Встречная полоса

Шахноза Азимова

Встречная полоса

Примечания от Автора

Когда-то давно я прочитала, что самые прочные связи возникают не в тишине и покое, а в шторм. Что два сломанных сердца, встретившись, могут не разбить друг друга окончательно, а, словно кусочки мозаики, сложиться в нечто цельное и прекрасное. Эта мысль стала семенем, из которого выросла история Арсения и Виктории.

Я не ставила перед собой цель написать красивую сказку. Мне хотелось показать реальных людей – с их шрамами, страхами и колючками. Он – замкнутый в своей крепости из боли, видящий в каждом чужаке угрозу. Она – заложница золотой клетки, в которой так одиноко, что душа ноет от пустоты. Их раны были разными, но корень – один: страшное, всепоглощающее одиночество.

Мне было важно провести их через тьму. Через недоверие, через гнев, через вмешательство жестокого внешнего мира. Потому что только пройдя сквозь ад, можно по-настоящему оценить свет. Их любовь – это не внезапная молния с ясного неба. Это упорный, трудный, иногда болезненный танец двух душ, которые учатся слышать ритм друг друга. Это выбор, который они делают снова и снова: быть вместе, несмотря ни на что.

Я верю, что в мире полно таких Арсениев и Викторий. Людей, которые носят в себе старую боль и боятся сделать шаг навстречу. Эта книга – мое письмо им. Напоминание о том, что ваши шрамы – не клеймо, а часть вашей уникальной истории. Что ваша «сломанность» может стать вашей силой. И что где-то там, возможно, за следующей дверью, живет человек, чьи осколки идеально подходят к вашим.

Позвольте себе быть уязвимыми. Позвольте себе доверять. И, самое главное, позвольте себе быть счастливыми. Ведь, как оказалось, самое большое мужество – это не строить стены, а открывать двери.

С надеждой на вашу встречу,

Ваш автор.

Глава 1 Соседи

Шум переезда всегда казался Арсению похожим на землетрясение в отдельно взятой квартире. Грохот передвигаемой мебели, скрежет ящиков, приглушённые возгласы на непонятном ему языке – всё это доносилось сквозь стену уже третий час. Он стоял посреди своей гостиной, сжимая в руке гантелю, и пытался заглушить внутреннее раздражение ритмичными сжатиями пальцев. Новые соседи. Ещё одна помеха его и без того разлаженной жизни.

Его квартира была такой же, как и он сам – минималистичной, строгой и не приветливой. Светлые стены без единой картины, диван-книжка, старый телевизор и пара стульев. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы напоминать о прошлом. Единственным островком памяти был скромный фотоальбом на полке, который он никогда не открывал, и спортивная сумка с волейбольным мячом у двери.

Арсений перевёл взгляд на окно. За ним медленно спускались на город ранние осенние сумерки. Именно в такую погоду, пять лет назад, его жизнь разделилась на «до» и «после». Он резко опустил гантель, и глухой удар эхом разнёсся по пустой квартире. Ему нужно было на тренировку. Волейбол был единственным, что ещё могло заставить его чувствовать себя живым, а не просто существующим.

За стеной Виктория Луначарская с обречённым видом наблюдала, как два грузчика в очередной раз задели косяк двери, перетаскивая её рояль. Мама, Анна Георгиевна, суетилась рядом, пытаясь безуспешно указать «более безопасный путь». Её тихий, певучий голос тонул в общем хаосе.

– Вика, дорогая, может, всё же в спальне его поставить? У тебя там больше места, – предложила мать, с тревогой глядя на хрупкую дочь.

Виктория лишь отрицательно мотнула головой. Она была похожа на увядающий осенний цветок – высокая, изящная, с тонкой, почти невесомой талией, но в её карих глазах стояла усталость, не свойственная её двадцати трём годам. Джинсы и просторная серая кофта скрывали когда-то подтянутое, спортивное тело. Сейчас её единственной отдушиной были танцы. (Только в плавных, завораживающих движениях народных цыганских танцев, которым научила её бабушка, она чувствовала, как к ней возвращаются силы.)

– Мам, всё нормально. Пусть стоит здесь. В гостиной свет лучше, – устало ответила она.

