Самодержцы каменных скал

— И ты...

— Я не признался, — он усмехнулся, но усмешка вышла слабой, почти безжизненной. — Я сказал им, что они могут сжечь меня дотла, но я не скажу ни слова. Они злились, Фильчаков. Они злились, что не могут сломать меня.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня поднимается волна гнева.

Гнева на Степана, на эту систему, на этих людей, которые делали это с нами. Я хотел кричать, хотел биться головой о стены, но я знал, что это бесполезно. Это только даст им то, что они хотят — нашу слабость.

— Ты должен отдохнуть, — сказал я. — Ты потерял много крови.

Алексей покачал головой.

— Я не могу отдыхать, — сказал он. — Я должен связаться с Романом. Я должен знать, что он держится.

— Ты не можешь использовать магию в таком состоянии.

— Я могу. Я должен.

Он закрыл глаза. Я видел, как его лицо напряглось, как он сосредоточился, пытаясь собрать остатки силы. Прошло несколько секунд, и я почувствовал то же слабое тепло, что и в прошлый раз.

— Я дотянулся до него, — прошептал Алексей. — Он... он не в порядке, Фильчаков. Он говорит, что они начали его допрашивать. Они говорят ему, что мы предали его, что мы подписали признания, чтобы спасти себя. Он не верит им, но он боится.

— Скажи ему, что это ложь, — сказал я. — Скажи ему, что мы никогда не предадим его.

Алексей кивнул и снова закрыл глаза. Его лицо было напряжённым, на лбу выступили капли пота. Через мгновение он открыл глаза.

— Он сказал, что верит нам. Но он боится, что не выдержит. Они давят на него, Фильчаков. Они используют его слабости. Они говорят ему, что он слабый, что он не создан для этого, что он должен сдаться.

— Мы должны помочь ему, — сказал я. — Мы должны найти способ вытащить его отсюда.

— Мы сделаем это, — сказал Алексей. — Но не сейчас. Сейчас мы должны выжить. Мы должны продержаться достаточно долго, чтобы найти способ.

Я ничего не ответил. Я просто сидел рядом с ним и смотрел на стену. Внутри меня росло чувство бессилия, которое я не мог подавить. Я чувствовал, как я слабею, как моя воля начинает трескаться, как камень под ударом молота.

Но я знал, что не могу сдаться. Я не могу позволить им победить.

Прошло ещё несколько дней. Или, возможно, несколько недель. Я потерял счёт. Каждый день был похож на предыдущий: допросы, крики, тишина, снова допросы. Они меняли тактику. Иногда они были вежливыми, почти дружескими, предлагая нам кофе и сигареты, пытаясь завоевать наше доверие. Иногда они были жестокими, используя магические токи и другие методы, названий которых я не знал и не хотел знать.

Но они не могли сломать нас. Мы держались вместе. Даже когда нас разделяли, мы находили способ связаться друг с другом — через магию, через стены, через те редкие моменты, когда нас переводили из камеры в камеру. Мы передавали друг другу слова поддержки, надежду, веру. Мы не сдавались.

И всё же я чувствовал, как я слабею. Моё тело не выдерживало — голод, холод, боль. Мои руки были покрыты ссадинами и синяками, мои глаза горели от бессонницы. Я всё чаще ловил себя на мысли, что хочу сдаться. Что хочу сказать им то, что они хотят услышать, просто чтобы это закончилось.

Но я не мог. Потому что я знал: если я сдамся, я предам их всех. Я предам Романа, который верил в меня. Я предам Алексея, который держался ради нас. Я предам ту девушку, которую я видел у фонтана, — её глаза, которые смотрели на меня без страха. Я не мог позволить этому случиться.

И вот, в один из вечеров (я не знал, вечер это или утро — время потеряло смысл), меня вызвали на очередной допрос. Охранники пришли за мной и повели по длинному коридору. Я шёл, чувствуя, как мои ноги дрожат от слабости, как каждый шаг даётся с трудом.

Когда я вошёл в комнату, я увидел за столом майора Соколова. Его лицо было таким же безразличным, как всегда. На столе лежала та же папка с документами. Рядом с ним стоял стул, на котором уже сидел кто-то.

Кто-то, кого я узнал. Роман.

