Полная версия
Арина поблагодарила, отдала деньги за три дня вперёд и прошла в комнату.
Она оказалась маленькой, но уютной. Узкая железная кровать с панцирной сеткой, застеленная лоскутным одеялом, старый письменный стол у окна, стул с гнутой спинкой и этажерка с книгами. На стенах — выцветшие обои в цветочек, кое-где отклеившиеся по углам. Окно, как и везде, было закрыто ставнями изнутри — деревянные створки на крючках. Арина первым делом подошла к окну, откинула крючок и попыталась открыть ставни. Они не поддавались — то ли разбухли от сырости, то ли были прибиты снаружи.
— Не открывай, — раздался голос Любы за спиной. Хозяйка стояла в дверях, скрестив руки на груди. — У нас не принято окна нараспашку держать. Сквозняк болотный. Застудишь дом — потом не выгонишь сырость. Да и незачем тебе туда смотреть. Всё равно один туман да грязь.
Арина кивнула, но про себя решила, что при первой же возможности всё же откроет — ей нужен был естественный свет для съёмок.
Оставшись одна, она бросила рюкзак на кровать, сняла куртку, повесила её на спинку стула и села на край постели. Пружины жалобно скрипнули. Арина достала телефон — связи почти не было, но время показывало 05:17. За окном, за закрытыми ставнями, начинало светать.
Она просидела так минут десять, прислушиваясь к звукам дома: потрескивали дрова в печи, на кухне гремела посудой Люба, в сенях скреблась мышь. И вдруг сквозь эти привычные звуки пробился другой — далёкий, но отчётливый: колокольный звон. Не мелодичный, как в церкви, а глухой, монотонный, будто били в рельсу.
Арина встала, подошла к двери, ведущей в сени, и выглянула. Входная дверь была приоткрыта, и через неё доносился звук.
— Что это? — спросила она у Любы, которая как раз выходила из кухни с ведром.
— Это у нас вместо набата, — ответила хозяйка, не останавливаясь. — На пожарной каланче рельса висит. Если что случается — бьют. Видать, опять на болоте что-то нашли. Или кого-то.
Она вышла во двор, гремя ведром, а Арина вернулась в комнату. Сердце колотилось быстрее обычного. Она снова посмотрела на закрытые ставни и решила, что сегодня же найдёт способ их открыть. Или выйдет на улицу, чтобы увидеть всё своими глазами.
Потому что тишина этого города была хуже любого крика.
Она расстегнула рюкзак, достала камеру, проверила заряд батареи и объектив. Всё было готово к работе. Арина Ветрова приехала сюда за историей. И, кажется, история уже началась.
Она подошла к окну, приложила ладонь к холодной поверхности стекла. За мутным, немытым стеклом, за перекрестьем деревянных ставень, медленно, словно нехотя, разгорался серый, неприветливый рассвет. Где-то там, в тумане, пряталось болото. И тот, кого местные называли Царём.
Арина убрала руку и увидела на стекле отпечаток своей ладони. А за ним, в глубине утреннего сумрака, ей почудилось смутное движение — словно кто-то стоял с той стороны окна и смотрел на неё. Она отшатнулась, но когда вгляделась снова, там ничего не было. Только ветка черёмухи, мокрая от росы, покачивалась на ветру.
«Показалось», — сказала она себе.
Но холод, пробежавший по спине, говорил об обратном.
В доме уютно пахло топящейся печью и травами. Арина вернулась к кровати, села и закрыла глаза. Ей нужно было поспать хотя бы пару часов, чтобы голова работала ясно. Но сон не шёл. В ушах всё ещё стоял звук колокола — глухой, монотонный, словно отсчитывающий время до какой-то неизбежной развязки.
Где-то на окраине города, у болота, люди собирались вокруг очередной находки. И Арина знала, что утром она отправится туда. Потому что именно за этим она и приехала в Топь-Озёрск.
В сенях хлопнула дверь, и тяжёлые шаги Любы загремели по половицам. Хозяйка что-то бормотала себе под нос, но слов было не разобрать. Потом раздался стук в дверь её комнаты.
— Эй, московская, — позвала Люба. — Кашу варить или спишь уже?
— Варите, — отозвалась Арина. — Я сейчас выйду.