Новая квартира была попыткой начать всё с чистого листа. После разрыва с очередным «принцем», оказавшимся обыкновенным эгоистом, после бесконечных упрёков мачехи и непонимания со стороны отца, ей нужен был свой угол. Место, где она могла бы быть просто Викторией, а не дочерью влиятельного депутата Луначарского, не «неблагодарчной» падчерицей, не «перспективной баскетболисткой, загубившей карьеру» и не «безумной гонщицей, одумавшейся после ужасной аварии».

Мысленно она вернулась в тот вечер. Тот самый, который поставил крест не только на её увлечении гонками, но и на чём-то внутри неё. Полная темнота загородной трассы, визг шин, ослепляющий свет фонарей встречной машины и оглушительный удар. Она помнила не боль, а всепоглощающий страх. И чувство полного одиночества в тот миг, когда мир перевернулся.

Когда грузчики наконец ушли, наступила оглушительная тишина. Виктория подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в этом же городе, жил её отец, Олег Луначарский, человек, контролирующий пять окружных районов, но не способный понять собственную дочь. Он осыпал её подарками, пытался купить её расположение, но каждый раз, когда она видела в его глазах немой вопрос: «Ну что я сделал не так?», её душа сжималась от жалости и злости. Он ушёл к другой, когда ей было пятнадцать. Он подарил ей новую «маму» – Элину, блестящую бизнес-леди, которая с сладкой улыбкой на каждом светском рауте представляла её как «мою ненаглядную падчерицу», а за глаза методично превращала в глазах отца в капризную, неблагодарную и ветреную особу.

Виктория вздохнула и отошла от окна. Ей нужно было размять затекшие мышцы. Она включила на телефоне запись с гитарным перебором и закрыла глаза. Тело само вспомнило движения – плавный взмах рук, отточенный поворот головы, мелкая дрожь в плечах. Танец был её молитвой и её лечением.

Черкасов возвращался с тренировки поздно. Мокрая от дождя куртка тяжело висела на его широких плечах. Волейбол немного успокоил нервы, но не смог прогнать тяжёлую грусть, всегда накатывавшую после игры. Он шёл по тёмному двору, глядя под ноги, и не заметил, как почти столкнулся с кем-то.

Перед ним стояла девушка. Высокая, очень худая. С мокрыми от дождя тёмными волосами и огромными карими глазами, в которых отражался свет фонаря. Она была без верхней одежды, в одном лёгком домашнем платье, и явно не понимала, где находится.

– Вы… вы не видели кота? – дрогнувшим от холода голосом спросила она. – Рыжего, с белым пятном на ухе.

Арсений нахмурился. Было холодно, а она стояла посреди ночи в таком виде.

– Нет, – коротко и сухо ответил он.– В такую погоду хорошие хозяева не выпускают котов.

Он собирался пройти мимо, но что-то в её потерянном взгляде заставило его остановиться. Она смотрела на него не с упрёком, а с таким отчаянием, будто этот кот был последним, что у неё осталось.

– Вы с третьего этажа? Новые соседи? – спросил Арсений, и его собственный голос прозвучал для него неожиданно грубо.

Девушка кивнула, обхватив себя за плечи в тщетной попытке согреться.

– Я Арсений Черкасов. Ваш сосед сверху.

– Виктория, – прошептала она.

Внезапно из-за угла дома донёсся жалобный мяук. Из-под куста сирени выскочил промокший до нитки рыжий комочек и тут же юркнул обратно, испуганный их присутствием.

Не говоря ни слова, Арсений снял с себя куртку и накинул её на окоченевшие плечи Виктории. Тонкий, едва уловимый аромат духов ударил ему в нос – что-то сладкое, с горьковатой ноткой, как полынь. Он отвернулся и медленно подошёл к кусту.

– Киc-киc-киc, – его низкий голос прозвучал неожиданно мягко.

Он присел на корточки, и через мгновение из укрытия показалась испуганная мордочка. Кот, дрожа, позволил Арсению взять себя на руки.

– Вот ваш боец, – он протянул животное Виктории.

Она взяла кота, прижала к груди, и в её глазах стояли слёзы благодарности.– Спасибо, – сказала она, и её голос наконец приобрёл силу. – Я… я вам потом верну. Куртку.

– Не торопитесь, – бросил он и, повернувшись, направился к подъезду.

Он чувствовал её взгляд на своей спине. Широкой, накачанной спине, которая, как он знал, казалась такой сильной, но на деле несла груз, способный сломать кого угодно. Он не оборачивался. Опыт научил его – доверять нельзя никому. Особенно тем, у кого такие большие, печальные глаза.