Он был бледным, исхудавшим, его лицо было покрыто синяками, которые свидетельствовали о том, что его пытали. Но он был жив. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел надежду.

— Фильчаков, — прошептал он. — Ты жив.

— Я жив, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Мы все живы.

Майор Соколов улыбнулся. Его улыбка была тёплой, почти дружеской, но я знал, что это просто маска.

— Я рад видеть вас вместе, — сказал он. — Это облегчает задачу. Я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь: вы не выйдете отсюда, пока не признаетесь. Это неизбежно. Так что лучше сделать это сейчас, чем потом, когда вы будете сломлены полностью.

Роман посмотрел на меня. В его глазах я увидел страх. Он боялся. Он не знал, что делать.

— Мы не признаемся, — сказал я. — Мы невиновны.

Соколов покачал головой. — Вы упрямые, — сказал он. — Я ценю это. Но упрямство — это не сила. Это слабость. Вы не сможете бороться вечно.

— Мы будем бороться, сколько сможем, — ответил я.

Соколов усмехнулся. Он наклонился вперёд и посмотрел мне в глаза.

— Ты думаешь, что ты герой? — сказал он. — Ты думаешь, что ты спасаешь мир? Ты ошибаешься, Фильчаков. Ты просто наивный мальчишка, который попал в игру, которой не понимает. Единственное, что ты можешь сделать сейчас, — это сохранить свою жизнь.

— Моя жизнь ничего не стоит, если я предам своих друзей.

— Ты думаешь, они не предали бы тебя? — сказал Соколов. — Ты думаешь, они не подписали бы признание, чтобы спасти свою шкуру?

Я посмотрел на Романа. Он сидел, опустив голову, и не смотрел на меня. Его плечи дрожали.

— Он не предаст меня, — сказал я. — Мы не предаём друг друга.

Соколов усмехнулся и пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда продолжайте страдать. Это ваш выбор.

Он махнул рукой, и охранники схватили меня. Они вывели меня из комнаты, и я слышал, как Роман кричит мне вслед. Его голос был полон отчаяния.

— Фильчаков! Не оставляй меня!

— Я не оставлю тебя, — крикнул я в ответ. — Держись!

Но дверь уже захлопнулась, и его голос исчез.

Меня вернули в камеру. Алексей сидел на своём месте, прислонившись спиной к стене. Он посмотрел на меня.

— Что случилось? — спросил он. — Ты встретил Романа?

— Да, — сказал я. — Он держится, но он боится. Они пытаются сломать его психологически.

— Они пытаются сломать всех нас, — сказал Алексей. — Мы должны помочь ему. Мы должны найти способ. — Как?

Алексей замолчал. Я видел, как его глаза блестят в темноте. Он думал. Его мозг работал на пределе возможностей.

— У меня есть идея, — сказал он. — Но она опасная.

— Какая?

— Я могу попытаться сломать магический барьер между камерами. Это позволит нам общаться напрямую. Но это потребует всей моей силы. Если я сделаю это, я буду ослаблен на несколько дней. Они могут воспользоваться этим.

Я смотрел на него и понимал, что он готов пойти на это. Ради Романа. Ради нас всех.

— Делай, — сказал я. — Мы не можем позволить ему сломаться.

Алексей кивнул. Он закрыл глаза и сосредоточился. Я видел, как его лицо напряглось, как на лбу выступили капли пота. Его руки начали дрожать, и я почувствовал, как воздух в камере начинает вибрировать.

Это длилось несколько минут. Потом он открыл глаза. Его лицо было бледным, как мел.

— Я сделал это, — прошептал он. — Теперь мы можем говорить с ним.

Я подошёл к стене, которая отделяла нас от камеры Романа. Я приложил руку к холодному бетону и прошептал:

— Роман, ты слышишь меня?

Сначала тишина. Потом я услышал его голос. Он был слабым, дрожащим, но он был.

— Фильчаков? Это ты?

— Да, это я. Мы с тобой. Мы не оставим тебя.

— Я... я боюсь, — сказал он. — Они говорят мне, что вы предали меня. Что вы подписали признания. Я не верю им, но...

— Это ложь, Роман. Мы никогда не предадим тебя. Мы выберемся отсюда. Все вместе.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю это, — сказал я. — Мы найдём способ. Мы сбежим. И когда мы сбежим, мы найдём Степана. И он заплатит за всё.

