Полная версия
— А вы сами верите в Болотного Царя?
Люба поставила сковороду на стол, достала две тарелки, разложила дымящуюся картошку, поставила банку с солёными огурцами.
— Я верю в то, что видела, — сказала она, садясь напротив. — А видела я много. Как люди пропадали. Как вещи их находили на болоте. Как те, кто землю воровал, вдруг начинали сохнуть и умирали в муках. Есть тут сила, Арина. Старая, недобрая. И лучше её не гневить.
Она взяла вилку и принялась за еду. Арина последовала её примеру. Картошка была вкусной, с хрустящей корочкой, пропитанной луковым духом. Огурцы хрустели, отдавая чесноком и укропом. Завтрак вышел сытным, но мысли Арины были далеко — там, на окраине, у синего дома с мезонином.
После еды она помогла Любе убрать со стола, потом ушла в свою комнату. Там царил полумрак — ставни по-прежнему были закрыты, и только узкая полоска света пробивалась сквозь щель между створками. Арина подошла к окну, ещё раз попыталась открыть ставни. Те не поддавались — то ли разбухли, то ли действительно были прибиты снаружи. Она провела пальцами по стеклу, на котором оседал конденсат, и посмотрела в щель. Улица тонула в тумане, но на заборе всё ещё виднелась надпись «УЕЗЖАЙ».
Она отвернулась от окна, села на кровать и включила камеру, чтобы просмотреть отснятый материал. На маленьком экранчике мелькали кадры: площадь, памятник без руки, старухи у магазина, испуганно крестящиеся, Глеб Бортко, бросающий в её сторону злобные взгляды. Всё это было хорошо, но не хватало главного — болота. Того самого Мшистого болота, где нашли ботинки мэра.
Арина выключила камеру, достала телефон. Связи почти не было — одна палочка, и та мигала. Она всё же набрала номер Антона, который он дал ей утром, перед тем как уехать. Гудки шли долго, потом короткий щелчок и голос, искажённый помехами:
— Да?
— Антон, это Арина. Я хочу попасть на болото. Сегодня. Вы обещали показать.
В трубке повисла пауза, потом:
— Сегодня не получится. Дождь будет к вечеру, тропу развезёт. Завтра с утра, если не передумаете.
— Я не передумаю. И ещё — мне нужно найти Женю Ветлугину. Вы знаете, где её дом?
Снова пауза, на этот раз дольше.
— Знаю. Но к ней без приглашения лучше не ходить. Она пуганая. Если хотите, я сам вас отведу. Завтра, после болота.
— Почему не сегодня?
— Потому что сегодня вам нужно отдохнуть и послушать ночь. В Топь-Озёрске ночь — это не просто время суток. Это когда город показывает своё настоящее лицо. Послушайте, что будет за окном. И тогда решите, хотите ли вы идти к Жене и на болото.
Антон отключился. Арина сжала телефон в руке, чувствуя раздражение и одновременно тревогу. Что он имел в виду? «Послушайте ночь»?
Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Усталость, накопившаяся за бессонную ночь в поезде и нервное утро, навалилась свинцовой тяжестью. В доме было тихо, только печь потрескивала да где-то в сенях скреблась мышь. Арина сама не заметила, как провалилась в сон — глубокий, без сновидений, словно в чёрную, маслянистую воду, где ни звука, ни света, ни времени.
Проснулась она от холода. Комната погрузилась в почти полную темноту — только узкая полоска света из-под двери, ведущей на кухню, говорила о том, что в доме ещё не спали. Арина села на кровати, поёжилась. Часы на телефоне показывали 22:17. Она проспала почти весь день.
В доме стояла тишина. Даже печь перестала трещать. Арина встала, нащупала ногами ботинки, накинула на плечи куртку и вышла на кухню.
Люба сидела за столом, при свете керосиновой лампы, и штопала носок. Лампа отбрасывала на стены пляшущие тени, делая кухню похожей на пещеру, где в углах притаились невидимые звери.
— Проснулась, московская, — констатировала она, не поднимая головы. — Я уж думала, до утра дрыхнуть будешь. Есть хочешь?
— Нет, спасибо, — Арина села напротив. — А почему так тихо? И почему так темно?
— Электричество вырубили, — Люба пожала плечами. — У нас это часто. Провода старые, гнилые. Вот и сидим при лампе, как в девятнадцатом веке. Привыкай.
Она отложила носок, потянулась и зевнула.
