Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори

– Прогнозы в таких случаях мы делаем очень осторожно. В вашем – особенно. Но, надо сказать, первые результаты меня удивили. Поразительно хороший ответ, – заключил доктор. И сердито посмотрел на Лизу.

В палате царила полутьма. Мама лежала под плотным одеялом, только одна голова виднелась, маленькая, утопленная в подушке. Она дремала, утомленная процедурами, бесцеремонным вмешательством в свое тело, столько лет исправно служившее ей и вдруг предавшее.

Лиза осторожно дотронулась до маминого лба.

Кожа была холодной и какой-то влажной.

«Как у лягушки, – подумала Лиза. – У лягушки».

Этот странный эффект влажной, словно вечно покрытой холодной испариной, кожи не ушел и позже. И строгий доктор, теперь как будто смягчившийся, объяснил это побочным эффектом от терапии.

– Бывает и не такое, всякое бывает в этом деле, – говорил он, отмечая какие-то показатели, которые его удивляли и поднимали ему настроение, хотя прогнозов он по-прежнему не делал.

Мама улыбалась благодушно, рассеянно и сонно, медленно прикрывая ставшие чуть выпуклыми глаза.

– Тоже бывает. Эти препараты. Они могут влиять на когнитивные способности, конечно, – заверял доктор. – Конечно. Да и возраст. Сами понимаете.

Доктор уже почти совсем повеселел, ловить его, во всяком случае, теперь было несложно, он больше не ускользал от Лизы белым мотыльком в сероватых коридорах. К маме вернулся аппетит, когда Стаська вдруг начала терять сознание.

В первый раз это случилось в школе, на уроке, во время контрольной.

Перенервничала, переутомилась.

– Пойду полежу немного, – сказала Стася, когда они добрались домой.

Лиза смотрела, как закрывается дверь комнаты, словно с глухим щелчком захлопывается крышка ловушки.

Потом все вроде пошло на лад, но через две недели Стаська снова упала в обморок. На этот раз прямо на улице, да еще на пешеходном переходе. И повезло, что не мчался какой-нибудь придурок.

Снова хождения по холодным коридорам, длиннее которых были только списки анализов, исследований, показателей. Стаську просвечивали, запихивали в разные аппараты, как пирожок – в печь, извлекали оттуда совершенно неизменной, по-прежнему бледной, дрожащей, похудевшей, перепуганной. Качали головами, переглядывались, советовались.

Лиза стала разговаривать с ними зло и коротко, совсем как мамин доктор с ней когда-то. Только сейчас она поняла, что он все это время сердился вовсе не на нее, а на вечного своего врага, с которым ежедневно вступает в схватку, не имея прогнозов.

Но, в отличие от сердитого доктора, Лиза могла их делать.

И они приводили ее в ужас и ярость.

– Мам, мне нужен телефон!

Мама повернулась к ней с неизменной благодушной полуулыбкой, будто приклеившейся к ее лицу, к которому вновь начала возвращаться мягкость форм:

– Какой телефон, Лизок?

– Ты знаешь какой. Ты звонила по нему. Я знаю! – с нажимом сказала Лиза. – Я точно знаю, я вижу, что ты звонила.

Мама пожала плечами, продолжая улыбаться.

Ох, эта ухмылка… Лиза знала, откуда она взялась, как знала и то, что мама не сможет от нее избавиться, но в этой жабьей гримасе Лизе виделась насмешка того, кто стоял за ней. Кто все это время будто наблюдал, поджидая, когда она наконец попадет в настоящую беду.

«Вот что бывает, – словно говорила эта ухмылка, – вот что бывает, когда ты пытаешься играть по своим правилам».

Мама вдруг сникла, опустила плечи, снова стала маленькой, беззащитной.

– Лизонька, я так давно его не видела… – Она несмело вскинула взгляд на дочь. У той, наверное, сейчас было такое лицо, что мама поспешно отвела глаза и залепетала: – Мы сейчас найдем, он был где-то здесь, это же не иголка…

Она соскочила с кровати, суетливо отбросив одеяло, сунула белые босые ноги в резиновые больничные тапки, принялась копаться в тумбочке.