Она встала, потянулась, чувствуя, как ноет каждая мышца после ночной тряски в «уазике», и направилась на кухню. Там уже вовсю гудела печь, и Люба ставила на стол тарелки. Вкусно пахло гречневой кашей с тушёнкой.
— Садись, ешь, — скомандовала хозяйка. — Потом расскажешь, зачем ты сюда на самом деле приехала. Я хоть и баба простая, но дураков за версту чую. Ты не просто так из Москвы в нашу глушь припёрлась. Тебя Крапива позвала или кто ещё?
Арина взяла ложку, зачерпнула каши и, прежде чем ответить, посмотрела в окно кухни, которое, в отличие от её комнаты, было без ставен. За мутным стеклом плавал серый туман, и в этом тумане смутно угадывались очертания города — приземистые дома, голые деревья и далёкий силуэт водонапорной башни.
— Меня письмо привело, — сказала она наконец. — От женщины по имени Евгения. Она написала, что здесь пропал мэр и что в этом замешан Болотный Царь. Я приехала, чтобы разобраться.
Люба замерла с ложкой в руке. Её лицо, до того благодушное, стало серьёзным.
— Евгения? — переспросила она. — Ветлугина, что ли?
— Да, кажется. А вы её знаете?
Люба опустила ложку на стол, вытерла губы краем фартука и посмотрела на Арину долгим, изучающим взглядом.
— Знаю, — медленно произнесла она. — Только ты, милая, вот что учти. Женька Ветлугина сама не своя уже лет двадцать. У неё с головой неладно после того, что с отцом случилось. И если она тебе написала про Царя, значит, беда рядом ходит. Ты бы поосторожнее. У нас тут, знаешь, не зря окна закрывают.
Она замолчала, отвернулась к печи и принялась с преувеличенным вниманием поправлять дрова. Арина поняла, что разговор окончен.
Она доела кашу, чувствуя, как по телу разливается тепло. Но внутри поселился холодок — тот самый, который возникает, когда начинаешь понимать, что попал в историю, из которой не так-то просто выбраться.
За окном, за серой пеленой тумана, город просыпался. Где-то залаяла собака, проскрипела калитка, простучали чьи-то шаги по мокрым доскам тротуара. И снова — далёкий, едва слышный удар в рельсу, словно эхо ночного кошмара.
Арина Ветрова поставила пустую тарелку в мойку, поблагодарила хозяйку и вернулась в свою комнату. Там она достала блокнот, ручку и записала:
«Топь-Озёрск. 05:47. Приехала. Город закрытых ставен. Люди боятся смотреть в окна. И боятся, когда смотрят на них. Колокол. Болото дышит. Найти Женю Ветлугину. Найти Крапиву. Понять, кто такой Царь».
Она захлопнула блокнот и посмотрела на закрытые ставни. Ей предстояло выяснить, что скрывается за ними — и за молчанием этого странного, умирающего города.
Глава 3. Власть без лица
К половине восьмого утра туман над Топь-Озёрском начал редеть, но не исчез — он просто поднялся выше, превратившись в низкую, свинцовую облачность, которая давила на крыши домов и делала воздух плотным, осязаемым, словно промокшая вата. Арина вышла на крыльцо «Фазенды», застегнув куртку до самого горла и натянув на голову капюшон. В правой руке она держала камеру, пристёгнутую к запястью ремешком, в левой — маленький блокнот, куда уже успела записать первые впечатления.
Двор гостевого дома, обнесённый покосившимся штакетником, был завален сохнущими половиками и чьими-то выцветшими кальсонами необъятных размеров. У калитки росла старая рябина, вся в чёрных, сморщенных ягодах, которые никто не собирал. Под ногами чавкала грязь, смешанная с прошлогодней хвоей и осколками шифера, отколовшимися от крыши сарая. Арина сделала несколько шагов к калитке и оглянулась на дом. Окно её комнаты по-прежнему было закрыто ставнями, отчего дом казался слепым, обращённым внутрь себя.
Улица, на которую она вышла, называлась Советской — Арина прочитала это на ржавой табличке, прибитой к столбу кривыми гвоздями. Когда-то это была главная артерия городка: широкая, метров семь, с остатками асфальта, который теперь походил на лоскутное одеяло, прошитое корнями травы и трещинами, заполненными мутной водой. По обеим сторонам стояли дома — рубленые, почерневшие от времени и сырости, с наличниками, украшенными резьбой, которая когда-то была белой, а теперь облупилась до серого дерева. Почти на всех окнах — закрытые ставни. Кое-где в виде исключения встречались незакрытые, но за ними угадывались плотные занавески, не пропускавшие взгляд внутрь.