— Я спать пойду. Ты тоже ложись. Ночью по дому не шастай. Если в туалет приспичит — ведро в сенях. На улицу без нужды не выходи. Там сыро, да и вообще…
Она не договорила, махнула рукой и, взяв лампу, ушла в свою комнату, оставив Арину в темноте, освещённой только слабым отсветом луны, пробивавшимся сквозь щели в ставнях кухонного окна.
Арина посидела ещё немного, прислушиваясь. Дом скрипел, дышал, жил своей жизнью. Где-то на чердаке ухала неясыть — или просто ветер гулял в щелях. Она вернулась в свою комнату, зажгла свечу, которую нашла на этажерке (Люба предусмотрительно оставила коробок спичек), и поставила её на подоконник.
Пламя свечи колебалось от сквозняка, проникавшего сквозь щели в раме. Арина села на кровать, обхватив колени руками, и стала смотреть на огонь. Мысли путались, как нити в старом клубке. Болотный Царь, пропавший мэр, запуганные жители, странный Антон, загадочная Женя — всё это складывалось в мозаику, в которой не хватало главного кусочка. Того, что всё свяжет воедино.
Внезапно она услышала звук. Он пришёл снаружи — тихий, влажный, словно кто-то босой ногой ступил в лужу прямо под её окном. Арина замерла, стараясь не дышать. Звук повторился: шлёп-шлёп-шлёп. Кто-то или что-то медленно передвигалось вдоль стены дома, ощупывая каждый угол.
Она осторожно, стараясь не скрипеть половицами, подошла к окну и приложила ухо к холодному стеклу. Звук стал отчётливее. Теперь к нему добавилось ещё что-то — тихое, сиплое дыхание, словно большое животное принюхивалось к щелям, втягивая воздух, пахнущий сыростью и страхом.
Сердце Арины заколотилось так громко, что, казалось, его стук слышен за стенами. Она вспомнила слова Антона: «Послушайте ночь». Так вот что он имел в виду. Ночь не просто слушала — она говорила. На своём языке, который она не понимала, но который начинала различать.
Она отступила от окна, подошла к двери, ведущей в сени, и осторожно приоткрыла её. В сенях было темно, пахло сыростью и старыми вениками. Входная дверь была заперта на тяжёлый засов. Арина прислушалась. Снаружи, со стороны двора, доносилось всё то же шлёп-шлёп-шлёп, но теперь дальше — словно нечто обходило дом по кругу, проверяя, нет ли где лазейки.
Она вернулась в комнату, закрыла дверь и замерла у окна. Свеча на подоконнике дрожала, отбрасывая на стены пляшущие тени. И вдруг Арина увидела, как снаружи, сквозь щель в ставнях, что-то мелькнуло — тёмное, влажное, похожее на человеческую фигуру, но ниже, сгорбленное, словно старик или… или нечто, что никогда не ходило прямо.
Она задула свечу, чтобы не выдать себя, и вжалась в стену рядом с окном. В комнате стало совсем темно, только лунный свет пробивался сквозь щели, ложась на пол бледными, дрожащими полосами. Звук затих. Тишина повисла густая, звенящая, нарушаемая только её собственным дыханием и стуком сердца.
Прошло пять минут, десять. Арина уже решила, что ей померещилось, как вдруг услышала новый звук — скрип. Он доносился со стороны забора. Она осторожно выглянула в щель. Лунный свет выхватывал из тьмы кусок двора, рябину, штакетник. У забора, на том самом месте, где была вырезана надпись «УЕЗЖАЙ», стояла фигура. Человеческая, но странно изогнутая, словно у неё были неправильные пропорции. Фигура стояла неподвижно, лицом к дому.
Арина смотрела, боясь пошевелиться. Ей казалось, что фигура смотрит прямо на неё, сквозь стены, сквозь темноту, сквозь каждую щель в её сознании. Так прошло, наверное, с полминуты. Потом фигура медленно, неловко развернулась и, не издавая ни звука, скрылась в тумане, растворившись в серой мгле, словно её и не было.
Арина выдохнула. Руки дрожали. Она села на кровать, обхватив плечи, и долго сидела так, прислушиваясь к ночи. Больше звуков не было. Только ветер шумел в кронах сосен да где-то далеко, на болоте, кричала выпь — тоскливо, протяжно, как плач ребёнка, потерявшегося в лесу.
Сон не шёл. Арина просидела до самого рассвета, вздрагивая от каждого скрипа половиц в старом доме. И только когда за ставнями начало сереть, она, обессиленная, забылась коротким, тревожным сном.