Роман молчал. Я слышал его дыхание, которое было прерывистым, как будто он сдерживал слёзы.

— Я хочу видеть небо, — сказал он вдруг. — Я хочу видеть свободу. Я хочу писать стихи.

— Ты будешь писать стихи, — сказал я. — Я сохраню их. Я сохраню их всех.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он замолчал. Прошло несколько секунд, и я услышал его голос — тихий, почти беззвучный:

— Спасибо, Фильчаков. Спасибо, что ты рядом.

— Всегда, — сказал я. — Мы всегда будем рядом.

Я отошёл от стены и посмотрел на Алексея. Он сидел, закрыв глаза, и его лицо было бледным, как бумага. Он пожертвовал всем, чтобы дать нам этот разговор.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил он. — Мы должны держаться вместе. Это единственный способ выжить.

Я кивнул. Я сел на пол, прислонился к стене и закрыл глаза. Я чувствовал, как усталость заполняет каждую клетку моего тела. Но внутри меня горела искра надежды — слабая, почти неощутимая, но она была.

Мы выберемся. Мы выживем. Мы найдём правду.

А Степан заплатит за всё.

Время в тюрьме текло иначе. Оно не текло — оно стояло, застыло, как смола, в которой застревали мухи. Иногда мне казалось, что я нахожусь здесь уже целую жизнь. Что я всегда был здесь. Что этих каменных стен, этого холодного света и этого запаха крови не существовало никогда — они были просто сном, от которого я не мог проснуться.

Но потом я слышал голос Романа, доносившийся сквозь стену, и понимал, что это реальность. Самая жестокая реальность, которую я когда-либо мог себе представить.

— Фильчаков, — шептал он по ночам. — Ты спишь?

— Нет, — отвечал я. — Я не сплю.

— Я тоже не могу уснуть. Я всё думаю о том дне... о площади... о том, как Степан смотрел на нас. Ты помнишь его взгляд?

— Помню.

— Как ты думаешь... он когда-нибудь был нашим другом? Или это всё было игрой?

Я не знал ответа. Я задавал себе этот вопрос тысячи раз, но так и не нашёл ответа. Степан был с нами так долго. Он делил с нами еду, смеялся над нашими шутками, спорил о политике, помогал нам, когда мы попадали в беду. Я не мог поверить, что всё это было ложью. Но факты были фактами: он предал нас. Он подложил нам документы. Он указал на нас полиции. И теперь мы здесь.

— Может быть, он был другом, — сказал я наконец. — Но он выбрал карьеру. Он выбрал власть. Он выбрал себя.

— Это страшно, — сказал Роман. — Когда человек, которому ты доверяешь, оказывается предателем. Это страшнее любой боли.

— Я знаю, — сказал я. — Но мы не должны думать о нём. Мы должны думать о том, как выжить.

— Как мы выживем?

— Мы найдём способ, — сказал я. — Я обещаю.

Роман замолчал. Я слышал его дыхание — прерывистое, неровное, как будто он пытался сдержать слёзы. Через несколько минут он заговорил снова.

— Я пишу стихи, — сказал он. — Я прячу их в подошву ботинка. Если я умру, ты должен их найти. Ты должен сохранить их.

— Ты не умрёшь, — сказал я. — Я не позволю тебе умереть.

— Ты не можешь это контролировать, Фильчаков. Никто не может. Но я хочу, чтобы они остались. Мои слова. Мои мысли. Моя душа. Они должны остаться.

Я не ответил. Я прижался лбом к холодной стене и закрыл глаза. Я не хотел думать о смерти Романа. Я не хотел думать о том, что он может умереть. Я хотел думать только о том, как вытащить его отсюда.

Алексей спал в углу камеры. Его дыхание было глубоким, ровным, но я знал, что он не спит — он притворяется, чтобы мы не видели его слабости. Он всегда так делал. Он всегда старался быть сильным для нас.

Я повернулся к нему.

— Алексей, — сказал я. — Ты не спишь.

— Нет, — ответил он, не открывая глаз. — Я думаю.

— О чём?

— О том, как мы сбежим.

— У тебя есть план?

Алексей открыл глаза. В темноте я видел, как они блестят — два холодных огня, которые не могли погаснуть.