Арина медленно пошла в сторону центра, стараясь не поскользнуться на мокрых досках тротуара, местами провалившихся и заменённых на горбыль. Город просыпался неохотно, словно старик, которому каждый подъём с постели даётся с болью в суставах. Из труб тянулись жидкие струйки дыма, где-то брякнула дверь, и на крыльцо вышел мужик в телогрейке, с вёдрами в руках. Увидев Арину с камерой, он замер, сплюнул под ноги и поспешил обратно в дом, плотно прикрыв за собой дверь.
Первые пять минут прогулки не дали ей ничего, кроме ощущения, что она — чужеродный микроорганизм, попавший в замкнутую, стерильную среду. Люди, попадавшиеся навстречу, либо сворачивали в переулки, завидев её издали, либо смотрели исподлобья, молча, без приветствия. Арина вспомнила слова Антона: «Вас тут не ждали». Кажется, это было мягко сказано.
Она дошла до пересечения Советской с улицей Лесной и увидела первый признак общественной жизни — продуктовый магазин. Вернее, то, что от него осталось. Это было приземистое кирпичное здание с вывеской «Продукты 24», где цифра «4» висела на одной петле, перевернувшись вверх ногами. Рядом, на деревянном ящике, сидели две старухи в ватниках и серых пуховых платках, натянутых на самые брови. Перед ними стояла детская коляска, в которой лежали не младенцы, а несколько банок солёных огурцов и пучки укропа, перевязанные суровой ниткой.
Арина подошла ближе, на ходу включая камеру, но опуская её вниз, чтобы не отпугнуть.
— Здравствуйте, — сказала она, стараясь придать голосу максимально дружелюбное выражение. — Я журналистка из Москвы. Можно с вами поговорить?
Старухи переглянулись. Та, что сидела слева, сухонькая, с лицом, похожим на печёное яблоко, и глазами-буравчиками, поджала губы и отвернулась, сделав вид, что поправляет банки в коляске. Вторая, покрупнее, с тяжёлым, обрюзгшим лицом и усиками над верхней губой, посмотрела на Арину с откровенным недоверием.
— А чего говорить-то? — проскрипела она голосом, похожим на звук несмазанной двери. — У нас тут новостей нет. Живём тихо. Помираем потихоньку.
— Я про мэра вашего хотела спросить, — Арина сделала шаг ближе. — Про Ефима Бортко. Говорят, он пропал.
При слове «Бортко» первая старуха резко повернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Пропал и пропал, — отрезала она. — Туда ему и дорога. Нечего на чужой земле свои порядки наводить.
— Анна, молчи! — шикнула на неё вторая, но первая, видимо, уже завелась.
— А чего молчать-то? — она всплеснула руками. — Правду говорить не запретишь. Этот Бортко всю округу скупил. У меня сын в леспромхозе работал, пока Ефим его не закрыл. Обещал новый открыть, а вместо этого землю под коттеджи продал. Люди без работы остались, а он на «Лексусе» ездил. Вот тебе и мэр.
— Он и лагерь пионерский спалил, — неожиданно добавила вторая старуха, понизив голос и наклонившись к Арине. — «Чайку». Там дети отдыхали, пока он страховку не получил. А потом на этом месте хотел гостиницу строить для богатых. Только не успел.
— Царь не дал, — тихо, почти шёпотом, произнесла первая и перекрестилась.
Арина почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Она подняла камеру и нажала кнопку записи, стараясь держать её как можно незаметнее.
— Царь? — переспросила она. — Вы про Болотного Царя?
Старухи снова переглянулись, и на этот раз в их взглядах читался неподдельный ужас.
— Не поминай его, — быстро сказала вторая. — Особенно у воды. Он слышит.
Она резво, не по годам, вскочила с ящика, схватилась за ручку коляски и, не прощаясь, зашагала прочь, уволакивая за собой банки и пучки укропа. Первая старуха засеменила следом, бормоча что-то себе под нос и крестясь.
Арина осталась одна перед закрытым магазином. Она выключила камеру и перевела дух. Разговор, пусть и короткий, дал ей больше, чем она ожидала. Итак, мэра не любили. Более того — его ненавидели и боялись, но после его исчезновения страх не ушёл, а лишь сменил адрес. Теперь боялись того, кто его забрал.
