Шрамы и Шелк

Когда я ворвался в здание общежития, оно всё еще было погружено в сон. Тишина коридоров давила на уши, но я был благодарен ей: сейчас я меньше всего хотел встретить какого-нибудь заспанного студента и увидеть в его глазах вопрос или, что еще хуже, жалость.

Едва захлопнув за собой дверь комнаты, я прислонился к ней спиной, пытаясь выровнять дыхание. Воздух выходил из груди с удушающим свистом. Я сорвал с себя промокшую от пота футболку, скинул кроссовки и на неслушающихся ногах зашел в душ.

Я вывернул кран до упора. Ледяная, обжигающая холодом вода ударила по плечам, заставляя кожу мгновенно покрыться мурашками. Я уперся рукой в скользкий кафель и закрыл глаза, подставляя лицо под колючие струи.

Как? Как я мог так расслабиться рядом с ней?

Этот вопрос пульсировал в висках тяжелым молотом. Я ведь знал. Знал, что эти кошмары — мои верные спутники уже пять лет. Они никогда не оставляли меня надолго. Я не собирался засыпать в её постели. Черт, я вообще не должен был заходить в ту спальню. Мой план был простым: донести её, убедиться, что она в безопасности, дождаться, пока она крепко уснет, и уйти в ночь, сохранив между нами ту спасительную дистанцию.

Но её объятия...

Когда она прильнула ко мне, когда я почувствовал её ровное дыхание на своей груди, что-то во мне сломалось. В этой светлой квартире, пропитанной её ароматом, было слишком тепло. Слишком спокойно. Впервые за долгое время я почувствовал себя не как сломанный механизм, а как человек, у которого есть шанс на нормальную жизнь. Её руки на моей шее казались чем-то настолько родным, что я на мгновение поверил, будто заслужил этот покой.

И эта минутная слабость стоила мне всего.

Я снова увидел тот перекресток. Услышал скрежет сминаемого металла и последний, хриплый вздох отца. Но самое страшное было не в воспоминании. Самое страшное — это когда я открыл глаза и увидел её лицо. Мишель видела меня уничтоженным. Она видела во мне не врага, не палача из архива, а напуганного ребенка, который кричит в пустоту, пытаясь остановить неизбежное.

Теперь она видела мою нагую, изуродованную шрамами душу. Без брони. Без защиты. Я ненавидел это чувство уязвимости. Я не знал, что мне делать с этой новой правдой, которая теперь стояла между нами. Я чувствовал себя так, будто с меня заживо содрали кожу.

Я сильнее прижался лбом к кафелю, позволяя ледяной воде смывать остатки её нежности, её запаха, её тепла. Но как бы я ни старался, я понимал: мы никогда уже не будем прежними.

Мне удалось провалиться в тяжелый, безрадостный сон еще на пару часов. Когда я открыл глаза, давящая тишина общежития подсказала — воскресенье. Идти никуда не нужно, и это было одновременно благословением и проклятием: у меня появилось слишком много времени, чтобы прокручивать в голове события прошлой ночи.

Чтобы заглушить навязчивые мысли о Мишель, я взял телефон и набрал матери. Ее голос подействовал как слабая анестезия. Она говорила долго и размеренно: о своих новых пациентах в реабилитационном центре, о старой машине, которая снова отказалась заводиться в самый неподходящий момент, о шикарном урожае поздних яблок в этом году — ветки, по ее словам, буквально ломались под их тяжестью.

— У меня всё в порядке, мам, — соврал я, глядя в окно на серые крыши кампуса. — На следующих выходных я приеду и посмотрю, что с машиной. Или, если она нужна тебе срочно, я наберу в сервис и всё оплачу.

— Всё хорошо, дорогой, не беспокойся, — мягко ответила она. — Иногда на автобусе даже приятно проехаться. Можно поболтать с соседкой Мартой, обсудить последние новости.

Попрощавшись, я почувствовал знакомый укол вины за то, что скрываю от нее свой внутренний ад. Я поднялся и подошел к небольшому кухонному уголку прямо у себя в комнате. Здесь, на этом крошечном пятачке пространства, я чувствовал себя в относительной безопасности. Достал из маленького холодильника ветчину, помидор и принялся механически сооружать сэндвич.

