Запретная роль

Как и когда она сможет насолить именно ему, Лигорская не знала. Но сам факт того, что она носила его ребёнка, которого Вадим никогда не узнает, уже наполнял её какой-то злой радостью. Однажды, когда она станет известной актрисой, он увидит её ребёнка на обложке журнала и пожалеет о своих словах. Мужчина захочет увидеть дочь, но Лигорская ему этого не позволит, даже если он на коленях будет просить.

А это обязательно случится. Как мантру, молитву или заклинание, она повторяла это про себя каждый день и держалась. Не падала духом ещё и благодаря своим друзьям. Пусть они были шалопаями, которые беззаботно прожигали жизнь и не заморачивались сложностями, но они могли оценить и понять всю сложность Машиного положения. Ребята притащили девушке гладильную доску и утюг, ковёр и тазик, чашки, из которых пили у неё чай. Близилась зима. На улице заметно похолодало. И они уже не могли как раньше тусить на старом аэродроме и в переходах метро, поэтому стали собираться у девушки и тащили в её комнату всё нужное и ненужное. Но самым главным была детская кроватка, которая пока стояла в разобранном виде у стены. Ребята обещали собрать её, как только в этом появится необходимость. Чья-та младшая сестрёнка выросла из этой кроватки, и её привезли Маше.

Лигорская всегда радовалась приходу ребят. Их присутствие разгоняло тоску, которая в это время года была неизбежна. И девушка в такие вечера, окрашенные анекдотами, приколами, весёлыми историями и взрывами смеха, очень жалела, что у неё нет старшего брата.

Ближе к Новому году на очередных съёмках к Маше подошёл ассистент режиссёра и, деликатно осведомившись о её положении, предложил поучаствовать в проекте, который запускался новым медицинским центром, рассчитанном на мать и дитя. Этот центр имел хороший рекламный бюджет и искал не просто красивую беременную молодую женщину, которая готова красоваться на баннерах, а именно актрису, знаменитость. Маша скептически усмехнулась, но взяла предложенную визитку. И пошла на встречу, которую ей назначили в частном порядке. Не на кастинг, потому как в Минске в это время года не нашлось беременных актрис, готовых сняться в рекламе. И неожиданно ей повезло. Она им подходила. Более того, после фотопроб с Лигорской подписали долгосрочный контракт, в котором в дальнейшем подразумевалось участие в рекламной кампании не только её самой, но и новорождённого малыша. Возможно, Маша не до конца осознавала, что делает и во что ввязывается, но сумма ежемесячных отчислений была такой, что думать она могла лишь о том, на что потратит эти деньги.

Уже на следующий день работа закипела. Студия, фотосъёмки, работа с визажистами и стилистами. Её участие в рекламной кампании, подразумевало не только фото на баннерах, билбордах, но и проспекты, визитки и другую печатную рекламу. И конечно же, видеоряд. До Нового года оставалось несколько дней, когда на дорожных баннерах Минска появилась реклама нового медицинского центра, лицом которого стала хорошенькая рыжеволосая актриса – Мария Лигорская – с округлившимся животиком и ямочками на щеках. Она приглашала всех будущих мамочек прийти именно в их медицинский центр, который обещал высокую квалификацию специалистов, широкий спектр услуг, новейшее оборудование и относительно приемлемые цены. Тут же реклама пошла и по телевизору. И разразился скандал. Впрочем, Маша понимала, что может последовать, когда все родственники, а в первую очередь мама, увидят её беременной. Звонок от родителей поступил незамедлительно. Мама говорила очень долго, много и эмоционально. Она требовала признаться, кто отец её ребёнка, давила на совесть и мораль, жалость и приличия. Называла её поступок позором, который пал на них с отцом и из-за которого они теперь людям в глаза не смогут смотреть. Просила подумать о психическом здоровье сестры, которая уверена, что ребёнок от Олега. Ведь он подал на развод и знать не желал Ольгу, а та ходила по психотерапевтам и глотала транквилизаторы.

Маша слушала маму и не пыталась ни оправдаться, ни объясниться. Когда женщина выдохлась и замолчала, девушка просто нажала на отбой и внесла номер в чёрный список. В тот момент Мария отчётливо поняла, что лишилась родителей навсегда. Но это не поколебало её уверенности. Со свойственным упрямством она шла вперёд, с лёгкостью расставаясь со всем, что могло бы помешать и стать преградой.