Разбудил её стук в дверь. Громкий, настойчивый.
— Эй, московская! — голос Любы звучал взволнованно. — Вставай! Тут такое…
Арина вскочила, натянула куртку, распахнула дверь. Люба стояла на пороге, бледная, с округлившимися глазами.
— Ты только глянь, — она протянула руку, в которой держала что-то маленькое, тёмное.
Арина пригляделась. На ладони Любы лежала дохлая лягушка — крупная, травяная, с раздутым брюхом и остекленевшими глазами, которые смотрели в никуда. Вокруг её задней лапы была обмотана тонкая верёвка, завязанная сложным узлом. С верёвки свисал крошечный кусочек бересты с выжженными на нём знаками — не то буквами, не то рунами.
— На подоконнике нашла, — прошептала Люба. — С той стороны, где твоя комната. Это знак, Арина. Царь тебя заметил. Он предупреждает: уходи, пока цела.
Арина взяла лягушку из рук хозяйки. Та была холодной, скользкой, и от неё пахло болотной тиной и чем-то сладковатым, как от гниющей травы. Она повертела находку, разглядывая узел и знаки на бересте.
— Что это за знаки? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало.
— Не знаю, — Люба покачала головой. — Но Крапива знает. Сходи к ней. Или… или уезжай, Арина. Прямо сегодня. Вечером поезд. Я тебе даже денег верну.
Арина вернула лягушку Любе и, не отвечая, прошла на кухню, где налила себе холодной воды из ведра, выпила залпом. Потом подошла к окну, выходившему во двор. Ставни здесь были открыты, и она ясно видела подоконник своей комнаты снаружи. На нём, на выстуженном дереве, темнело мокрое пятно — след от лягушки. След, оставленный ночным гостем.
— Я не уеду, — сказала она, оборачиваясь к Любе. — Но к Крапиве схожу. Вы не проводите?
Люба всплеснула руками, но спорить не стала.
— Провожу, — вздохнула она. — Только оденься теплее. У Крапивы в доме всегда холодно, она печь не топит — говорит, травы от жары портятся.
Через полчаса, наскоро перекусив остатками вчерашней картошки, они вышли со двора. Утро было серым, промозглым, с низкими облаками, цеплявшимися за верхушки сосен. Туман немного рассеялся, но видимость всё равно была плохой — метров на пятьдесят, не больше. Дома по обеим сторонам улицы стояли с закрытыми ставнями, словно город ещё не проснулся, а может, и не ложился вовсе.
Люба шла быстро, несмотря на свою грузность, и Арина едва поспевала за ней. Они свернули с Советской в узкий переулок, зажатый между двумя покосившимися заборами, прошли мимо ржавого остова автобуса, вросшего в землю, и вышли к небольшому дому, стоявшему на отшибе, у самого леса.
Дом Крапивы был не похож на другие. Он был старый, рубленый, но ухоженный: крыша покрыта свежим тёсом, наличники выкрашены в зелёный цвет, на окнах — резные ставни, но не закрытые, а распахнутые настежь. Изнутри, сквозь стёкла, виднелись горшки с какими-то растениями и пучки сушёных трав, подвешенные к потолку. Над крыльцом висел оберег — пучок полыни, перевязанный красной нитью с бусинами.
Люба остановилась у калитки.
— Дальше сама, — сказала она. — Я к Крапиве не хожу без крайней нужды. Она меня недолюбливает. Говорит, я слишком шумная. Ты иди, она ждёт.
— Ждёт? — удивилась Арина. — Откуда она знает?
— Она всегда знает, — Люба развернулась и зашагала обратно, бросив через плечо: — И лягушку ей покажи. Сразу покажи.
Арина толкнула калитку и вошла во двор. Под ногами хрустел гравий, мокрый от ночного дождя. Она поднялась на крыльцо, постучала. Дверь открылась почти сразу, словно за ней стояли и ждали.
На пороге стояла Вера Павловна, она же Крапива. Это была высокая, сухая старуха с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и глазами — светлыми, почти прозрачными, как вода в лесном ручье. На ней было тёмное платье в пол, поверх — вязаная кофта с деревянными пуговицами. Седые волосы убраны под платок, завязанный на затылке узлом. В руке она держала глиняную кружку, от которой поднимался пар, пахнущий мятой и чем-то терпким.