— Есть, — сказал он. — Но он опасный.

— Все планы опасные.

— Этот особенно. Нам нужно будет использовать магический генератор, который питает всю тюрьму. Если мы сможем его разрушить, охранники потеряют свои магические артефакты. Они станут слабее. Мы сможем прорваться.

— Как мы разрушим его?

Алексей замолчал. Он смотрел в потолок, и его лицо было сосредоточенным.

— Нам нужен будет осколок стекла. Острый. Достаточно острый, чтобы перерезать кабели. Если я смогу добраться до генератора...

— Но ты не можешь. Ты прикован к стене.

— Я знаю, — сказал он. — Но у меня есть идея. Я могу использовать остатки магии, чтобы ослабить кандалы. Это займёт несколько недель. Но если я смогу сделать это...

— Ты лишишься всей магии, — сказал я. — Ты не сможешь использовать её никогда.

Алексей усмехнулся.

— Я уже не могу использовать её, Фильчаков. Они выжгли мой канал почти полностью. У меня осталось только несколько искр. Если я использую их, я потеряю всё. Но если я не использую их, мы останемся здесь навсегда. Что лучше?

Я не знал, что ответить. Он был прав. Мы не могли оставаться здесь. Мы должны были попытаться.

— Сделай это, — сказал я. — Если это наш единственный шанс.

Алексей кивнул. Он закрыл глаза, и я видел, как его лицо напряглось. На лбу выступили капли пота. Его руки начали дрожать. Прошло несколько минут, и я почувствовал, как воздух в камере начал вибрировать — слабо, но ощутимо.

— Я начал, — прошептал он. — Теперь мне нужно время.

— У нас есть время, — сказал я. — У нас нет ничего, кроме времени.

Мы замолчали. Я сидел в темноте и слушал, как его дыхание становится всё более прерывистым. Я знал, что он мучительно пытается сделать то, что считает нужным. И я знал, что это может его убить.

Прошли дни. Я потерял им счёт. Я не знал, сколько их прошло — может быть, пять, может быть, десять, может быть, больше. Они все были одинаковыми: холод, голод, страх. Охранники приходили за нами каждый день — сначала за мной, потом за Алексеем, потом снова за мной. Они пытали нас по-разному. Иногда магией — они использовали ток, чтобы пронзать наши тела. Иногда физически — они били нас, пинали, пытались сломать наши кости. Иногда психологически — они говорили нам, что мы одни, что никто не придёт за нами, что наши семьи уже забыли о нас.

Но они не могли сломать нас. Потому что мы держались вместе.

Однажды ночью, когда я сидел в камере и пытался уснуть, я услышал, как Роман начал говорить. Его голос был странным — он звучал иначе, чем обычно. Он был более напевным, более ритмичным, как будто он читал стихи.

— Фильчаков, — сказал он. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — ответил я. — Что случилось?

— Я написал новое стихотворение. Хочешь послушать?

— Конечно, — сказал я. — Читай.

Роман затих на мгновение. Я слышал его дыхание — оно было неровным, как будто он пытался собраться с мыслями. Потом он начал читать:

«Осколки неба падают на землю, И каждый камень — это чей-то крик.

Мы здесь, в темноте, мы забыли, что такое время,

Но не забыли, как любить и как прощать. Когда ты видишь свет в конце тоннеля,

Не верь ему — это магия, это ложь.

Единственный свет, который стоит веры, — это тот, Который ты зажигаешь в своей груди».

Я слушал его, и внутри меня что-то сжималось. Это было красиво. Это было страшно. Это было пророчество.

— Это замечательно, Роман, — сказал я. — Это очень красиво.

— Ты правда так думаешь? — спросил он. Его голос был неуверенным, почти детским.

— Я никогда не лгу тебе, — ответил я.

— Спасибо, — сказал он. — Я боялся, что это плохо. Что я больше не могу писать хорошо.

— Ты можешь, — сказал я. — Твоя душа всё ещё жива. Ты всё ещё можешь говорить о ней.

Роман замолчал. Прошло несколько секунд, и я услышал, как он тихо плачет. Он плакал так, чтобы я не заметил, но я заметил. Я всегда замечал.

Я приложил руку к стене, которая разделяла нас.

