Бешеный. Моя в уплату долга

Мою голову, тело – автоматически, как робот, потому что мозг отключился, работает только базовая программа выживания: дыши, двигайся, не умирай.

Выхожу, вытираюсь огромным мягким полотенцем, надеваю белый махровый халат, который висит на крючке.

Возвращаюсь в комнату.

На кровати лежит одежда – откуда? когда Фатима принесла? пока я была в душе? – домашние штаны, мягкая футболка, всё точно моего размера.

Одеваюсь.

Сажусь на кровать – она мягкая, удобная, шёлковое постельное бельё приятно холодит кожу, – и смотрю на дверь (заперта), на окно (решётки), на стены (красивые, но это стены тюрьмы).

Золотая клетка.

Но клетка.

Думаю.

Пытаюсь анализировать.

Медицинское образование научило меня логике, структурированию проблем, поиску решений.

Проблема: я в плену.

Цель: выбраться.

Как?

Варианты:

Один – окно. Не подходит. Решётки.

Два – дверь. Заперта. Но рано или поздно откроют. Можно попытаться вырваться тогда.

Три – просить о помощи. Кого? Фатиму? Она предана ему. Охрану? Тем более. Полицию? Он сказал что они куплены.

Четыре – ждать. Наблюдать. Изучать. Искать слабости. Играть в покорную. Притворяться сломленной. А самой готовить побег.

Последний вариант самый реалистичный.

Хорошо.

Тогда так и буду действовать.

Буду смирной. Тихой. Послушной.

А сама буду смотреть, запоминать, искать выход.

Потому что он обязательно есть.

Всегда есть выход.

Даже из ада.

Стук в дверь выдёргивает меня из мыслей.

Ключ поворачивается, дверь открывается, входит Фатима с подносом, на котором дымится тарелка супа, кусок мяса, хлеб, чай в красивой чашке.

– Ужин, – ставит поднос на столик. – Ешь. Горячее.

– Спасибо, – машинально говорю я, и удивляюсь что ещё способна на вежливость.

Фатима смотрит на меня оценивающе:

– Душ приняла. Оделась. Спокойнее стала. – Кивает. – Хорошо. Значит не совсем сломалась. Есть ещё порох в пороховницах.

– А должна была сломаться? – спрашиваю я тихо.

– Многие ломаются в первый день, – пожимает плечами Фатима. – Ревут, бьются в истерике, отказываются есть, пытаются убить себя. – Смотрит в глаза. – Ты держишься. Молодец.

– Почему вы мне это говорите? – не понимаю я. – Вы же на его стороне.

Фатима останавливается в дверях, оборачивается:

– Я ни на чьей стороне, девочка. Я просто живу. Делаю свою работу. Выживаю в этом мире как могу. – Пауза. – Как и ты теперь.

Уходит.

Щёлк – дверь заперта снова.

Смотрю на поднос.

Еда пахнет вкусно – суп наваристый, мясо с травами и специями, хлеб свежий.

Желудок предательски урчит – не ела с завтрака, а было это в другой жизни, в той где папа был жив, а я свободна.

Надо есть.

Фатима права.

Силы понадобятся.

Ем медленно, методично, не чувствуя вкуса, просто заталкивая еду в рот, прожёвывая, глотая, потому что это необходимость, программа выживания.

Допиваю чай – сладкий, горячий.

Ставлю поднос обратно.

Ложусь на кровать, натягиваю одеяло, и оно мягкое, лёгкое, тёплое, и я ненавижу себя за то что мне комфортно, за то что тело расслабляется несмотря ни на что.

Закрываю глаза.

Думаю о маме.

Она умерла когда мне было шестнадцать – рак сожрал её изнутри за три месяца, быстро, жестоко, беспощадно, – и последнее что она сказала: «Будь сильной, солнышко. Что бы ни случилось – будь сильной».

Мам, я не знаю как быть сильной в этом аду. Научи меня. Но мёртвые не отвечают. Они просто молчат. И в этом молчании я проваливаюсь в сон – тяжёлый, беспокойный, полный кошмаров.

А утром проснусь в новой реальности. В золотой клетке. С хищником за дверью.

Глава 4

Есть особая жестокость в том, чтобы проснуться в шёлковых простынях и на секунду забыть где ты, кто ты, что с тобой случилось – эта секунда блаженного неведения, когда мозг ещё спит и не успел загрузить вчерашний кошмар, длится ровно до того момента, пока ты не открываешь глаза и не видишь чужой потолок, чужие стены, чужое окно с решётками, и тогда реальность обрушивается на тебя как лавина, погребая под собой последние крохи надежды что всё это был просто страшный сон.

Я открываю глаза.

И помню.

Всё.

Папа мёртвый, его синее лицо и вытаращенные глаза, письмо дрожащим почерком, чёрные глаза Рустама, который забрал меня как вещь, дорога под дождём, этот дом-крепость, комната-клетка, запертая дверь.

Тошнота поднимается волной из желудка в горло, и я едва успеваю перевернуться на бок, свеситься с кровати, но рвать нечем – желудок пуст, выходит только жёлчь, горькая, обжигающая, и я давлюсь, кашляю, задыхаюсь, и слёзы текут сами собой, не от боли, а от безысходности, от того что это не сон, это реальность, и мне придётся жить в ней.

Вытираю рот дрожащей рукой, сажусь на краю кровати, и всё тело ломит, как после долгой болезни – кости ноют, мышцы натянуты как струны, голова раскалывается, словно кто-то вбивает гвозди в череп изнутри.

За окном светло – утро, судя по бледному свету солнца, пробивающегося сквозь тяжёлые шторы, часов восемь-девять, и я понимаю что проспала больше двенадцати часов, вырубилась как убитая, и тело взяло своё, отключило сознание насильно, потому что иначе я бы не выдержала, сошла бы с ума от мыслей, которые роились в голове как осы в разворошенном гнезде.

Встаю, шатаясь иду к окну, отдёргиваю штору.

Вид открывается идеальный – как с открытки для богатых: ухоженный сад с изумрудным газоном, на котором ни единой проплешины, клумбы с цветами, аккуратно подстриженные кусты, фонтан в центре, из которого бьют струи воды, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, а дальше, за садом – тот самый забор, высокий, металлический, с камерами наблюдения и острыми пиками наверху, за которым начинается свобода, до которой мне не дотянуться.

Прикладываю ладонь к стеклу – холодное, толстое, наверняка пуленепробиваемое, – и чувствую как что-то внутри сжимается в тугой узел, потому что это окно не для того чтобы выходить, это окно для того чтобы смотреть на мир снаружи и понимать что он больше не твой.

Решётки красивые – кованые, с растительным орнаментом, почти произведение искусства, но от этого не менее крепкие, не менее надёжные, не менее тюремные.

Клетка остаётся клеткой даже если её прутья позолочены и украшены цветами.

Отхожу от окна, иду в ванную, включаю свет, и отражение в зеркале пугает меня сильнее чем вчера: лицо землистого цвета, губы бескровные, под глазами синяки такие тёмные, словно меня избили, волосы торчат во все стороны, и я выгляжу не как двадцатитрёхлетняя девушка, а как привидение, как призрак самой себя.

Умываюсь холодной водой, пытаясь хоть немного привести себя в чувство, чищу зубы чужой щёткой (откуда она здесь? купили специально? или это от прошлой пленницы?), расчёсываю волосы, заплетаю в косу, смотрю на себя критически и понимаю что лучше не стало, но хотя бы выгляжу по-человечески.

Возвращаюсь в комнату, и тут замечаю то, чего не видела вчера: на стуле у двери аккуратно сложена одежда – джинсы, свитер, нижнее бельё, всё новое, с бирками, всё точно моего размера.

Кто-то заходил пока я спала.

Приносил одежду.

Смотрел на меня спящую.

Мурашки пробегают по коже – неприятные, липкие мурашки от мысли что я была беззащитна, без сознания, а кто-то стоял надо мной, смотрел, может даже трогал, и я не знала, не чувствовала, не могла защититься.

Одеваюсь быстро, натягивая одежду как броню, как защиту, хотя понимаю что это иллюзия, что никакая одежда не защитит меня здесь, но хоть что-то.

Подхожу к двери, пробую ручку – заперта, конечно, чего я ожидала? – но тут слышу шаги за дверью, звук ключа в замке, и я инстинктивно отступаю на шаг назад, не зная чего ожидать.

Дверь открывается.

Входит Фатима с подносом, на котором стоит кофе, круассаны, фрукты, йогурт – завтрак для принцессы в золотой клетке.

– Доброе утро, – говорит она ровным голосом, ставя поднос на столик. – Проспала долго. Это хорошо. Организму нужен был отдых.

Я молчу, не зная что ответить, и Фатима оценивающе оглядывает меня с головы до ног:

– Оделась. Умылась. Волосы заплела. – Кивает одобрительно. – Значит решила жить, а не помирать. Правильное решение.