Она зашагала дальше, к площади. Улица расширилась, дома стали выше — двухэтажные, кирпичные, с остатками лепнины на фасадах. В одном из них когда-то размещался Дом культуры, о чём свидетельствовала полустёртая надпись над входом и облупленная гипсовая фигура рабочего с молотом, стоявшая в нише. Теперь окна ДК были заколочены, а на дверях висел амбарный замок размером с кулак.
Площадь при дневном свете выглядела ещё более уныло, чем ночью. Тусклое утреннее солнце, пробивавшееся сквозь облака редкими косыми лучами, лишь подчёркивало запустение. Памятник Ленину без руки отбрасывал короткую, корявую тень. Бетонные плиты под ногами были испещрены трещинами, в которых росла трава и даже маленькие, чахлые берёзки. У здания администрации стоял одинокий автомобиль — чёрный внедорожник «Тойота Ленд Крузер» с тонированными стёклами, выглядевший здесь как инопланетный корабль среди руин.
Арина направилась к администрации, но не успела подойти к крыльцу, как дверь распахнулась, и на улицу вышел мужчина. Он был высок, широк в плечах, одет в дорогую, явно не по местным меркам, куртку-пуховик тёмно-синего цвета и новые ботинки на толстой подошве. Лицо его — грубое, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами — выражало крайнюю степень раздражения. В одной руке он держал папку с бумагами, в другой — мобильный телефон, по которому громко, не стесняясь, разговаривал.
— Я сказал: найти! — рявкнул он в трубку. — Мне плевать, что там Степаныч думает. Ботинки эти дурацкие мне до фонаря. Мне нужны документы на участок. Брат их с собой таскал, я знаю. Если бумаги всплывут у кого-то другого, нам всем хана. Ты понял?
Он бросил трубку, не дожидаясь ответа, и только тут заметил Арину. Его глаза, маленькие, буравящие, остановились на ней с неприязненным интересом.
— Ты кто? — спросил он без предисловий. — Чего здесь стоишь? Площадь перекрыта, не видишь? Иди, куда шла.
Арина мгновенно оценила ситуацию. Перед ней стоял Глеб Бортко — брат пропавшего мэра, бизнесмен, заправляющий городом. Именно его машина стояла у здания. Именно он был сейчас самым опасным человеком в радиусе ста километров.
— Я журналистка, — спокойно ответила Арина, не двигаясь с места. — Из Москвы. Приехала снять репортаж о городе и о ситуации с пропажей мэра.
Глеб на мгновение замер, потом медленно, словно взвешивая каждое слово, произнёс:
— Журналистка? Из Москвы? — он хмыкнул, но в глазах не было и тени улыбки. — И кто тебя вызвал? Кому ты здесь понадобилась?
— Это профессиональный интерес, — Арина пожала плечами. — Я веду канал о заброшенных местах и городских легендах. Ваш город — идеальная локация. А пропавший мэр — идеальная история.
Глеб шагнул к ней ближе. Теперь он стоял в метре, и Арина почувствовала исходящий от него запах дорогого парфюма, смешанный с запахом табака и едва уловимой ноткой страха. Да, именно страха. Под бравадой и агрессией угадывалась паника.
— Слушай сюда, блогерша, — проговорил он тихо, но отчётливо. — Вали отсюда первым же поездом. Сегодня вечером будет состав. Садись и уезжай. Здесь нечего снимать. Мой брат уехал по делам в Финляндию. Скоро вернётся. А все эти сказки про болотных царей — бредни пьяных старух. Ты поняла?
— Если он уехал в Финляндию, то почему его ботинки нашли на болоте? — Арина задала вопрос ровным, почти ленивым тоном, но внутри вся напряглась.
Глеб побагровел. Желваки заходили под кожей.
— Ботинки мог подбросить кто угодно, — процедил он. — Конкуренты, завистники, да те же сумасшедшие фанатики, которые молятся на это проклятое болото. Я разберусь. А ты, если дорожишь своей камерой и своим хорошеньким личиком, — исчезни.
Он резко развернулся и пошёл к внедорожнику. Дверца хлопнула, мотор взревел, и машина, разбрызгивая грязь из-под колёс, умчалась в сторону выезда из города.