В тот момент, когда я собирался сделать первый укус, телефон в руках снова задрожал. Я опустил взгляд, ожидая увидеть какое-нибудь системное уведомление, но на экране высветилось имя, от которого внутри всё перевернулось.

Мишель.

Я замер, глядя на мигающие буквы. Сэндвич так и остался лежать на тарелке. Я не просто сбросил вызов — я отшвырнул телефон на край стола, словно он был раскален добела.

Не сейчас. Я не мог заставить себя нажать «ответить». Это было слишком. Всё, что произошло между нами в той квартире — от её близости до моего собственного позорного бегства — казалось неподъемным грузом. Потеря контроля пугала меня больше, чем сама авария. Я привык быть тем, кто держит ситуацию в руках, а теперь я чувствовал себя абсолютно безоружным перед девушкой, которая видела меня сломленным.

Телефон продолжал вибрировать, медленно ползая по столешнице, но я просто смотрел на него, стиснув челюсти так, что заболели зубы. Я видел, как экран гаснет и загорается снова. Она была настойчивой. Она не понимала, что каждое это уведомление — как удар по свежему шраму.

Я не хотел слышать её голос. Не хотел знать, что она думает обо мне теперь, когда маска «непроницаемого Кейдена» была сорвана. Жалость — вот чего я боялся больше всего. Если я услышу в её интонациях хотя бы каплю сочувствия, я окончательно потеряю себя.

Я схватил телефон и длинным нажатием полностью выключил его. Экран погас, оставляя меня в тишине моей комнаты, но тишина не принесла облегчения.

Ближе к вечеру глаза начало нестерпимо жечь. Я горбился над клавиатурой уже несколько часов, вбивая строки кода для теневого букмекерского движка. Брендон и его банда из братства решили запустить эту дрянь в обход всех запретов кампуса, и им нужен был я. Монитор слепил, превращая код в расплывающиеся неоновые нити, но я продолжал отлаживать систему анонимных ставок. Я создавал для этих выродков «невидимый» шлюз, через который тысячи долларов студентов Columbus State будут утекать в их карманы под видом донатов или оплаты учебных пособий.

Грязная работа. Я был цифровым соучастником масштабной аферы, но каждый раз, когда пальцы замирали над клавишей Delete, я напоминал себе: у меня нет другого выхода. Чтобы оставаться на плаву в этом гребаном университете, мне нужны были деньги, которые не пахнут.

Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я никого не ждал. В воскресенье вечером это место обычно превращалось в склеп. Внутри всё сжалось — я почему-то сразу решил, что это она. Мишель. Пульс ударил в виски тяжелым ритмом. Я замер, тупо уставившись на закрытую дверь, и внутри боролись два зверя: один требовал немедленно сорваться с места, а другой приказывал сидеть тише воды. Я не хотел открывать. Слишком сильно хотел её видеть — и именно от этого осознания мне становилось тошно.

«Уходи», — приказал я мысленно. — «Просто развернись и уйди».

— Кейден? Ты там? — донесся приглушенный голос.

Вики. Это была Вики, девушка из соседней комнаты.

Напряжение в плечах немного спало, сменившись каким-то глухим разочарованием. Я поднялся, чувствуя, как затекли мышцы, и дернул ручку. Вики стояла на пороге, прижимая к груди тарелку с огромным куском торта.

— Привет... извини, я тебя разбудила? — она виновато улыбнулась.

— Нет. Я работал, — голос прозвучал суше, чем я планировал.

Она кивнула на тарелку: — У меня сегодня день рождения. Подумала, может, отвлечешься от своих цифр на кусочек торта?

Мне стало неудобно. Я не хотел быть ублюдком, который пользуется людьми, когда ему это выгодно, а в их праздник выставляет за дверь. Я отступил в сторону, приглашая её войти. Подойдя к столу, я резким движением выключил монитор — мне не нужны были лишние глаза, даже если бы она ничего не поняла в этом хитросплетении функций.

Вики прошла к моей крошечной кухонной зоне, поставила тарелку на столешницу и обернулась. Я сел на край кровати, стараясь выдавить из себя подобие вежливости.

— Как прошел день? Хорошо отметила?

Она подошла ближе и присела рядом. От нее пахло чем-то сладким, домашним. — Вроде бы неплохо. Двадцать лет всё-таки. А так хочется двадцать один... — она негромко рассмеялась. — Родители приезжали. Мама сама испекла этот торт. Надеюсь, тебе понравится.

Она продолжала что-то рассказывать про семейный ужин и планы на неделю. Вики была неплохой девушкой. Правильной. Спокойной. Глядя на неё, я пытался заставить себя поверить, что мог бы быть с ней счастлив. Никаких тайн, никаких игр на выживание, никакого адреналина, от которого сводит зубы. Но правда была в том, что рядом с ней я не чувствовал ровным счетом ничего. У меня не перехватывало дыхание так, как рядом с той голубоглазой брюнеткой, которая перевернула мой мир.

И тут в дверь снова постучали.

На этот раз стук был другим. Решительным и в то же время каким-то надломленным. Я встал с кровати, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Слишком много гостей для одного воскресенья.

Я открыл дверь.

Мишель. Она стояла в коридоре, непривычно простая — в обычных джинсах, объемной толстовке и кроссовках. Одной рукой она упиралась в косяк, будто ей было трудно стоять. Глаза... её глаза были припухшими и красными. Она что, плакала? Из-за меня?

Сердце пропустило удар. Я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но вспомнил, что у меня в комнате Вики. Стало поздно. Вики уже встала и подошла к нам, заглядывая мне через плечо.

Мишель замерла. Её взгляд метнулся с меня на девушку в моей комнате и обратно. — Привет! — Вики подала голос, и её тон показался мне невыносимо, приторно дружелюбным в этой звенящей тишине.

Мишель сглотнула. Тень боли полоснула по её лицу, мгновенно сменившись маской ледяного безразличия. — Извини. Я не вовремя, — коротко бросила она.

Она развернулась и, прихрамывая, быстрым шагом направилась прочь по коридору. Я смотрел ей в спину, на её ломаную, неровную походку, и каждое её движение отзывалось во мне глухой, тягучей виной.

Блять... Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули.

Я смотрел ей в спину, и в голове был полный хаос. По идее, я должен был радоваться. Она увидела то, что должна была: я не одинок, я в ней не нуждаюсь, у меня хватает женского внимания. Это должно было поставить точку. Она должна была понять, что я не её уровень, и оставить меня в покое. Мой план сработал идеально, даже не начавшись.

Но единственное, что мне хотелось сделать в эту секунду — это сорваться с места, догнать её прямо в этом чертовом коридоре, прижать к стене и сделать своей. Окончательно. Бесповоротно. Наплевав на Вики, на торт, на букмекерский движок и на всё то, что я так усердно пытался спасти.

Глава 10.

Мишель

Я не шла — я бежала прочь по этим обшарпанным ступеням, которые пахли дешевым чистящим средством и чужой, неустроенной жизнью. Боль в лодыжке, еще утром казавшаяся невыносимой, просто исчезла, выжженная дотла адреналином и тем ледяным оцепенением, что сковало мои внутренности. Мне хотелось только одного: исчезнуть. Стереться из этого пространства до того, как его тяжелый, непонимающий взгляд догонит меня.

Глаза застилали слезы, превращая коридор в расплывчатый туннель из грязно-желтого света. Один раз я всё-таки оступилась, едва не влетев плечом в стену, но даже не замедлилась. Воздух в общежитии казался слишком густым, я задыхалась, захлебываясь собственным унижением.

«Извини, я не вовремя».

Боже, как жалко это прозвучало. Как ничтожно.

Я вылетела на парковку, где осенний ветер тут же ударил в лицо, заставляя слезы обжигать щеки еще сильнее. Пальцы так дрожали, что я дважды уронила ключи, прежде чем смогла открыть дверь своей машины. Едва оказавшись в салоне, я заперла замки — этот щелчок стал единственной защитой, которая у меня осталась.

И тут меня прорвало.

Я облокотилась ладонями и лбом о руль, и мое тело сотряс такой рыдающий спазм, что я едва не захлебнулась. Горло сдавило железным обручем. Обида была не просто эмоцией — она была физической, она давила на грудь, впиваясь в ребра, лишая возможности сделать вдох.