– У меня не было выбора, – хрипло произношу я, и голос звучит чужим, простуженным, словно я неделю кричала и сорвала связки.

– Выбор всегда есть, девочка, – возражает Фатима, подходя к окну и распахивая шторы полностью, впуская в комнату яркий утренний свет, от которого я щурюсь. – Можно выбрать жить или выбрать умереть. Можно выбрать бороться или выбрать сдаться. – Оборачивается, смотрит на меня. – Ты выбрала жить и бороться. Я это вижу. В глазах твоих огонь ещё не потух.

– Какая разница что я выбрала, – устало говорю я, опускаясь на кровать, – если я всё равно здесь, взаперти, без права голоса, без будущего?

– Разница огромная, – резко обрывает меня Фатима, и в голосе её впервые слышится что-то похожее на раздражение. – Одни ломаются за день и превращаются в овощи, которые просто существуют, дышат, едят, спят, но внутри уже мертвы. Другие держатся, ищут выход, адаптируются, выживают. – Пауза, тяжёлая, давящая. – Первых жалко. Вторых – уважаю.

Я смотрю на неё долго, пытаясь понять что за женщина передо мной: союзник? враг? просто наблюдатель? – но лицо её непроницаемо, как маска, и прочитать ничего невозможно.

– Ешь, – коротко бросает она, направляясь к двери. – В десять спустишься вниз. Хозяин велел представить тебя… – Запинается. – Велел познакомить с домом.

– А если не спущусь? – вызывающе спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю что это глупо, что у меня нет рычагов давления, нет силы, нет ничего кроме слабого упрямства.

Фатима останавливается в дверях, не оборачиваясь:

– Тогда он поднимется сам. – Голос становится тише, почти предупреждающим. – Поверь, лучше спуститься самой.

Уходит, и я слышу как поворачивается ключ, но на этот раз дверь не запирается до конца – слышу только один щелчок вместо двух.

Тест?

Проверка?

Посмотрим на что способна пленница если дверь не заперта наглухо?

Встаю, подхожу к двери, тяну ручку – открывается.

Сердце бешено колотится, адреналин вбрасывается в кровь такой мощной волной, что на секунду кружится голова, и я стою на пороге открытой двери, глядя в пустой коридор, и думаю: бежать? прямо сейчас? вниз по лестнице, к выходу, к воротам?

Но тут же разум включается, холодный, трезвый, беспощадный: охрана, камеры, собаки, забор четыре метра высотой, у меня нет обуви кроме домашних тапочек, нет телефона, нет денег, нет плана, и даже если я чудом выберусь за ворота, он найдёт меня за час, максимум два, и тогда наказание будет таким, что лучше бы я не пыталась.

Нет.

Не сейчас.

Не так.

Побег нужно планировать, готовить, выжидать момент.

Закрываю дверь, возвращаюсь к столику, сажусь, смотрю на завтрак.

Кофе пахнет божественно – арабика, свежемолотая, с лёгкими нотками шоколада и орехов, – и желудок снова предательски урчит, напоминая что последний нормальный приём пищи был позавчера.

Ем медленно, методично, заставляя себя жевать тщательно, глотать, хотя каждый кусок проходит через горло с трудом, застревает комом, и я запиваю кофе, горячим, обжигающим, который хоть немного возвращает меня к жизни.

Круассаны свежие, воздушные, тают во рту, фрукты спелые, сладкие, йогурт густой, с натуральными ягодами – еда как в пятизвёздочном отеле, еда как для любимой дочери, еда как для принцессы.

Только я не принцесса.

Я пленница.

И вся эта роскошь – просто способ показать мне контраст: смотри, как хорошо тебе будет если будешь слушаться, и как плохо если нет.

Кнут и пряник.

Классика дрессировки.

Доедаю, допиваю кофе, встаю, подхожу к зеркалу, смотрю на себя критически: лицо всё ещё бледное, но уже не такое мертвенное, глаза чуть живее, спина прямая.

Надо держаться.

Не показывать слабость.

Не давать ему видеть меня сломленной.

Это единственное оружие которое у меня есть – гордость, достоинство, внутренний стержень, который он не может отнять силой.

Глубокий вдох.

Выдох.

Фатима открывает дверь.

–– Тебя ждут.

– Где он? – спрашиваю я, не уточняя кто «он», потому что мы обе знаем.

– В спортзале, – кивает Фатима куда-то в сторону. – Подвал. Тренируется. Каждое утро два часа. Режим.