Арина осталась стоять на площади. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под капюшона. Она посмотрела на закрытые ставни домов, окружавших площадь, и ей показалось, что из-за каждой щели за ней наблюдают десятки глаз.
— Значит, Финляндия, — пробормотала она себе под нос, доставая блокнот и записывая. — И ботинки подбросили. Интересная версия.
Она уже собиралась уходить, как заметила движение в окне второго этажа администрации — том самом, где ночью горел свет. За грязным стеклом мелькнула тень. Кто-то стоял и смотрел на неё. Арина подняла камеру и навела объектив, но тень тут же исчезла, словно её и не было.
В этот момент за её спиной раздался звук шагов — тяжёлых, шаркающих. Арина обернулась. К ней приближался мужчина лет шестидесяти, одетый в форменную куртку сотрудника полиции, которая сидела на нём мешковато и была изрядно поношена. На голове — фуражка с кокардой, сдвинутая на затылок. Лицо красное, обветренное, с сеткой лопнувших сосудиков на носу, говорило о нездоровой любви к спиртному. Это был участковый Степаныч, и шёл он, слегка покачиваясь, но при этом держась с достоинством человека, облечённого властью.
— Стоять, гражданка, — произнёс он, останавливаясь в трёх шагах. — Предъявите документы.
Арина вздохнула, достала из внутреннего кармана паспорт и протянула ему. Степаныч взял его негнущимися пальцами, долго рассматривал, шевеля губами, потом вернул.
— Арина Сергеевна Ветрова, — прочитал он вслух. — Из Москвы. И что же вы, Арина Сергеевна, забыли в нашем богом забытом углу?
— Я журналист, — в третий раз за утро повторила Арина. — Снимаю репортаж.
— Про что? — прищурился Степаныч.
— Про город, про людей, про легенды. И про пропавшего мэра.
Участковый крякнул, почесал небритый подбородок и вдруг неожиданно доверительным тоном произнёс:
— Вы бы, барышня, послушали Глеба. Он, конечно, сволочь редкостная, но дело говорит. Уезжайте. Нет здесь никакой истории. Есть пьянство, воровство и суеверия. Мэр запил, уехал в запой, вот и вся тайна. А ботинки… — он махнул рукой. — Мало ли. Может, мальчишки балуются.
— А вы видели эти ботинки? — быстро спросила Арина.
Степаныч замер. Взгляд его на мгновение стал трезвым и острым.
— Видел, — нехотя ответил он. — Стояли на кочке у Мшистого болота. Аккуратно так, носочками к лесу. Внутри — старые деньги, ещё советские, и какая-то бумажка.
— Что за бумажка? — Арина подалась вперёд.
— Не разобрал, — слишком быстро ответил Степаныч и отвёл глаза. — Мокрая была, рассыпалась в руках.
Врёт, поняла Арина. Врёт и боится. Вчера Антон говорил, что в ботинке была записка от отца Жени Ветлугиной. И Степаныч это знает, но скрывает.
— Я бы хотела взглянуть на место, где их нашли, — сказала она. — Вы не могли бы показать?
Участковый отступил на шаг.
— Не положено, — отрезал он. — Место происшествия. Идёт следствие. И вообще, вам там делать нечего. Болото — оно не для прогулок. Засосёт — костей не найдут.
Он развернулся и, не прощаясь, зашагал прочь, всё так же покачиваясь, но теперь в его походке чувствовалась спешка.
Арина осталась одна на пустой площади. Ветер усилился, пригнал с озера новую волну тумана, который начал заполнять улицы, делая очертания домов зыбкими, призрачными. Она подняла камеру и сняла общий план площади: памятник без руки, закрытые ставни, слепое здание администрации. Всё это было похоже на декорацию к фильму ужасов, но Арина знала — это реальность, в которой живут настоящие люди со своими страхами и тайнами.
Она опустила камеру и задумалась. У неё было три источника информации, три возможных проводника в этом лабиринте: Антон, который знал лес и болото, но говорил загадками; Крапива, которая знала людей и их грехи, но говорила ещё более загадочно; и Женя Ветлугина, которая позвала её сюда и которая, по словам Любы, была «сама не своя». С кого начать?
Арина решила начать с Жени. Письмо было ключом. Если Женя знала, кто такой Болотный Царь, и решилась написать незнакомому человеку в Москву, значит, она либо отчаялась, либо знает нечто такое, что может стоить ей жизни. Найти её адрес — первая задача.