— Роман, — сказал я. — Ты должен держаться. Мы выберемся. Ты будешь писать свои стихи на воле. Ты будешь видеть небо. Ты будешь свободен.

— Я боюсь, что не смогу, — сказал он. — Я боюсь, что я сломался.

— Ты не сломался, — сказал я. — Ты просто устал. Но это пройдёт. Мы пройдём через это вместе.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Он перестал плакать. Его дыхание выровнялось. Он заснул через несколько минут, устав от слёз.

Я сидел и слушал его дыхание через стену. Я знал, что он нуждается во мне. Я знал, что я не могу его подвести.

Дни тянулись дальше. Алексей продолжал работать над ослаблением кандалов. Я видел, как это истощает его — его лицо становилось всё более бледным, его тело всё более худым. Он почти не ел, не спал, только сосредоточенно работал. Я пытался помочь ему, но я не мог — у меня не было магии. Я мог только поддерживать его словами.

— Ты справишься, — говорил я ему. — Ты самый сильный из нас.

— Я знаю, — отвечал он. — Но это требует всего меня. Я не могу позволить себе ошибиться.

— Ты не ошибёшься.

Алексей усмехнулся. Его усмешка была слабой, почти безжизненной, но в ней всё ещё была искра.

— Ты всегда веришь в меня, Фильчаков. Это странно.

— Почему?

— Потому что я не всегда верю в себя.

— Тогда я буду верить за нас обоих.

— А если я подведу тебя?

— Ты не подведёшь, — сказал я. — Ты никогда не подводил.

Алексей не ответил. Он снова закрыл глаза и продолжил работать. Его лицо было сосредоточенным, полным боли и усилия.

Однажды, когда я сидел в своей камере и пытался вспомнить голос матери, я услышал крик. Он раздался из соседней камеры — камеры Романа.

— Нет! — кричал он. — Я не буду подписывать это!

Я вскочил и приложил руку к стене.

— Роман! Что случилось?

— Они хотят, чтобы я подписал признание, — сказал он. — Они говорят, что если я не подпишу, они убьют меня.

— Не подписывай, — сказал я. — Слышишь? Не подписывай ничего.

— Но они... они сказали, что если я подпишу, они отпустят нас всех. Что мы сможем уйти.

— Это ложь, Роман. Они не отпустят нас. Они просто хотят получить твою подпись. Если ты подпишешь, они будут использовать это против нас всех.

Роман замолчал. Я слышал его дыхание — оно было неровным, как будто он боролся с собой.

— Я боюсь, Фильчаков, — сказал он наконец. — Я боюсь, что они убьют меня.

— Они не убьют тебя, — сказал я. — Я не позволю им.

— Как ты можешь это остановить?

Я не знал, что ответить. Я не мог остановить их. Я был прикован к стене, разбитый, беспомощный.

Но я знал, что должен сделать что-то.

— Алексей, — позвал я. — Помоги мне. Они пытаются заставить Романа подписать признание.

Алексей открыл глаза. В них горел огонь.

— Я знаю, — сказал он. — Я слышал. Я сделаю всё, что могу.

— Что ты можешь сделать?

Алексей улыбнулся. Это была страшная улыбка — полная злобы и силы.

— Я могу сломать кандалы, — сказал он. — Сегодня.

— Но ты говорил, что нужно несколько недель.

— Я закончил, — сказал он. — Сегодня.

Он поднял руки и дёрнул их с такой силой, что я слышал, как металл застонал. Его лицо исказилось от боли, но он не сдавался. Он дёрнул ещё раз, и кандалы разлетелись на куски.

— Я сделал это, — сказал он. — Я свободен.

Я смотрел на него с изумлением. Его руки были изранены, покрыты кровью, но он стоял — высокий, сильный, неуязвимый.

— Теперь нужно найти способ открыть дверь, — сказал он. — И вытащить Романа.

— Как ты это сделаешь?

Алексей подошёл к двери и положил руки на металл. Его глаза загорелись, и я почувствовал, как воздух в камере нагревается.

— Огонь, — сказал он. — Мой последний дар.

Металл начал светиться, таять, капать на пол. Алексей стоял и смотрел на него с той же холодной уверенностью, что и всегда.

Через несколько секунд дверь открылась. Мы вышли в коридор.

— Роман, — позвал я. — Мы идём к тебе.

Ответа не было. Только тишина.