Целый день я была в этом состоянии. Я не спала, я искала информацию о нем, я плакала над его трагедией, я чувствовала каждую его рану как свою. Я приехала сюда, содрав с себя всю свою привычную спесь, приехала в этой дурацкой толстовке, без макияжа, с опухшими глазами... приехала, чтобы сказать, что я всё знаю и что мне не плевать.

А он?

У него в комнате была та самая девица. Я узнала её мгновенно — она крутилась рядом с ним на той вечеринке у братства. Пока я тонула в его прошлом, пока я умирала от жалости и нежности, он просто продолжал жить. Трахаясь с ней за закрытой дверью, пока я, как последняя дура, обрывала ему телефон.

— Какая же ты дура, Мишель... — простонала я, впиваясь ногтями в кожаную оплетку руля. — Какая феерическая дура.

Эта девица вышла к дверям так спокойно, так по-хозяйски. Возможно, она его девушка. Настоящая. Та, которую не нужно прятать, та, с которой ему не нужно строить из себя монстра. А я? Я просто влезла в их жизнь со своим эгоцентризмом и этими гребаными планами Эспен.

Но потом, сквозь пелену боли, пробилась ярость. Резкая, как удар хлыстом по лицу.

Я вспомнила тот чертов архив. Вспомнила, как он стоял там, в полумраке, и заставлял меня касаться самой себя под его пристальным, невыносимым взглядом. Он играл в эти извращенные игры, ломая мою волю, заставляя подчиняться его правилам. Он сам начал это. Он первый пошел на это психологическое издевательство, он первый втянул меня в этот омут, заставив поверить, что между нами есть какая-то болезненная, но связь.

А вчера ночью? Он позволил мне лежать на своей груди. Он позволил мне увидеть свой самый сокровенный ужас, услышать крик, который он годами душил в себе.

Зачем? Чтобы сегодня смотреть на меня так, будто я навязчивая торговка, прервавшая его уютный вечер?

Меня трясло от рыданий и осознания собственного бессилия. Я завела мотор, и звук двигателя показался мне чьим-то надрывным криком. В эту минуту я ненавидела его сильнее, чем когда-либо. Я ненавидела его за то, что он сделал меня уязвимой, и за то, что теперь, зная о его шрамах и об этой аварии, я даже не могла просто проклясть его, не чувствуя, как сердце разрывается на куски.

Я нажала на газ, собираясь вылететь с парковки и навсегда оставить это место в зеркале заднего вида, но резкий, требовательный стук в стекло заставил меня ударить по тормозам. Сердце подпрыгнуло к самому горлу.

Я судорожно вытерла глаза ладонями, пытаясь разглядеть сквозь пелену слез того, кто стоял снаружи. Там, в густой дорожной тени, возвышался Кейден. Его фигура казалась пугающе огромной, а взгляд — темным, тяжелым, почти осязаемым. В этом взгляде было столько подавленной ярости, что мне на секунду показалось, будто он сейчас разобьет это стекло голыми руками.

Я смотрела на него несколько секунд, не в силах пошевелиться, и только потом дрожащими пальцами опустила стекло наполовину.

— Что ты хочешь, Брукс? — мой голос сорвался, превратившись в жалкий хрип. Я демонстративно вытерла рукавом толстовки мокрый нос, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу достоинства.

— Открой мне, Мишель, — его голос был низким, вибрирующим от напряжения.

— Зачем? Я уже уезжала. Извини, что побеспокоила... — я сорвалась на крик, чувствуя, как новая волна истерики подкатывает к горлу. — Я не знаю вообще, зачем я здесь! Уходи к своей...

— Открой чертову дверь, Мишель! — рявкнул он, и в этом приказе было столько первобытной силы, что я испуганно, почти на автомате, нажала на кнопку центрального замка.

Едва раздался щелчок, Кейден рывком распахнул дверь. Холодный ночной воздух ворвался в салон вместе с ним. Прежде чем я успела выдохнуть, его ладони — огромные, горячие, грубые — захватили моё лицо. Он впился пальцами в мои волосы, фиксируя мою голову, и накинулся на мои губы, как дикий, изголодавшийся зверь.

Это не было нежностью. Это было нападением. Его губы сминали мои с такой жадностью, будто он пытался выпить мой крик, мою боль, мою саму жизнь. Он прижимал меня к себе, игнорируя руль и неудобное сиденье, нависая надо мной всей своей тяжестью.

В первую секунду меня парализовал ужас. Я в панике и полном недоумении попыталась оттолкнуть его, упираясь ладонями в его твердую грудь, но он держал так крепко, что любая попытка отступить казалась бессмысленной. Его язык властно ворвался в мой рот, забирая всё пространство, не оставляя выбора.

И в этот момент что-то внутри меня оборвалось. Сопротивление превратилось в мольбу. Я всхлипнула прямо ему в губы и, поддаваясь этому безумному ритму, вцепилась в его футболку, комкая ткань, притягивая его еще ближе, если это вообще было возможно. Я раскрылась ему навстречу, впуская его глубже, отвечая с той же яростной страстью, которая сжигала его.

В этот момент для меня перестало существовать всё: проходящие мимо студенты, свет фонарей, моё разбитое сердце, его прошлое. Мир сузился до этого тесного салона, до вкуса его губ — смеси дождя, табака и отчаяния. Я слышала только наше рваное дыхание и влажный, грешный звук поцелуя, который ставил клеймо на моей душе. Это было падение в бездну, и я добровольно летела вниз, сжимая его плечи и понимая, что теперь я окончательно и бесповоротно принадлежу этому монстру со шрамами.

Он оторвался от моих губ так же резко, как и напал. Тишину салона нарушало только наше тяжелое, рваное дыхание, которое облачками пара оседало на лобовом стекле. Его пальцы всё еще зарывались в мои волосы, но хватка стала мягче, почти болезненнее.

Я смотрела на него, чувствуя, как горят и пульсируют мои губы, как внутри всё еще дрожит натянутая до предела струна. В его глазах, обычно таких непроницаемых и холодных, сейчас плескался хаос — смесь желания, злости на самого себя и той самой уязвимости, которую он так отчаянно пытался сжечь.

— И что теперь? — прошептала я.

Мой голос дрожал, а в голове всё еще крутились кадры: он, его комната, та девушка... Но тепло его рук, всё еще сжимающих мое лицо, заставляло все эти мысли меркнуть.

Кейден замер. На мгновение мне показалось, что он снова наденет свою броню и просто уйдет, оставив меня одну в этой темноте. Но он медленно выпрямился, убирая руки. Он отвел взгляд в сторону, на пустую парковку, и шумно выдохнул, будто сбрасывал с плеч непосильный груз.

В его профиле снова проступила та привычная, жесткая серьезность, но в углах губ затаилось что-то новое.

— Теперь, — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, от которого у меня по коже пошли мурашки, — теперь ты подвинешь свой сладкий зад на соседнее сиденье, Морган, и я отвезу тебя к тебе. В постель.

***

Доехав до нужного этажа, я дрожащими пальцами провернула ключ. Как только дверь захлопнулась, мы оказались в густой, обволакивающей темноте апартаментов, которую лишь едва разбавлял тусклый свет светильника на кухонном гарнитуре. Я бросила ключи на комод у входа, и звук металла о дерево показался оглушительным в этой звенящей тишине.

Я медленно повернулась к нему. Кейден уже надвигался на меня — огромная, темная тень, лишающая воли. Прежде чем я успела выдохнуть, его рука собственнически легла мне на шею, фиксируя на месте, а вторая мертвой хваткой вцепилась в талию, притягивая к себе. Он впился в мои губы настырно, властно, словно заявляя свои права на каждый мой вдох.

Внутри всё взорвалось. Я начала лихорадочно стягивать с него футболку, путаясь в ткани, чувствуя под ладонями его раскаленную кожу. Кейден подхватил меня под бедра, и я инстинктивно обхватила его ногами, прижимаясь так близко, что чувствовала каждый удар его бешеного сердца.

Он понес меня в спальню, как и обещал. Опустил на кровать, но не навалился сверху, а спустился к моим ногам. Я тяжело дышала, наблюдая за ним сквозь полуприкрытые веки. Его взгляд был сосредоточенным и диким. Он снял с меня кроссовки, отбросил носки, а затем его пальцы легли на пуговицу моих джинсов. Щелчок. Звук расходящейся молнии отозвался дрожью внизу живота. Он стягивал деним медленно, не сводя глаз с моего лица, а я не могла оторвать взгляда от его рук — сильных, мозолистых, уверенных.

Когда я осталась в одних трусиках и толстовке, он вдруг замер. Кейден склонился и прикоснулся губами к моей многострадальной лодыжке — нежно, почти благоговейно, обжигая кожу горячим дыханием. Этот контраст между его грубостью и этой нежностью окончательно добил меня.

Я рывком скинула толстовку, оставаясь в одном спортивном топике. Мои трусики уже были насквозь мокрыми, ткань неприятно и одновременно сладко липла к коже. Оперевшись на локти, я наблюдала, как он поднимается поцелуями выше по моей ноге, дюйм за дюймом, неумолимо приближаясь к самому центру. Его рука скользнула по другому бедру, поглаживая, а затем большой палец накрыл клитор прямо через промокшую ткань. Надавил.

— М-м... — я выгнулась, откидывая голову назад, когда по телу прошел первый мощный разряд.

Он не останавливался. Поднимаясь выше, он целовал мой живот, а его руки уже тянулись к краю топика. Одним плавным движением он сорвал его с меня и отбросил в темноту. Я привстала, навстречу его телу, и мои пальцы нашли ширинку его джинсов. Кейден замер, наблюдая за моими движениями, его палец медленно очертил мою нижнюю губу.

Когда я освободила его член — налитый, пульсирующий, огромный — я не удержалась и коснулась его самой верхушки. Взгляд Кейдена в ту же секунду стал совершенно безумным. Он просунул большой палец мне в рот, грубо надавливая на язык, заставляя подчиниться. Я начала сосать его палец, одновременно сжимая ладонью его плоть, чувствуя, как он вздрагивает под моими пальцами. Его дыхание стало рваным, тяжелым, он закрыл глаза, сдерживая рык.

Вытащив палец, он быстро достал из кармана презерватив. Оставшаяся одежда с него полетела на пол в считанные секунды. Кейден навис надо мной, захватил ртом сосок, вылизывая и прикусывая его, отчего из моей груди вырвался надрывный стон. Когда его рука скользнула к краю моих трусиков и стянула их, я уже не могла контролировать себя.

— Пожалуйста, Кейден... — простонала я, видя, что на головке его члена уже блестит предсемя.

Он быстрым движением разорвал упаковку зубами и надел защиту. — Мишель, послушай, — он заставил меня посмотреть ему в глаза. Голос его вибрировал от напряжения. — Если будет слишком... если больно... ты скажешь мне. Ладно?

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он начал дразнить меня, медленно водя головкой по моим разгоряченным, влажным складкам, заставляя меня буквально умолять о большем. И затем — медленный, мучительный вход. Мы оба одновременно застонали от этого запредельного чувства.

Сначала он двигался осторожно, почти бережно, словно боялся, что я действительно хрупкая и могу сломаться. Но мне не нужна была эта нежность, не сейчас. Я притянула его за затылок, впиваясь в его губы, и прошептала прямо в них: — Кейден, не нужно сдерживаться. Прошу.

Это стало детонатором. Он затянул меня в новый, яростный поцелуй и начал двигаться быстрее. Мощные, напористые толчки выбивали из меня воздух. Я была на грани, мои руки невольно скользнули по его спине, я хотела вцепиться в него, но резко замерла, коснувшись неровной ткани шрамов.

Кейден заметил это замешательство. Его взгляд потемнел еще сильнее, и он начал вдалбливаться в меня с какой-то дикой, первобытной яростью, будто доказывая, что эти шрамы — лишь броня. Это было так сильно, так глубоко, что я чувствовала его в самом центре своего существа.

Стены комнаты поплыли. Я выгнулась дугой, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел, и сорвалась в оргазм, засасывая его в себя, выкрикивая его имя в пустоту спальни. Спустя мгновение, с последним мощным толчком, Кейден содрогнулся и кончил вслед за мной, наваливаясь на меня всей своей тяжестью и пряча лицо в изгибе моей шеи.

В эту минуту мы оба были просто живыми. Без прошлого, без боли, без секретов. Только два разбитых сердца, которые наконец-то забились в унисон.

Тишина после бури оказалась обманчивой. Пока Кейден восстанавливал дыхание, уткнувшись мне в шею, внутри меня внезапно ожила та самая колючая, ядовитая мысль, которую я пыталась утопить в экстазе. Она ударила под дых, выбивая весь кислород.