Она зашагала обратно к «Фазенде», надеясь, что Люба, при всей своей ворчливости, согласится подсказать дорогу. По пути она снова прошла мимо закрытого магазина и старух с коляской. Теперь их там не было, только ящик сиротливо стоял у стены.
У самого гостевого дома Арина заметила то, чего не видела утром. На доске забора, прямо напротив её окна, кто-то вырезал ножом короткое слово: «УЕЗЖАЙ». Буквы были глубокими, свежими, на срезе древесина ещё не потемнела.
Она остановилась, разглядывая надпись. Ветер трепал её куртку, бросал в лицо мелкую водяную пыль. Арина подняла камеру и сфотографировала предупреждение.
— Поздно, — сказала она вслух, обращаясь не то к невидимому автору послания, не то к самой себе. — Я уже здесь. И я остаюсь.
Она толкнула калитку и вошла во двор. Из трубы дома валил густой дым, пахло жареным луком и чем-то сладким. Люба, судя по звукам, гремела посудой на кухне. Арина поднялась на крыльцо, оглянулась на серую улицу, тонущую в тумане, и шагнула внутрь.
Впереди был долгий день, полный расспросов, страхов и, возможно, первых настоящих открытий. Где-то в глубине болота, под корнями столетних сосен, хранилась тайна пропавшего мэра. И Арина Ветрова собиралась её достать, даже если для этого придётся погрузиться в самую трясину.
Глава 4. Гость в темноте
В доме пахло жжёным сахаром и луком — запах этот, густой и навязчивый, пропитал каждую щель, каждую половицу. Люба колдовала у плиты, стоявшей в углу кухни, — старой, ещё советской, с эмалированной поверхностью, покрытой сеткой трещин, и конфорками, которые разжигались спичкой и издавали зловещее шипение, прежде чем вспыхнуть синим, неровным пламенем. Она мешала что-то в большой чугунной сковороде длинной деревянной лопаткой, и её массивная фигура в ситцевом халате, подсвеченная огнём, казалась монументальной, словно статуя языческой богини домашнего очага.
Арина вошла, стянула мокрые ботинки у порога, поставила их на тряпку и прошла к столу. Камеру она положила рядом, на чистый край клеёнки.
— Ну, наснимала? — спросила Люба, не оборачиваясь. — Видела нашего красавца Глеба?
— Видела, — Арина села на табурет, вытянув затёкшие ноги. — Он мне посоветовал уехать. И Степаныч тоже.
— Правильно посоветовали, — Люба ловко перевернула лопаткой поджаристые куски картошки с луком. — Только ты ж не уедешь. Я по глазам вижу — упрямая, как мой покойный муж. Тот тоже всё в тайгу ходил, золото искал, пока медведь не задрал.
Она замолчала, потом тяжело вздохнула и, не дожидаясь ответа, продолжила:
— Женьку Ветлугину ищешь? Я видела, ты на старух наседала. Они тебе наболтают — потом не расхлебаешь. Женька живёт на окраине, у самого болота. Дом её матери, синий, с мезонином. Только она тебе дверь не откроет. Она вообще никому не открывает. Сидит там, как сыч, и слушает, как вода под полом чавкает.
— Почему? — Арина подалась вперёд.
— А ты как думаешь? — Люба наконец повернулась, вытирая руки о фартук. — Когда её отца не стало, она тронулась умом. Он работал начальником лагеря «Чайка». Хороший был мужик, справедливый. А Бортко его подставил. Обвинил в растрате, уволил с позором. А потом лагерь сгорел. Отец Женьки после этого запил, а через год утонул в болоте. Говорят, сам ушёл. Но Женька считает, что его убили. И с тех пор она с болотом разговаривает. И оно ей отвечает.
Люба произнесла это буднично, словно речь шла о погоде, и отвернулась к плите. Арина почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Вы сказали, она «с болотом разговаривает»? — переспросила она.
— Ну да, — Люба пожала плечами. — Выйдет на крыльцо, сядет и шепчет. А камыши в ответ шелестят. Местные говорят, она с Царём на короткой ноге. Потому её и не трогают. Даже Глеб боится.
Арина записала в блокнот: «Женя Ветлугина. Синий дом с мезонином у болота. Говорит с камышами». Потом убрала блокнот и спросила:
