломщики сломали зубы об шифры. Но это старый код. Высокий Готик, диалект терранской аристократии. Твой профиль, Кэмп. Читай.

Я покрутил кристалл в руках. Знакомая тяжесть информации. Мой мозг, измученный отупляющей физической работой, жадно вцепился в задачу. Я прикрыл глаза, активируя сенсорные руны на гранях пирамидки.

— Это... это логистический отчет. Бортовой журнал. Сектор Обскурус. Планетарная десятина...

— Дальше, — приказал Ларен, закуривая толстую сигару. Дым с ароматом пряностей поплыл по каюте.

— Зачистка улья Прайм. Они сожгли три миллиарда человек из-за подозрения в мутациях... Инквизитор запросил... Император милосердный... он запросил компенсацию расходов на прометий у Администратума! Три миллиарда жизней, а их волнует только стоимость топлива для огнеметов!

Я поднял взгляд на капитана. Меня трясло. Не от страха, а от внезапного экзистенциального ужаса.

Ларен выпустил кольцо дыма и усмехнулся.

— Тебя это шокирует, архивариус? Тебя, человека, который всю жизнь перекладывал бумажки с цифрами потерь, удивляет математика Империумов?

— Это... это бесчеловечно. Это нарушение всех догматов Экклезиархии! В каждом человеке есть искра Императора...

— Заткнись, Кэмп, — Ларен сказал это тихо, но в его голосе лязгнула сталь. — Не оскорбляй мой интеллект сказками для сервиторов. Никакой искры нет.

Он встал, возвышаясь надо мной, как хищник над подранком.

— Император мертв, Кэмп. Он — гниющий труп на Золотом Троне, который жрет души псайкеров, чтобы поддерживать иллюзию порядка. А Империум — это гигантская, раздутая туша, болтающаяся в вакууме. Жизнь — это просто биомасса, которая потребляет другую биомассу. Это закваска. Она бродит, жрет, размножается и сдыхает.