– А потом?

– Потом ты его увидишь, – усмехается она. – Он велел тебе спуститься к нему после завтрака.

Холод пробегает по спине.

– А если я не спущусь?

Фатима смотрит на меня долго, оценивающе:

– Тогда он поднимется сам. И поверь, девочка, лучше спуститься самой.

Доедаю в тишине, допиваю кофе, встаю.

– Где этот спортзал? – спрашиваю, и голос звучит ровнее чем я ожидала.

– Вниз по той лестнице, – Фатима кивает на дверь в конце кухни. – Прямо и налево. Не ошибёшься – услышишь.

Иду к двери, открываю – за ней узкая лестница вниз, в подвал, и я спускаюсь, и с каждой ступенькой становится всё громче – удары, тяжёлые, ритмичные, мясо об мясо, и мужское дыхание, глубокое, контролируемое.

Поворачиваю налево, открываю дверь.

И замираю.

Передо мной – огромный спортзал: боксёрские мешки, грузовые тренажёры, скамьи, стойки, зеркала во всю стену, а посреди всего этого – Рустам.

Он бьёт по мешку – без перчаток, голыми кулаками, и каждый удар такой силы что мешок раскачивается, цепи звенят, и я вижу его спину – широкую, мускулистую, покрытую шрамами и татуировками, мокрую от пота, видю как перекатываются мышцы под кожей с каждым ударом, как работает всё тело – ноги, корпус, плечи, руки, – мощная, отточенная, смертоносная машина.

Он в спортивных штанах и ничего больше, волосы мокрые, прилипли ко лбу, дышит ровно, несмотря на интенсивность, и я понимаю что он в идеальной форме, что это тело создано для боя, для убийства, для того чтобы ломать других людей пополам.

Останавливается, поворачивается, и я вижу его грудь – рельефную, со шрамом через левую сторону, с татуировкой волка на правой стороне груди, – видю как пот стекает по прессу, исчезает под поясом штанов, и я против воли замечаю что он красивый, чертовски красивый, хотя красота эта хищная, опасная, та что притягивает и убивает одновременно.

– Выспалась? – спрашивает он, хватая полотенце, вытирая лицо, и голос его спокоен, буднично, словно мы старые знакомые.

– Да, – хрипло отвечаю я.

– Хорошо, – кивает он, подходит к скамье, берёт бутылку воды, пьёт большими глотками, и я смотрю как движется его кадык, как течёт вода по подбородку на грудь, и отвожу взгляд, злясь на себя за то что смотрела. – Пойдём. Нам нужно поговорить.

Он идёт к выходу, и я иду следом, пытаясь не смотреть на его спину, на шрамы, которые как карта его жизни.

Поднимаемся наверх, он ведёт меня в кабинет – тот самый, который я видела утром, – закрывает дверь, проходит к столу, садится в кресло, откидывается назад.

– Садись, – кивает на стул напротив.

Сажусь, спина прямая, руки на коленях, смотрю на него в упор, не давая ему видеть страх.

Он изучает меня долго, молча, и взгляд его скользит по лицу, шее, груди, бёдрам, и я чувствую себя голой под этим взглядом, хотя одета полностью.

– Ты красивая, – наконец говорит он, и это не комплимент, это констатация факта, как будто он оценивает товар. – Породистая. Образованная. Из хорошей семьи. Идеально подходишь.

– Для чего? – выдавливаю я сквозь зубы.

– Для брака, – просто отвечает он, и я замираю, не веря что правильно расслышала.

– Что?

– Ты выйдешь за меня замуж, – повторяет Рустам спокойно, словно обсуждаем погоду. – Официально. Роспись в ЗАГСе, свидетельство, всё как положено.

– Вы сошли с ума, – шепчу я, и голос дрожит. – Я никогда…

– Выйдешь, – обрывает он. – Потому что у тебя нет выбора. И потому что это тебе выгодно.

– ВЫГОДНО?! – взрываюсь я. – Какого чёрта мне выгодно выходить замуж за похитителя?!

– Потому что иначе ты останешься здесь как пленница, – терпеливо объясняет он. – Без прав, без статуса, без будущего. А как моя жена ты получишь свободу передвижения, деньги на счёт, возможность доучиться. – Пауза. – Фиктивный брак, Анастасия. Просто бумага.

– Зачем вам это? – не понимаю я. – У вас миллиарды. Зачем вам фиктивная жена?