Мы побежали по коридору. Я слышал, как за нами гремят шаги охранников. Они знали, что мы сбежали.

— Быстрее, — крикнул Алексей.

Мы добрались до камеры Романа. Дверь была закрыта, но Алексей снова использовал свою магию, чтобы открыть её.

Внутри сидел Роман. Он был бледным, но живым. В его руках был дневник.

— Фильчаков, — прошептал он. — Ты пришёл.

— Я сказал, что приду, — ответил я. — Я всегда сдерживаю обещания.

Алексей схватил Романа за руку и вытащил его из камеры.

— Бежим, — сказал он. — У нас мало времени.

Мы побежали по коридору, слыша, как охранники приближаются.

«Когда сгорают крылья и руки,

И небосвод сжимает грудь,

Ты вспомни — даже в царстве злой разлуки Есть место, где ты сможешь отдохнуть».

Эти строки Роман написал в ту ночь, когда мы лежали в камере и ждали рассвета. Он передал их мне через Алексея, через магию, которая уже почти угасла. Я читал их, и внутри меня что-то трепетало — то, что я думал, уже умерло. Надежда. Она была ещё здесь. Она пряталась в его словах.

Я хочу запомнить этот момент. Не для того, чтобы рассказать кому-то. Просто чтобы не забыть, что я чувствовал, когда ещё не знал, что через несколько часов потеряю всё.

Алексей сломал кандалы в тот вечер, когда я перестал ждать чуда. Я не верил, что мы выберемся. Я верил только в то, что мы должны умереть с честью. Но он сделал это. Он пожертвовал своей магией — последней искрой, которая оставалась в нём, — чтобы освободиться. Я видел, как его руки дрожали, когда он ломал металл. Я видел, как кровь текла по его пальцам. Но он не остановился. Он не мог остановиться.

Когда дверь открылась и мы вышли в коридор, я чувствовал себя как человек, который родился заново. Воздух был сырым, холодным, но он был воздухом свободы. Я вдыхал его так глубоко, как только мог, и чувствовал, как мои лёгкие наполняются чем-то, что не было страхом.

— Бежим, — сказал Алексей. Его голос был твёрдым, но я слышал в нём усталость. Он использовал последние силы, чтобы открыть дверь Романа. Теперь он был почти пустым.

Мы бежали по коридору. Я слышал, как за нами гремят шаги охранников. Они знали, что мы сбежали. Их крики разносились по всему зданию, отражаясь от стен и создавая эхо, которое звучало как предупреждение.

Роман бежал рядом со мной. Его дыхание было прерывистым, но он не останавливался. Он сжимал свой дневник так крепко, что костяшки побелели.

— Мы сделаем это, — прошептал он. — Мы выберемся.

— Да, — ответил я. — Мы сделаем это.

Но я не был уверен. Я не знал, что ждёт нас впереди.

Коридор был длинным. Мы бежали по нему, и я чувствовал, как мои ноги начинают подкашиваться от слабости. Я не ел уже несколько дней. Моё тело было истощено, и единственное, что поддерживало меня, — это адреналин. Он кипел в моей крови, заставляя меня бежать быстрее.

Мы выбежали в главный зал. Там было пусто — охранники, вероятно, были заняты поисками в других частях здания. Но я знал, что это ненадолго.

— Туда! — крикнул Алексей, указывая на дверь в конце зала. — Там выход к порту.

Мы побежали к двери. Я слышал, как за нами снова раздаются шаги, но я не оборачивался. Я не хотел видеть, кто нас преследует.

Дверь была тяжёлой, но Алексей толкнул её плечом, и она открылась. Перед нами была ночь. Холодная, тёмная, пахнущая морем и свободой. Мы выбежали на причал, и я увидел корабли — несколько старых грузовых судов, которые стояли на якоре.

— Корабль, — сказал я. — Нам нужно попасть на корабль.

— Какой? — спросил Роман.

— Любой, который плывёт в столицу.

Мы побежали к ближайшему кораблю. Он был старым, покрытым ржавчиной, но он был единственным, который казался готовым к отплытию.

Мы вбежали на его палубу. На мгновение я почувствовал облегчение — мы сделали это, мы почти на свободе. Но потом я услышал крик позади. Охранники выбежали на причал и увидели нас.