Новый год Маша встретила с ребятами в общежитии, умудрившись нарядить маленькую ёлочку и накрыть стол. Ребята пили шампанское и веселились, играли на гитаре и болтали, загадывали желания под бой курантов и смотрели фейерверки, которые запускали у них во дворе. А потом отправились на улицу, где играли в снежки и качались в снегу, как дети, взрывали петарды и смеялись.

На следующий день, проснувшись ближе к обеду, девушка поехала в центр города. Она любила бывать на Немиге и бродить по узким улочкам Троицкого предместья, спускаться к Свислочи или просто стоять на мосту. На телефон то и дело приходили сообщения с поздравлениями: звонили ребята из кастинг-агентства. Представители медицинского центра ещё накануне прислали ей подарок. Многочисленные знакомые желали всего хорошего, и Лигорская со свойственным ей оптимизмом верила: всё так и будет. Пусть сейчас она была одна в этом большом городе, но девушка не чувствовала себя больше одинокой. И снова думала о двух людях, о которых не могла не думать… О бабушке, которой накануне праздников отправила открытку, уверенная, что почтальон обязательно прочтёт старушке все пожелания. И о Сафронове. Она хотела бы о нём не думать и не могла. Где он сейчас? С кем и как встретил этот праздник? Вспомнил ли хоть раз за все эти месяцы о ней? И что почувствовал, когда увидел её беременную? Пожалел ли, что тогда оттолкнул её, не поверил и причинил ей боль, или по-прежнему уверен, что ребёнок не его, и лишь скептически усмехнулся, узнав её? Маше очень хотелось бы его ненавидеть, презирать или забыть, но она не могла. Всё так же продолжало саднить уязвлённое самолюбие и растоптанная гордость. По-прежнему внутри что-то ныло, причиняя боль. Она смеялась, веселилась, прикалывалась, ко всему относясь играючи, но только не наедине с собой…

После Нового года девушке предложили ещё один контракт. На этот раз это был большой магазин для мам и детишек. Маша с радостью приняла предложение и, возможно, благодаря этим двум контрактам о ней стало известно в более широких кругах столицы. Девушку стали приглашать на телевидение в программы, главной темой которых было будущее материнство. Находясь в студии, не нужно было о чём-то особо распространяться, просто улыбаться, изображая безмятежность и счастье, кивать, поддакивать и получать за участие деньги. Машу это не напрягало, наоборот, развлекало и заставляло держать себя в форме настолько, насколько это вообще было возможно в том положении, в котором она сейчас пребывала. Часто, глядя на себя в зеркало, Маша критично сжимала губы и сравнивала себя с женщиной-сферой. Она достаточно много прибавила во время беременности и не находила в этом ничего привлекательного.

После семи месяцев беременности девушка перестала принимать какие-либо предложения, касающиеся съёмок и рекламы, и теперь нечасто выходила на улицу, тяготясь своим положением и погодой за окном.

Наконец эта долгая зима закончилась. В марте снег почти растаял, лишь кое-где ещё остались серые грязные пятна. Холодная дымка весенних облаков к обеду исчезала, и над серым озябшим городом простиралось невероятно голубое и высокое небо. Солнце, ослепляя яркими лучами, чуть-чуть согревало и поднимало настроение. Несмотря на то, что по ночам ещё подмораживало, а днём было грязно, дышалось так легко!

Маша наслаждалась приходом весны всё больше из окна своей комнатки, потому что спускаться по лестнице и просто долго ходить становилось труднее. Она была неуклюжей и большой. У неё отекали ноги. Девушка с трудом могла приготовить себе поесть, а уж постирать и вовсе нормально не получалась. Последний месяц беременности очень измучил её. Она плохо выглядела, но подобное уже не могло расстроить. Лигорская мечтала лишь о том, чтобы ребёнок поскорее родился и всё это осталось позади. О том, как это произойдёт она не думала, как и о том, что будет, когда она привезёт новорождённую домой. Она устала морально и физически. Девушке хотелось прежней лёгкости и свободы. Маша чувствовала себя узницей собственного тела, и всё это ужасно раздражало. В женской консультации с некоторым беспокойством посматривали на её живот и предлагали лечь в больницу, но Машка отказывалась. Уж лучше быть одной, чем терпеть круглосуточное общество других мамочек и слышать вопросы, на которые ей не хотелось отвечать. Девушке казалось, что утомительней и ужасней последних недель беременности уже ничего не может быть.

Проснувшись однажды среди ночи, Маша Лигорская несколько минут просто лежала и не могла понять, что же её разбудило. Она лежала на спине, и всё вокруг было прежним. Девушка не сразу поняла, что простыня под ней мокрая, точно так же, как и футболка. Маша попробовала подняться, но вдруг сильная боль пронзила её всю. От неожиданности она закричала и упала на подушку. И вот так лежала какое-то время, боясь шелохнуться или вздохнуть полной грудью. Боль в пояснице волной разбегалась по всему телу и постепенно угасала. Пот выступил у Маши на лбу, а сердце от страха и близкой паники забилось с перебоями. Скорее всего, у неё начинались роды. Умом она это понимала, но понимала так же и другое: она не сможет встать, чтобы вызвать скорую помощь, одеться и собрать всё самое необходимое с собой в роддом.

Слёзы страха и отчаяния медленно заструились по щекам. Кажется, никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной и одинокой. И никогда так отчаянно не нуждалась в присутствии близкого человека… Вадима. Очень хотелось вцепиться в его ладонь, большую, сильную, нежную, не отводить взгляда от его серых глаз и черпать силу в его непоколебимом спокойствии. Но она была одна. Ведь даже соседей всё это время Маша сторонилась и сейчас не могла просить их о помощи. Да и как просить, ведь на дворе глубокая ночь и никому на всём белом свете до неё нет дела?!

Внутри неё происходило что-то неладное, и неприятные ощущения всё нарастали. Закусив нижнюю губу, чтобы не закричать, девушка кое-как всё же сползла с постели и чуть не упала от нового приступа боли. Неведомая сила внутри, казалось, разрывала её на тысячи частей, причиняя нестерпимую боль. Но Маша заставила себя взять телефон и вызвать скорую, а потом стала медленно собираться, то и дело останавливаясь, чтобы перенести новые приступы боли.

Когда приехала скорая, Лигорская была полностью одета и даже успела собрать сумку с вещами для будущего ребёнка.

Фельдшер поднялась на третий этаж, помогла ей запереть дверь и спуститься вниз. Маша до крови искусала губы, стараясь не вскрикивать, а новые приступы боли, становились всё чаще и чаще. Девушка почти не помнила, как они приехали в больницу. Она уже не могла идти, её переложили на каталку, и все последующие часы потонули в непрерывных родовых муках.

Маша Лигорская не слышала, как закричал её ребёнок. В этот момент она просто лишилась чувств. А когда очнулась и открыла глаза, увидела, что находится в светлой комнате, залитой ярким светом ламп. Она лежала в палате, где кроме неё находились ещё несколько женщин. Первое, что почувствовала девушка, когда открыла глаза, было ощущение лёгкости во всём теле, которой она давно не ощущала. И больше не было так ужасно больно. Она чувствовала себя слабой и уставшей. И всё, чего хотелось в этот момент, просто снова отвернуться к стене и уснуть. Маша снова закрыла глаза, засыпая, коснулась ладонью живота и не обнаружила прежней округлости.

«Значит, ребёнок родился… Интересно, с ним всё в порядке? Должно быть всё хорошо. Ведь я молода и здорова. Наверное, следует попросить принести её, посмотреть, покормить, взять на руки. Нет, потом… Блин, соседки решат, что я плохая мать… Ну и пусть! Не могу сейчас, нет сил…»

Маша зарылась лицом в подушку и натянула на голову одеяло.

Спустя несколько часов девушка проснулась. День клонился к вечеру, и в палате царило оживление. Новорождённых принесли к мамочкам для кормления, но колыбелька, которая стояла у её кровати, была пуста.

Лигорская приподнялась на подушке и огляделась. Внутри всё ещё ныло, и было такое ощущение, будто её переехал трактор. Но сейчас это уже не волновало Машу. Она хотела видеть своего ребёнка.

Отбросив в сторону одеяло, она кое-как поднялась с кровати и, запахнув полы халата, вышла в коридор. Девушка шла, опираясь о стену и оглядывалась по сторонам, пока не наткнулась на огромное окно, закрытое жалюзи, которые сейчас были приподняты. За окном в кювезах лежали туго спеленатые младенцы, удивительно похожие между собой – с красными и сморщенными личиками и узким разрезом глаз. Среди них ведь должна быть и её малышка, но сколько бы Машка не вглядывалась, определить её не смогла. Медсестра, которая ухаживала за новорождёнными, заметив её, улыбнулась и вышла из детского отделения.

– Здравствуйте! Вы проснулись? Как себя чувствуете? – поинтересовалась она.

– Хорошо, – только и сказала Маша, не отрывая взгляда от деток.

– Пытаетесь угадать, где ваша? – поняв её, снова спросила медсестра.

– Кажется, они все на одно лицо, – призналась девушка.

– Ну если только в самом начале. Ваша фамилия Лигорская, так?

Девушка в ответ лишь кивнула.

– Ваша малышка вон та, что слева. Та, которая щёчки кулачками поджимает. Упрямая. Как ни пытались туго спеленать, всё равно вытаскивает ручки. Идите в палату. Я принесу вам ребёнка! – пообещала медсестра.

Лигорская перевела взгляд на кювез и почувствовала, как от внезапно подступивших слёз расплывается картинка.

– Да, спасибо! – кивнула она, сглатывая ком в горле, но не сразу смогла отвернуться, чтобы уйти. Маша вглядывалась в личико малышки, и то, что несколько минут назад казалось размытой картинкой, приобретало чёткие очертания… Прядь светлых волосиков на лбу, пухлые губки и ямочки в уголках, круглые щёчки и упрямый подбородочек. Вдруг показалось странным, как же она не узнала свою дочку, ведь та была так похожа на Вадима.

В положенный срок Машу с дочкой выписали домой. Собираясь в роддом, девушка взяла с собой всё необходимое, понимая, что встречать её никто не будет. Конечно, друзья звонили, поздравляли и интересовались, когда их выпишут из роддома, но и словом не обмолвились о том, что будут встречать. Поэтому для неё их приезд к роддому с цветами, конфетами и шарами стал настоящим сюрпризом. Они поблагодарили медперсонал, вручили Маше цветы и, вызвав такси, повезли её домой.

В городе уже вовсю буйствовал апрель. Минск, казалось, проснулся после зимней спячки, и жизнь на улицах била ключом. Допоздна тротуары и площади были переполнены людьми. Никому не хотелось сидеть дома. Тёплая солнечная погода звала на улицу, а прохладные звёздные ночи обещали романтические приключения.

Маша Лигорская, вернувшись в своё общежитие с малышкой, тоже предпочитала не сидеть больше в четырёх стенах, а больше времени проводить на свежем воздухе. Дочку девушка назвала Екатериной, записав на свою фамилию и отчество. О том, чтобы дать маленькой Кате фамилию отца не могло быть и речи. Машка точно знала: Сафронов больше никогда не появится в их жизни. Время стирает всё, и воспоминания в том числе. К тому же она не была для него чем-то особенным, серьёзным. Даже если он и видел её в рекламе, это всё равно ничего не значило. Он уверен, что ребёнок был чей угодно, но только не его… И даже если он увидит, что Катюша так похожа на него, это ничего не изменит. Лигорская в этом не сомневалась. У него другая жизнь. Возможно, семья. Так бывает. Это не редкость. Ну что ж, значит Катюша принадлежит только ей. И Маша будет любить её за двоих и сделает всё возможное и невозможное, чтобы девочка росла, как маленькая принцесса.

Следующие несколько месяцев Маша Лигорская не отлипала от дочки. Не желая для себя другого общества, лишь иногда разбавляла его встречами с друзьями и съёмками. Вначале, как и было прописано в контракте, она снялась с двухмесячной малышкой в новом рекламном ролике, потом была реклама подгузников и детского питания, участие в нескольких телепрограммах, куда её приглашали в качестве гостьи. Всё это было здорово, конечно, и приносило Маше кое-какие деньги, но это не было тем, о чём мечталось. Она хотела сниматься в кино, настоящем кино. Время шло, а предложений не поступало. Но даже если бы они и были, как бы она смогла работать? Катюше было всего несколько месяцев, и мама ей нужна была круглосуточно. После трёх месяцев о грудном кормлении пришлось забыть, но легче от этого не стало. Приходилось подбирать смесь, пугаться колик и высыпаний, не спать ночами, стирать все вещи руками, без конца утюжить горы пелёнок, купать, баюкать, развлекать, иногда вспоминая и о собственных нуждах. Машка не жаловалась, но всему этому приходилось учиться. Не всё получалось с первого раза, а поэтому бытовые заботы отнимали много сил и времени. В такие моменты она понимала: если бы даже ей предложили роль, у неё не нашлось бы не только времени, но и сил. Лигорская мало и плохо спала ночами, похудела, а под глазами залегли тёмные круги. Всё время приходилось думать о деньгах. Где их взять и на чём сэкономить? Ей казалось, что до родов она распланировала бюджет так, что на первые полгода должно было хватить, но потом, когда родилась Катюша, оказалось, что о многих статьях расходов она понятия не имела, но пренебречь ими было невозможно. Деньги таяли, а взять их было неоткуда.

Машка слишком хорошо понимала, что на ежемесячном пособии, которое она получала после родов, они с дочкой долго не смогут продержаться. Скоро Катюше станет мало молочных смесей и придётся покупать мясное и овощное пюре. К осени ребёнок вырастет из распашонок и ползунков, понадобится новая одежда. Да и девушке тоже. Потребности со временем лишь возрастут, и Маша уже не представляла, как сможет справиться со всем этим. Возможно, когда Кате исполнится год, она сможет устроить её в ясли, но до весны нужно как-то дожить. А за это время в кино придут новые молодые актрисы, не обременённые заботами и маленькими детьми. Они будут с удовольствием работать с утра до вечера, уезжать сниматься в Москву или Петербург и не спешить к пяти часам в детский сад. Пройдёт ещё год, и о ней просто забудут. Сейчас, глядя на себя в зеркало, Машка находила некоторые перемены, произошедшие во внешности и выражении глаз. Она уже не была той красивой и беззаботной девочкой, которая так беспечно заливалась звонким смехом или просто улыбалась, выставляя на показ ямочки на щеках. Её зелёные прозрачные глаза в обрамлении тёмных длинных ресниц не искрились более озорством и весельем. Теперь в них поселилась вечная озабоченность. Да и улыбалась она всё реже, потому что радоваться было нечему, разве что только дочке.

Помощи ждать было неоткуда. Родители, даже отец, после рождения Катюши, не звонили и не появлялись. У бабушки, в Василькове, Маша не была почти год и сейчас даже не знала, как поживает старушка, жива ли она вообще. И только друзья неизменно оставались с ней, поддерживали, помогали, чем могли. Только к ним она обратилась за помощью, когда позвонили из кастинг-агентства и предложили прийти на пробы. Лигорская умом где-то понимала, что это бессмысленно. Даже если её утвердят, как она сможет сниматься с трёхмесячной Катюшей на руках? Но и не пойти не могла. Она знала, что тем самым поставит крест на своих мечтах и карьере актрисы. Маша сомневалась, что у неё хоть что-то получится, поэтому была очень удивлена, когда её утвердили на второстепенную, совсем незначительную роль в сериале из четырёх серий, который снимался в Минске по заказу российской киностудии. Но это была не безмолвная роль. Её героиня не просто мелькала в кадре, а ещё разговаривала и взаимодействовала с другими актёрами. У неё было несколько съёмочных смен, которые длились более двенадцати часов. Всё это время Катюша была с ребятами, которые кормили её, меняли памперсы, мыли, гуляли с ней, укладывали спать, всё время оставаясь с Машей на связи. В другой раз ребята не смогли побыть с ребёнком, и Маше пришлось взять её с собой на съёмки. Хорошо, что им предоставили трейлер, в котором актёры могли ждать своей очереди, отдыхать, учить текст и готовиться к съёмке. И пока Маша работала, девчонки-гримёрши развлекали Катюшу. Благо, та была очень спокойным и контактным ребёнком и не устраивала истерик, когда рядом оказывался чужой человек. Широко распахнутыми серыми глазками девочка сосредоточенно рассматривала каждого, кто оказывался рядом, сжимая при этом пухлые губки, так что на круглых щёчках появлялись ямочки. А когда для очередных съёмок понадобился в кадре маленький ребёнок, на эту роль с согласия Маши утвердили Катю. Так девочка в первый, но не в последний раз появилась на экране вместе с мамой, которой к осени предложили уже более весомую роль в многосерийной картине. И на целый месяц вместе с дочкой Лигорская уехала в Псков, на съёмки.

Глава 4

Вернувшись в Минск в октябре, Маша решила осуществить то, о чём думала уже не первый месяц. Купив билет на поезд, она сложила свои и Катюшины вещи в дорожную сумку, вызвала такси и поехала на вокзал.

Уезжая из деревни прошлым летом, Маша знала, что не скоро сможет навестить бабу Антолю. Она догадывалась, что могла наговорить о ней мать, и предполагала: эта поездка станет трудным испытанием для неё. Но не поехать в деревню девушка не могла. Она знала, что баба Антоля ждёт её несмотря ни на что. И потому чувствовала по ночам тоску, отзывающуюся в душе болью и непреходящей тяжестью на сердце. Маша всегда с лёгкостью отмахивалась от всего, что не могла изменить или исправить. Но долгая разлука с бабушкой и всё то, что стояло теперь между ними, ложилось нелёгким грузом и не давало в полной мере насладиться ощущением безмерного счастья от съёмок. Наконец-то это было настоящим погружением в профессию, которую она выбрала для себя, кажется, ещё в первом классе. Сценарии, режиссёр, камеры, локации, костюмы, площадки, съёмки, гримёры, трейлеры, студия звукозаписи, само вживание в роль и атмосфера съёмочного дня завораживали и приводили её в восторг. К тому же у неё здорово получалось. Маша всё-таки добилась того, о чём мечтала. Камера и зрители любили её задорное личико, и продюсеры это отмечали. Успех окрылял и мотивировал девушку, придавал ей уверенности в себе и дарил смелые мечты.

Маша отправилась в деревню ночным поездом и уже в семь утра была на вокзале, а там вызвала такси и поехала в Васильково. Утро было серым, хмурым и туманным. И единственное, о чём Машка могла думать, прижимая к себе спящего ребёнка: что её ждёт в деревне. Увидит ли она свет в окошках ветхого домика или же её встретят чёрные стёкла, в которых отразится это неприветливое утро октября? А вдруг баба Антоля отправилась на зимовку к бабе Мане? Или вообще, после того, как Маша уехала, а Олькин муж ушёл, мама забрала бабулю в столицу? Надо было позвонить отцу… Но они не общались почти год, кажется, с тех самых пор, как стало известно о её беременности. Преодолеть эту пропасть отчуждения было нелегко и, наверное, уже невозможно. Всё отчётливее Лигорская чувствовала, как обрываются последние нити, связывающие её с прошлым и с собой прежней…

Такси остановилось, но выйти из машины девушка решилась не сразу. В окнах на фасаде дома действительно было темно, но сквозь старенький тюль девушка видела полоску света, которая пробивалась между занавесок, что заменяли дверь в межкомнатном проёме. Баба Антоля была дома. От облегчения и радости на глаза девушке навернулись слёзы. Она расплатилась с таксистом и, выбравшись из машины, пошла к калитке. Пройдя знакомый двор, засыпанный мелкой листвой акации, Маша поднялась на крыльцо и потянулась к двери, которая оказалась не запертой. Миновав сенцы и чувствуя, как гулко стучит сердце в груди, девушка вошла в дом. Яркий свет электрической лампочки резанул по глазам, а в нос ударили до боли знакомые запахи ветхости, пыли, сосновой смолы, грибов, зверобоя и чего-то съестного, что баба Антоля, стоя у двухконфорочной плиты, готовила себе на завтрак. Старушка оглянулась, когда девушка вошла, а Машка, бросив дорожную сумку и крепче прижимая к себе Катюшу, сделала шаг ей навстречу.

– Бабуль, привет! – откликнулась Лигорская, решив, что баба Антоля не узнала её. – Это я, Маша!

– Унучачка мая! – всплеснула руками старушка. – Машуня! А як жа… А я ж ужо думала, так і памру, не пабачыўшысь з табой! А як жа ты? Адкуль? А што гэта за дзіця з табой? Гэта тваё? – опираясь на киёк, баба Антоля подошла к ней и, обхватив за шею одной рукой, притянула к себе и поцеловала.

– Да, бабуль. Это моя Катюша! Мама тебе небось рассказывала…

– Ды казала штось… Ды я не зразумела… Праходзь, Машуня, скідывайця адзежу. Зараз чайнік паставім, чай закіпяцім… А дзіцё спіць? Нясі яе ў тую хату, хай паспіць яшчэ… Вы поездам, ці як прыехалі? Мо хто прывёз? Калі б я ведала, у печы запаліла да блінцоў бы вам напякла… Ну зараз-зараз, чаго-небудзь сабяром на снеданне! Ой, мая ж ты ўнучка, як жа добра, што ты прыехала…