Войдя в свою квартиру, он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Тишина. Та самая, гробовая тишина, которую он так ненавидел. Он провёл рукой по лицу и вдруг поймал себя на том, что до сих пор чувствует тот сладкий, с горчинкой, запах её духов. Он с силой оттолкнулся от двери и пошёл на кухню, чтобы заварить кофе. Ему нужно было заглушить это ощущение. Ощущение чужой боли, которая была так похожа на его собственную.

Виктория, стоя в своей новой, ещё не обжитой гостиной, не могла успокоиться. Кот, довольный, мурлыкал у неё на руках. А она думала о соседе. Арсений Черкасов. У него были самые уставшие и самые красивые глаза, которые она когда-либо видела. Глубокие, карие, с длинными ресницами. И в них она прочитала то же самое разочарование в жизни, которое годами носила в себе. В его резких движениях, в его сжатых кулаках, в его нежелании смотреть на неё слишком долго, угадывалась какая-то история. Боль.

Она аккуратно повесила его чёрную куртку в прихожей. Она была тяжёлой, пахла дождём и чем-то ещё – мужским одеколоном и… резиной? Шинами? Этим пах её гараж после гонок. Этим пах тот самый вечер.

Её сердце ёкнуло. Неужели? Нет, не может быть. Слишком много совпадений. Тот парень на трассе пять лет назад, чью машину она тоже видела в тот роковой миг, тоже был… каким? Она почти ничего не помнила. Только тёмный силуэт, крик и ощущение, что они с кем-то разделили свою боль в полной темноте, даже не видя друг друга.

Она подошла к роялю, провела пальцами по клавишам, но не стала играть. Вместо этого она снова начала танцевать. Медленно, печально, перебирая босыми ногами по холодному полу. Танец был одиночеством. О ненайденном коте. О холодном дожде. И о соседе с глазами, полными той же бури, что бушевала и в её душе.

А наверху, в своей пустой квартире, Арсений стоял у окна и смотрел на растущие в небе звёзды. Он вспоминал её лицо. И вспоминал тот день пять лет назад. День, когда он потерял не просто гонку, а веру в себя. День, когда он, стоя на обочине возле своего разбитого автомобиля, слышал, как неподалёку кричала от боли девушка. И он не мог ей помочь. Он не мог помочь даже себе.

Они ещё не знали, что их катастрофы случились в один день. На одной трассе. В полной темноте. И что теперь судьба, сведя их в одном подъезде, дала им шанс разделить уже не боль, а что-то другое. Что-то, чего они оба так сильно боялись и так отчаянно, сами того не сознавая, искали.

Глава 2 Отзвуки

Тишина в квартире Арсения после того, как за ним закрылась дверь, была обманчивой. Она не была пустотой – она была густой, тягучей субстанцией, наполненной отзвуками только что произошедшего. Он все еще чувствовал на плечах призрачную тяжесть мокрой куртки, которую отдал той девушке. Виктории. А в ноздрях стоял тот самый сладкий, с горьковатой полынью, запах. Он въелся в одежду, в кожу, и никакой крепкий кофе не мог его перебить.

Он взял чашку с дымящимся черным кофе и вернулся в гостиную, к окну. Двор внизу был пуст. Она уже ушла, забрав своего рыжего негодника. Арсений мысленно ругнулся. Зачем он это сделал? Зачем накинул на нее куртку? Зачем вообще подошел к тому коту? Правила его жизни были просты и железны: не высовываться, не ввязываться, никого не подпускать. Его собственная боль была единственным надежным спутником, и он не собирался менять его на сомнительное удовольствие чужих проблем.

Но в ее глазах… В этих огромных, испуганных карих глазах, он увидел не просто расстроенную хозяйку потерявшегося питомца. Он увидел то же самое отчаяние, которое годами грызло его изнутри. То самое чувство, когда мир переворачивается с ног на голову, и ты остаешься один на один с обломками своей прежней жизни.

Он резко отошел от окна, словно боясь, что его заметят. Его взгляд упал на спортивную сумку у двери. Волейбол. Завтра тренировка. Это был его якорь, его расписание, выстроенное чтобы не сойти с ума. Ритмичные, почти механические движения на площадке, крики партнеров, адреналин – все это на несколько часов заглушало внутренний гул. Но сегодня даже мысль о тренировке не приносила обычного облегчения.