— Заходи, Арина, — сказала она вместо приветствия. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, но не неприятный. — Давно тебя жду. Ещё с тех пор, как письмо Женькино ушло в Москву.
Арина переступила порог и оказалась в большой комнате, служившей, видимо, и кухней, и гостиной, и аптекой одновременно. Вдоль стен стояли стеллажи, уставленные банками, бутылками, пучками трав и кореньями. В углу — русская печь, холодная, но чисто выбеленная. Посередине — большой дубовый стол, на котором лежали ступка с пестиком, пучок какой-то зелени и раскрытая книга в потрёпанном переплёте. Пахло здесь сложно: сушёной мятой, чабрецом, зверобоем, воском, старой бумагой и едва уловимо — болотной сыростью.
Крапива указала на лавку у стола.
— Садись. Рассказывай. И лягушку показывай.
Арина села, достала из кармана куртки дохлую лягушку, завёрнутую в носовой платок, и положила на стол. Крапива взяла её, повертела в руках, разглядывая узел и бересту, потом хмыкнула.
— Знак, — сказала она. — Царь тебя заметил. Это хорошо.
— Хорошо? — Арина не поверила своим ушам. — Мне угрожают, а вы говорите «хорошо»?
— Угрожают, когда убивают сразу, — спокойно ответила Крапива, кладя лягушку на стол. — А когда предупреждают — значит, дают шанс. Царь хочет, чтобы ты ушла, но он тебя не боится. Если бы боялся — не предупреждал бы, а сразу в болото утащил. Значит, ты ему зачем-то нужна. Или болоту нужна.
Она села напротив, сложила руки на столе и посмотрела на Арину долгим, изучающим взглядом.
— Ты приехала узнать про Бортко, — сказала она утвердительно. — И про Царя. И про Женю. Я тебе расскажу. Но сначала ответь мне: зачем тебе это? Только честно. Не про канал, не про просмотры. Зачем тебе это?
Арина задумалась. Действительно, зачем? Она могла бы соврать, сказать что-то про журналистский долг, про правду. Но под взглядом этих светлых, прозрачных глаз врать не хотелось.
— Я не знаю, — честно ответила она. — Наверное, я устала от фальши. От постановочных страхов, от заброшек, в которых ничего нет, кроме мусора и граффити. А здесь… здесь всё настоящее. Страх настоящий. Люди настоящие. И зло настоящее. Я хочу понять его. И, может быть, показать другим.
Крапива кивнула, словно услышала то, что ожидала.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай. И запоминай. Потому что второй раз я этого рассказывать не буду.
Она встала, подошла к печи, сняла с приступка глиняный горшок, налила из него в кружку тёмного, пахнущего травами отвара и протянула Арине.
— Пей. Это от простуды и от страха. Поможет.
Арина взяла кружку, сделала глоток. Отвар был горьковатым, с привкусом коры и ягод, но по телу разлилось тепло, и страх, сидевший в груди последние часы, начал потихоньку отступать.
Крапива вернулась на место и начала говорить. Голос её звучал монотонно, как шум дождя, но каждое слово падало весомо, оставляя след.
— Болотный Царь — не дух и не бес, как думают попы. Он старше. Он — память земли. Наше болото, Мшистое, оно не просто трясина. Оно — книга. В нём записано всё, что было в этих местах за тысячи лет. И у него есть сторож. Хранитель. Люди называют его Царём. Он не добрый и не злой. Он — равновесие. Если кто-то берёт больше, чем ему положено, — болото забирает долг. Если кто-то разрушает — болото разрушает его самого. Бортко взял много. Он отнял у детей лагерь, отнял у леса землю, отнял у людей веру. И болото его призвало. Не убило — призвало к ответу. Где он сейчас — я не знаю. Может, жив, может, мёртв. Но то, что от него осталось, уже не человек.
Она замолчала, давая Арине переварить услышанное. В комнате было тихо, только ветер шумел за окном да где-то в лесу трещала сорока.
— А лягушка? — спросила Арина. — Зачем он мне её подбросил?
— Это знак пути, — Крапива взяла лягушку, показала на узел. — Видишь? Узел «дорога». Он говорит: у тебя есть путь назад. Но есть и путь вперёд. Выбирай. Если уедешь сегодня — всё закончится. Ты забудешь Топь-Озёрск, как страшный сон. Если останешься — пойдёшь до конца. И тогда береста с рунами оживёт.
— Что значит «оживёт»?