Он усмехается:

– Затем, что мне нужно легализовать часть активов. Совместный бизнес с супругой – идеальная схема для отмывания денег. Плюс ты русская, из приличной семьи, образованная. Ты – идеальное прикрытие. – Наклоняется вперёд. – И ты не из моего мира. Глупая. Мне такая и нужна.

Я смотрю на него, пытаясь понять врёт он или говорит правду, но лицо его непроницаемо, как маска. На то что глупой назвал плевать. Нужно быть достаточно умной, чтоб тебя считали глупой.

– А что я получу? – медленно спрашиваю я.

– Свободу относительную, – перечисляет он. – Будешь выходить из дома под охраной. Сможешь доучиться заочно не знаю на психолога например. Деньги на счёт – пятьсот тысяч рублей в месяц на личные расходы. Документы не заблокированы. – Пауза. – И я не буду трогать твоих подруг и родственников. Если будешь слушаться.

– А если не соглашусь?

Он откидывается в кресле, смотрит холодно:

– Останешься здесь пленницей. Без прав. Без денег. Без будущего. И рано или поздно сломаешься. – Усмехается. – Все ломаются. Просто вопрос времени.

– Вы мерзавец, – шиплю я.

– Да, – соглашается он без тени смущения. – Но мерзавец, который предлагает тебе сделку. Ты можешь быть пленницей в клетке. Или женой с привилегиями. Выбор за тобой.

Я молчу, перевариваю информацию, и мозг лихорадочно пытается найти выход, просчитать варианты.

Если соглашусь – получу больше свободы. Смогу выходить. Может быть сбежать.

Если откажусь – останусь здесь навсегда.

– Сколько времени? – спрашиваю я. – На сколько этот брак?

– Год минимум, – отвечает Рустам. – Потом разведёмся. Ты получишь отступные – квартиру в Москве и пять миллионов рублей. Сможешь начать новую жизнь.

– И вы меня просто отпустите? – не верю я. – После года?

– Отпущу, – кивает он. – Если выполнишь условия. Будешь вести себя как примерная жена на публике. Не попытаешься сбежать. Не будешь мне мешать.

– А в остальном? – задаю вопрос который жжёт язык. – Что вы… ожидаете?

Он смотрит на меня долго, и взгляд его темнеет, становится хищным:

– В постели? – усмехается. – Ничего. Пока ты сама не захочешь.

– Я никогда не захочу, – отрезаю я.

– Никогда – это долго, азиз, – произносит он тихо, вставая и обходя стол, останавливаясь прямо передо мной, нависая, и я чувствую запах его пота, одеколона, мужского тела, и что-то внутри меня сжимается, и это не страх, это что-то другое, что-то неправильное. – Год – это триста шестьдесят пять дней. Много может измениться.

Наклоняется ближе, так что я чувствую его дыхание на своей коже:

– Ты красивая. Я хочу тебя. Не буду врать. – Голос низкий, хриплый. – Но я не насильник. Не возьму силой. – Выпрямляется. – Но ты придёшь сама. Рано или поздно. Все приходят.

– Вы так уверены в себе, – шепчу я, и голос дрожит.

– Я знаю женщин, – пожимает плечами. – Знаю что они хотят. Силу. Власть. Уверенность. – Усмехается. – У меня всё это есть.

Разворачивается, идёт к окну, стоит спиной ко мне.

– Подумай до вечера, – бросает через плечо. – Дашь ответ за ужином. Восемь вечера. Не опаздывай.

– А если я откажусь?

Оборачивается, смотрит:

– Тогда останешься пленницей. И больше мы эту тему не обсудим. – Пауза тяжёлая. – Выбирай мудро, Анастасия.

Я встаю на трясущихся ногах, иду к двери, и рука уже на ручке, когда он говорит:

– И ещё. Не заходи в восточное крыло первого этажа. Там личная территория. Закрыто для тебя.

– Почему? – оборачиваюсь я.

– Потому что я так сказал, – холодно отвечает он. – Запомни правило: ты можешь ходить везде кроме моей спальни и восточного крыла. Нарушишь – пожалеешь.

Выхожу из кабинета, закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, и всё тело трясётся.

Брак. Он хочет чтобы я вышла за него замуж. Фиктивно. Для отмывания денег. А что если это ловушка? Что если после брака он получит полную власть надо мной юридически? Или… это действительно шанс? Год терпеть. Играть роль. А потом свобода и деньги.

Если он не врёт. Но почему он мне верит что я не сбегу? Наверное потому что знает: у меня нет никого. Папа мёртв. Мама мертва. Подруги забудут меня через месяц. Тётя в Туле – старая и больная.