Он сел на диван и провел ладонями по лицу, ощущая шершавую кожу от постоянного бритья. Пять лет. Прошло пять лет, а он до сих пор помнил тот вечер в мельчайших деталях, как будто это было вчера. Не просто аварию. А тот звук. Визг шин не своей, а другой машины. Громогласный, разрывающий тьму, и последовавший за ним оглушительный удар. Он помнил, как стоял на обочине, весь трясясь от выброса адреналина и ужаса, смотря на свою помятую «Ладу», и слышал откуда-то из темноты, метров за сто, женский крик. Не крик страха, а крик боли. Животный, одинокий. Он хотел побежать, помочь, но ноги не слушались. Его друг и напарник, Григорий, уже звонил в скорую, сам бледный как полотно. А он просто стоял и слушал, как этот крик постепенно переходил в тихие, надрывные рыдания. Они не видели тех людей. Только фары их машины, ушедшие в кювет. Потом приехали спасатели, скорая, все закрутилось, а он так и не узнал, кто была та девушка. Но ее крик навсегда остался в нем, встроился в его собственные кошмары.

Арсений встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. «Совпадение, – сурово сказал он себе вслух. – Просто совпадение». Мир полон несчастных людей. Не значит же это, что за каждой трагедией стоит его личное привидение.

Внизу, в квартире номер три, Виктория не могла уснуть. Она сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к роялю, и гладила свернувшегося на ее коленях рыжего кота по имени Цыган. Он мурлыкал, довольный, что его нашли, и что дома тепло и сухо.

Но Виктория не чувствовала ни тепла, ни уюта. Она смотрела на черную, промокшую куртку Арсения, висевшую на вешалке в прихожей. Она казалась инородным телом в ее еще не обжитом пространстве, темным пятном на светлых стенах. И этот запах… Он сводил ее с ума. Пахло дождем, мужским одеколоном с нотками древесины и кожи, и чем-то еще, глубоко запрятанным, но таким знакомым. Пахло бензином, машинным маслом и жженой резиной. Пахло гоночной трассой.

Она закрыла глаза, и память сама потащила ее назад, в тот самый день. Ей было восемнадцать, и она считала себя бесстрашной. Нелегальные ночные гонки на заброшенной загородной трассе были ее способом вырваться из-под контроля отца, доказать себе и всем, что она что-то значит сама по себе, а не только как дочь Луначарского. Ее подруга, Алиса, сидела на пассажирском сиденье и визжала от восторга. Виктория вела свою потрепанную «Хонду», обгоняя одного соперника за другим. А потом – ослепляющий свет фар встречной машины, вышедшей на их трассу. Не ее вина, но… Резкий поворот руля, визг тормозов, нечеловеческая перегрузка, и мир перевернулся.

Она помнила не боль от пореза о стекло, а всепоглощающий ужас и чувство полной беспомощности. И еще один звук. Не ее крик. А мужской голос, доносящийся из темноты. Он кричал: «Гриша, держись! Все будет хорошо!». Голос был низким, хриплым от адреналина, но в нем слышалась такая же паника и отчаяние, какие чувствовала она сама. Потом были сирены, больница, долгий разговор с отцом, который не кричал, а смотрел на нее с ледяным разочарованием. И конец всему. Гонкам, баскетболу из-за травмированного плеча, и, как ей тогда казалось, всей ее свободной жизни.

«Не может быть… – шептала она, глядя на куртку. – Это просто фантазии. Ночью, на нервах, после переезда».

Но сомнение уже пустило корни. Его глаза. В них была не просто усталость. В них была знакомая тень. Тень человека, который тоже что-то безвозвратно потерял.

Цыган потянулся и спрыгнул с ее колен. Виктория встала и подошла к куртке. Она осторожно потрогала ткань. Грубая, прочная, рабочая. Не похожа на вещи ее отца или его друзей. Она засунула руку в карман, чувствуя себя воровкой, но не в силах остановиться. Карманы были пусты. Ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть ее безумную догадку.

Она вздохнула и отошла. Завтра нужно будет вернуть куртку. Просто отнести, вежливо поблагодарить и закрыть эту странную главу. У нее и своих проблем хватает. Завтра, к тому же, обедала с отцом и Элиной. Мысль об этом свидании вызывала тошноту.

Чтобы успокоиться, она снова включила музыку. На этот раз это был не гитарный перебор, а что-то более ритмичное, с барабанами. Она закрыла глаза и позволила телу двигаться. Это был уже не печальный, а яростный танец. Танец протеста. Против отца, против мачехи, против собственных страхов и против этого навязчивого соседа, который ворвался в ее жизнь с мокрой курткой и глазами, полными ее же собственных демонов.

На следующее утро Арсений вышел из подъезда, направляясь на утреннюю пробежку. Он надел старый спортивный костюм, куртка осталась у той девушки. На улице было свежо и ветрено. Он сделал несколько разминочных упражнений, чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч понемногу расслабляются.

Его маршрут пролегал через тихий дворовый проулок. Он уже собрался перейти на бег, как вдруг услышал знакомые звуки. Не музыка, а нечто иное. Ритмичный стук, притоптывания, мелкий перезвон чего-то металлического.

Любопытство пересилило желание бежать. Он свернул за угол и замер.

На небольшой бетонной площадке, обычно пустовавшей, танцевала Виктория.

Это было не похоже ни на что, что он видел раньше. Ее тело было не просто пластичным – оно было живым инструментом, рассказывающим историю. Движения были резкими, отрывистыми, полными огня и вызова. Ее босые ноги выбивали сложный ритм по асфальту, руки то взмывали вверх, то резко опускались, а пальцы выписывали в воздухе загадочные узоры. В волосах у нее были вплетены какие-то мелкие монетки, и они звенели в такт ее движениям. На ней были простые леггинсы и майка, несмотря на прохладу, и он видел, насколько она худа, почти хрупка, но в каждом мускуле сквозила стальная сила.

Она не заметила его. Она была полностью поглощена танцем. Ее лицо было серьезным, почти суровым, а в карих глазах горел тот самый огонь, которого он не увидел вчера в темноте. Это была не та потерянная девушка с котом. Это была другая. Сильная, страстная, дикая.

Арсений смотрел, завороженный. Он не понимал смысла танца, но чувствовал его энергию. Это была энергия борьбы. Борьбы с кем-то или с чем-то. И в этой борьбе была такая отчаянная красота, что у него перехватило дыхание.

Она закончила, сделав несколько быстрых оборотов и замерши в изящной, но мощной позе. Грудь тяжело вздымалась. Она открыла глаза и тут же увидела его.

Они смотрели друг на друга через площадку. Секунду, другую. Воздух между ними снова сгустился, наполнившись невысказанными вопросами.

Первой опомнилась Виктория. Ее гордое выражение сменилось на смущенное. Она опустила взгляд.

– Я… мешаю? – тихо спросила она.

Арсений покачал головой. Он не нашел слов. Он просто стоял.

– Я принесу вашу куртку, – сказала она, все еще не глядя на него. – Она уже высохла.

– Хорошо, – глухо ответил он. – Не спешите.

Он хотел что-то добавить. Спросить, что это был за танец. Сказать, что это… красиво. Но слова застряли в горле. Его собственные барьеры, выстроенные за годы, встали непроницаемой стеной.

Он кивнул ей, больше ничего не сказав, развернулся и побежал. Но образ танцующей Виктории с горящими глазами и звенящими монетками в волосах преследовал его всю дистанцию. Он бежал быстрее, чем обычно, пытаясь убежать не от усталости, а от нахлынувшего чувства. От чувства, что в его хорошо защищенный, одинокий мир ворвалось что-то яркое, хрупкое и очень опасное.

А Виктория, оставшись одна на площадке, медленно выдохнула. Она видела, как он на нее смотрел. И это был не взгляд случайного прохожего. Это был изучающий, глубокий взгляд человека, который что-то узнал или почувствовал. И в его глазах она прочла не только удивление, но и что-то похожее на понимание.

Она подняла голову к серому осеннему небу. «Цыган – прошептала она, обращаясь к коту, который вышел из подъезда и терся о ее ноги. – Кажется, у нас очень странный сосед».

Она повернулась и пошла домой, готовиться к неприятному обеду. Но на душе у нее стало чуть легче. Словно в ее личной вселенной, состоящей из проблем и одиночества, появилась новая, непонятная, но безумно интересная звезда. Имя ей было Арсений.

Глава 3 Обед по расписанию

Виктория стояла перед зеркалом в своей спальне, с неприязнью рассматривая отражение. На ней было строгое платье песочного цвета, которое Элина как-то «случайно» обмолвилась, что оно «так стройнит и так идет брюнеткам». Оно действительно строило, но его безупречный крой и дорогая ткань словно сковывали движения, напоминая униформу. Таким ее хотели видеть – ухоженной, стильной, удобной дочерью депутата Луначарского.

Цыган, свернувшись калачиком на подушке, наблюдал за ней с ленивым пренебрежением.

– Не смотри на меня так, – проворчала она. – Мне тоже не весело.

Мысленно она уже проигрывала сценарий предстоящего обеда. Отец, с деловым видом просматривающий сообщения на телефоне, но на самом деле жадно ловящий каждое ее слово в надежде найти ключ к ее расположению. Элина – улыбчивая, безупречная, сыплющая комплиментами, которые отдавались в ушах тонкими, ядовитыми уколами: «Вика, ты так похорошела! Наверное, наконец-то бросила эти свои диеты?» или «Новая квартира? Как мило! Хоть какая-то независимость. Твой отец, конечно, волновался, но я уговорила его не мешать твоему взрослению».

Она вздохнула и потянулась за сумочкой. Куртка Арсения все еще висела в прихожей, немое напоминание о вчерашней странной встрече. Мысль вернуть ее сегодня утром вызывала странную робость. Слишком были те эмоции, что она прочитала в его глазах на площадке. Он видел ее не прилизанной куклой для светских раутов, а живой, танцующей, почти дикой. И в этом был какой-то необъяснимый стыд и облегчение одновременно.

Ровно в час дня такси остановилось у подъезда элитного жилого комплекса в центре города. «Луначарские башни». Отец обожал это пафосное название. Виктория глубоко вдохнула, собираясь с духом, словно перед выходом на сцену, и вошла в холл.

Их апартаменты занимали весь этаж. Дверь открыла Элина. Как всегда, безупречная: идеальный каре, костюм от-кутюр, легкий, дорогой аромат.

– Викуся, заходи, заходи! – ее голос звенел, как хрустальный колокольчик. Она обняла Викторию с показной нежностью, и та на мгновение утонула в облаке ее духов. – Олег, дочка приехала!

Олег Луначарский вышел из кабинета. Высокий, представительный, с проседью на висках, которая лишь добавляла ему солидности. Его лицо осветилось искренней, но немного растерянной улыбкой.

– Вика, здравствуй, – он обнял ее, поцеловал в щеку. Его объятия были крепкими, но какими-то неуверенными, будто он боялся ее сломать или спугнуть. – Как новые апартаменты? Ничего? Грузчики не подвели?

– Все нормально, пап, спасибо, – механически ответила Виктория, выскользнув из объятий.

Стол в столовой был накрыт с холодным шиком. Серебро, хрусталь, изысканные закуски. Все было идеально, и от этой идеальности веяло ледяным холодом.

– Ну, рассказывай, как твои дела? – начала Элина, накладывая себе салат. – Нашла уже новых друзей в доме? Может, какой-нибудь интересный сосед? – Она подмигнула, но в ее глазах читался лишь зондаж.

Виктория почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Словно Элина уже знала про Арсения.

– Нет, пока ни с кем не познакомилась, – солгала она, отломив крошечный кусочек хлеба.

– И правильно, – вступил Олег, откладывая телефон. – Сейчас столько сомнительных личностей. Лучше держаться подальше. Кстати, о соседях… Твой переезд – это, конечно, хорошо, самостоятельность. Но я договорился, чтобы управляющий присматривал за твоей квартирой. На всякий случай.

Виктория замерла с куском хлеба в руке. Вот так всегда. С одной стороны – подарок, свобода. С другой – невидимая узда, контроль.

– Пап, мне не нужна нянька, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Это не нянька, Вика, это забота! – мягко, но настойчиво парировал отец. – Ты одна. Мама твоя, конечно, замечательная женщина, но она слишком мягкая. А мир жесток.

«Как раз от твоего мира я и сбежала», – пронеслось у нее в голове.

– Олег, не дави на девочку, – вступила Элина сладким голосом. – Вика взрослая, умная. Она сама разберется. Хотя… – она сделала задумчивое лицо, – твой отец прав. В наше время лучше перебдеть. Например, я слышала, что в вашем доме поселился тот самый Черкасов.