— Узнаешь, когда придёт время, — Крапива улыбнулась, но улыбка вышла печальной. — А теперь иди. Завтра Антон отведёт тебя на болото. И к Жене. Она тебя ждёт. И помни: ночью не выходи на звук шагов. Что бы ни слышала — сиди в доме. Вторая ночь будет тяжелее первой.
Арина допила отвар, поставила кружку на стол и встала.
— Спасибо, — сказала она. — Я остаюсь.
Крапива кивнула и, не прощаясь, отвернулась к окну, за которым серый туман плыл над серым лесом, как призрак ушедшего времени.
Арина вышла во двор, поёжилась от сырого ветра и зашагала обратно к «Фазенде». В голове гудело от услышанного, а в кармане куртки лежала дохлая лягушка с узлом на лапе — молчаливое напоминание о том, что дорога назад ещё открыта, но каждый шаг вперёд уводит всё дальше в трясину.
Она не знала, что ждёт её завтра на болоте. Но знала точно: этой ночью она снова будет слушать тишину, вздрагивать от каждого шороха и ждать рассвета. Потому что ночь в Топь-Озёрске действительно показывала настоящее лицо города. И это лицо было обращено к ней.
Глава 5. Плата по счету
Второе утро в Топь-Озёрске началось не с рассвета, а со звука. Звука, который прорезал серую, плотную толщу тумана, словно ржавый гвоздь, вбиваемый в крышку старого гроба. Арина проснулась оттого, что где-то далеко, на окраине, били в рельсу. Не так, как вчера — одиноко и тревожно, а часто, настойчиво, с той особой, лихорадочной частотой, какая бывает только у набата, поднимающего людей с постелей.
Она села на кровати, стряхивая остатки тяжёлого, липкого сна. В комнате было сумрачно и холодно — пахло сыростью и остывшей печью. Свеча, которую она зажгла ночью, давно погасла, оставив на блюдце лужицу застывшего воска. Арина потянулась к телефону — экран засветился, показывая 06:03 и всё ту же одинокую, мигающую палочку сети. Она провела пальцем по экрану, проверяя уведомления, — ничего. Связь умерла ещё вчера вечером.
За ставнями, сквозь узкую щель, сочился жидкий, молочный свет. Утро было пасмурным, без солнца, без теней — мир казался плоским, выцветшим, словно старая фотография. Арина спустила ноги на холодный пол, нащупала ботинки, натянула свитер поверх термобелья и вышла на кухню.
Люба уже не спала. Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на улицу. Её массивная фигура в бесформенном байковом халате казалась напряжённой, как сжатая пружина. Услышав шаги, она обернулась, и Арина увидела на её лице выражение, которого не ожидала от этой грубоватой, приземлённой женщины, — страх пополам с каким-то мрачным, почти благоговейным любопытством.
— Проснулась? — спросила Люба вместо приветствия. — Ну, иди смотри. Опять на болоте что-то нашли. Вся улица туда бежит.
Она посторонилась, освобождая место у окна. Арина подошла и выглянула на улицу. То, что она увидела, заставило её забыть о недосыпе и холоде.
По Советской улице, разбрызгивая жидкую грязь, шли люди. Не просто прохожие — целая процессия. Старухи в платках, накинутых поверх ночных рубах, мужики в телогрейках, наброшенных на голое тело, дети, которых тащили за руки, не успевшие толком одеться. Все двигались в одном направлении — туда, где улица упиралась в лес, за которым лежало Мшистое болото. Лица людей были сосредоточенными, встревоженными, но не удивлёнными. Так выглядят люди, которые давно ждали чего-то подобного и наконец дождались.
— Что случилось? — спросила Арина, уже натягивая куртку и хватая рюкзак с камерой.
— Вдова Клюева на рассвете пошла за клюквой на край болота, — ответила Люба, тоже накидывая на плечи старый ватник. — И нашла. Ботинки. Мэра Бортко. Стоят на кочке, как на витрине. Говорят, внутри деньгами набиты. И деньги старые, ещё советские, из тех, что до реформы ходили. Народ с ума сходит. Кто крестится, кто плачет, кто грозится самосуд устроить. Пойдём, сама увидишь.
Она решительно направилась к двери, и Арина последовала за ней, на ходу проверяя заряд камеры и настраивая объектив.