Мне некуда бежать. Некого звать на помощь. Я одна.

Иду по коридору, поднимаюсь в свою комнату, захожу, закрываю дверь. Сажусь на кровать, обхватываю голову руками. Думаю. Взвешиваю. И тут слышу – тихий звук, приглушённый, но явный.

Детский плач. Откуда-то снизу. Из восточного крыла?

Замираю, прислушиваюсь. Плач стихает, слышится женский голос – успокаивающий, тихий, – потом снова тишина.

Ребёнок.

В доме есть ребёнок.

В восточном крыле, куда мне запрещено. Почему он скрывает это от меня?

Чей это ребёнок?

Его?

Вопросы роятся в голове, но ответов нет. Встаю, подхожу к окну, смотрю на сад, забор, на мир за пределами этой клетки.

Год.

Триста шестьдесят пять дней.

Потом свобода. Если он не врёт. Если я выдержу. Если не сломаюсь. Глубокий вдох. Выдох.

К вечеру я дам ответ.

А пока…

Пока я узнаю чей этот детский плач в восточном крыле.

И почему он так боится чтобы я туда заходила.

_______

Она не отказала…Так и сказала "Нет"…Что ж. На ее нет будет моих тысяча "ДА"! Не хочет быть женой добровольно и фиктивно? Станет по принуждению и по настоящему!

Есть момент когда монстр внутри тебя перестаёт просить разрешения выйти наружу – он просто выламывает рёбра грудной клетки изнутри, разрывает лёгкие, выжигает остатки того что когда-то называлось совестью, и вырывается на свободу с рёвом, который слышен только тебе, и ты знаешь что надо бы остановиться, что есть черта за которой ты уже не человек, а тварь, но блядь, ты уже давно не человек, это просто иллюзия которую ты поддерживаешь для приличия, а сейчас, в три часа ночи, когда руки ещё липкие от чужой крови, а в венах бурлит коктейль из адреналина, виски и первобытной ярости – нахуй приличия, нахуй иллюзии, сейчас будет правда.

Стою под её дверью и знаю что не должен заходить. Не сейчас. Не в таком состоянии. Но рука уже поворачивает ручку – медленно, чтобы не разбудить раньше времени, – и дверь открывается беззвучно, и я захожу в её комнату как вор, как хищник, как ёбаный Аид, пришедший забрать Персефону в свой подземный мир без права на возвращение.

Она спит на большой кровати, под шёлковым одеялом, светлые волосы рассыпаны по подушке как нимб вокруг головы ангела, и лицо спокойное, расслабленное, ресницы длинные отбрасывают тени на бледные щёки, и губы приоткрыты, и она дышит ровно, глубоко, доверчиво, как ребёнок который не знает что в мире есть чудовища. А я – чудовище. Со стороны посмотреть – обычный мужик: два метра роста, широкие плечи, дорогой костюм (правда, весь в крови сейчас), красивое лицо со шрамом который делает меня брутальнее, а не уродливее. Но внутри – пустота. Холодная, абсолютная, тотальная пустота, где раньше была душа, но её выжгли войной, нищетой, первым убийством в шестнадцать лет, когда я смотрел как из человека вытекает жизнь вместе с кровью, и чувствовал не ужас, а облегчение, потому что это означало что я сильнее, что я выжил, что я – хищник, а не жертва.

С тех пор я только и делаю что доказываю миру и себе: я хищник, я на вершине пищевой цепочки, я – закон в своём криминальном королевстве. А она – добыча. Красивая, породистая, беззащитная добыча, которую я поймал в свои сети и теперь могу делать с ней что захочу, и никто, ни один ёбаный человек на этой планете не остановит меня, потому что у меня власть, деньги, люди, и я – бог в своём маленьком аду.

Подхожу к кровати тихо, хотя мог бы грохотать как слон – она не проснётся, сон глубокий, организм отключился от стресса, защитная реакция, видел такое сто раз у людей после травм. Сажусь на край кровати, матрас проседает под моим весом, и она шевелится, поворачивает голову, но не просыпается. Смотрю на неё долго, изучаю, пытаюсь понять что это – желание? одержимость? месть её мёртвому папаше, который осмелился не вернуть мой долг? Хуй знает. Знаю только что хочу её так, что член встал ещё внизу, когда я мыл кровь с рук и думал о том, что она спит наверху в моём доме, в моей постели (ну, в гостевой, но это теперь тоже моё, потому что она моя), и никто не защитит её, и я могу взять что захочу.