На улице было зябко. Туман не рассеялся, а словно присел на корточки, затаившись в низинах, канавах, между домами. Дышалось тяжело — воздух пропитался влагой, запахом мокрой коры и гниющих водорослей. Арина шла за Любой, стараясь не поскользнуться на раскисшей глине, и поглядывала по сторонам. Город, ещё вчера казавшийся вымершим, сегодня ожил, но это оживление было нерадостным, лихорадочным, как у больного в горячке. Люди переговаривались вполголоса, крестились, качали головами. До Арины долетали обрывки фраз:
— …говорила я тебе, Поля, доведёт Бортко до беды…
— …Царь своё взял, теперь бы нам не ответить…
— …а деньги-то зачем? Зачем деньги в ботинках?
— …это долг, говорят. Вернул, что украл. С процентами…
Они миновали последние дома, и улица упёрлась в неширокую просеку, ведущую к болоту. Здесь толпа стала гуще. Люди стояли полукругом, вытягивая шеи, но не решаясь подойти близко к кромке трясины. Арина протиснулась вперёд, стараясь не привлекать внимания, и наконец увидела то, ради чего собрался весь город.
Мшистое болото начиналось сразу за полосой чахлого ольшаника. Это было не открытое пространство с водой и камышами, а скорее губчатая, дышащая поверхность, покрытая толстым слоем сфагнового мха, из которого тут и там торчали кривые, мёртвые сосны и пучки пушицы. Мох был ярко-зелёным, почти изумрудным, с рыжими и багровыми пятнами — словно болото цвело, несмотря на конец августа. В центре этой губчатой равнины, метрах в двадцати от твёрдой земли, возвышалась кочка, высокая, почти в человеческий рост, поросшая багульником и редкими кустиками клюквы.
И на этой кочке, аккуратно, носочками к лесу, стояли ботинки.
Чёрные. Кожаные. Дорогие, явно не купленные в сельпо. Такие ботинки мог носить только человек с деньгами и претензией — мэр, бизнесмен, хозяин жизни. Они стояли так ровно, словно их владелец только что снял их и ушёл босиком в трясину. Вокруг них, на мху, не было никаких следов — ни человеческих, ни звериных. Только вода, проступавшая сквозь мох при нажатии, и редкие капли вчерашнего дождя на чёрной коже.
Арина подняла камеру и навела объектив. В видоискателе ботинки выглядели ещё более зловеще — они казались не просто обувью, а символом, посланием, написанным на языке, который понимали все, но не могли объяснить словами.
Рядом с кочкой, по колено в грязи, стоял участковый Степаныч. Он был без фуражки, его редкие волосы прилипли ко лбу, лицо раскраснелось от напряжения и, возможно, от вчерашнего. В руках он держал длинный шест, которым пытался дотянуться до ботинок, не сходя с относительно твёрдого места.
— Да не достану я, не достану! — ворчал он, обращаясь то ли к себе, то ли к толпе. — Тут зыбь. Шаг в сторону — и уйдёшь с головой. Надо доски класть или ждать, пока подмёрзнет.
— Какое «подмёрзнет», Степаныч? — выкрикнул кто-то из толпы. — Август на дворе! Ты давай, лезь, власть ты или кто?
— Я тебе сейчас так «лезь» устрою, — огрызнулся участковый. — Сам лезь, если такой смелый. А я свою жизнь за чьи-то ботинки класть не намерен.
Толпа загудела. Кто-то предлагал срубить длинную жердь и сделать крюк, кто-то — вызвать МЧС из района (на что Степаныч только фыркнул: «Пока они доедут, тут всё сгниёт»), кто-то шептался о том, что трогать находку вообще нельзя — «Царь разгневается».
Арина опустила камеру и огляделась. В толпе она заметила знакомые лица. У самого края, опираясь на палку, стояла Крапива — прямая, неподвижная, словно изваяние. Её светлые глаза были устремлены не на ботинки, а куда-то вглубь болота, в туман. Рядом с ней, чуть поодаль, маячила фигура Антона. Он стоял, прислонившись к стволу сухой сосны, и курил, пуская дым в сырой воздух. Увидев Арину, он едва заметно кивнул, но не подошёл.
— А где вдова Клюева? — спросила Арина у Любы, которая стояла рядом и крестилась мелкими, быстрыми движениями.
— Вон она, — Люба указала на невысокую, сгорбленную женщину в сером платке и резиновых сапогах, сидевшую на поваленном стволе в стороне от толпы. Рядом с ней стояла плетёная корзина, наполовину наполненная клюквой. Женщина раскачивалась взад-вперёд и что-то бормотала — то ли молитву, то ли причитания.