– Я же с тех пор не звонила, не пользовалась. Лиза, я все хотела узнать: а кто это был? Помню, какой-то странный был разговор. Но, знаешь, я была так нездорова… Не то что сейчас. Вот, а ты переживала. Не помню совсем, куда я его положила… Теперь же все хорошо, очень хороший доктор у меня…

Они искали телефон в сумке, в тумбочке, под кроватью, отодвинули холодильник, перерыли шкаф, Лиза зачем-то посмотрела в бачок унитаза, хотя уже догадывалась, к чему все идет. Но сдаваться так просто не хотелось, она пошла и стала спрашивать персонал, всех, кого встречала. «Маленький оранжевый, да. Как будто игрушечный».

Телефона и след простыл, точно и не было его никогда.

Стаська понуро сидела на кровати, словно греясь в теплом свечении неяркого ночника, поджав под себя худые ноги, как птичка на жердочке.

– Свет глаза режет, – пояснила она устало, показав на люстру. И вдруг спросила: – Мам, что со мной? Думаешь, они узнают? Найдут причину?

Под Лизой будто открылся люк в адскую шахту, куда она упала очень давно и где летела со страшной скоростью.

Она села рядом, обняла дочь. Стаська дышала тяжело, быстро и мелко, словно только что бежала стометровку на скорость.

– Конечно, найдут. Мы будем искать.

«Я буду искать, – подумала она. – И найду. Даже если придется стоптать три пары железных сапог».

– А если не успеют?

Лиза прижала к себе дочь крепче. Если держать достаточно крепко, ее девочку не утащит волк?

– Не болтай. Попробуй поспать. Уже поздно.

– Мне такое снится… Странное.

– Что странное?

– Не знаю, даже не опишу. Что-то красное, что-то черное.

– Просто полежи, отдохни. – Лиза погладила дочь по щеке, избегая смотреть в глаза. – Посмотри что-нибудь хорошее. Фильм свой любимый.

Стараясь не давать волю слезам, чтобы окончательно не провалиться в бездну, Лиза наспех натянула куртку и шапку, сунула ноги в ботинки и вышла на улицу.

Она привыкла гулять по ночам, и это простое рутинное дело немного успокоило ее. Сегодня голода не было, и Лиза просто брела по пустым дворам, петляя между притихшими многоэтажками, словно по руслу высохшей реки.

Как всякий ребенок, она боялась потерять мать. Как всякая мать, она не могла помыслить о том, чтобы потерять ребенка.

– Я хочу все вернуть, – сказала она в пустоту. – Все отменить.

Никто ей не ответил.

Проходя мимо ограды детского сада, за которой теснились паровозики, скучали качели, холодно блестели в тусклом сумеречном свете горки и лесенки, Лиза вдруг остановилась. Сделала пару шагов назад и медленно пошла в обратную сторону, пытаясь понять, что зацепило крючком ее внимание.

Наконец она увидела маленькую беседку, изображающую телефонную будку. На украшавшем ее рисунке маленький волчонок в синем комбинезончике и синей фуражке стоял у старомодного телефона с большой трубкой.

Не слишком задумываясь, что делает, Лиза подтянулась на руках, перелезла через ограду и подошла к будке.

Номер она набрала наугад, нажав все цифры, аккуратно нарисованные яркой оранжевой краской, по очереди.

– Мне надо позвонить, – сказала она волчонку.

В мерцающем свете фонаря его маленькие глазки хитро поблескивали.

– Мне нужно связаться с Волком! – потребовала Лиза уже громче. – Ты знаешь, как это сделать. Я уверена.

Ей показалось, что волчонок мигнул и черты его мультяшной мордашки исказились, но она тут же поняла, что это всего лишь колебание теней от ветвей старой рябины, что падали на рисунок.

Лиза побрела назад, перелезла через забор и повернула к дому. Она дошла до поворота, когда в кармане завибрировал ее обычный телефон. На экране не высветилось ни номера, ни букв. В прямоугольнике холодного света зависли два кружка «принять» и «отклонить».

– Я слушаю, – хрипло сказала Лиза.

– Ты всегда была очень смышленой, – зазвучал голос, черный, как бездонная пасть. – Теперь ты понимаешь, зачем мне звонят.

– Ты знал! – зашипела Лиза. – Знал, что так будет, чертова тварь!

– Нет, – возразил Волк, казалось, пропустив все оскорбления мимо ушей. – Я не знал. Я никогда не знаю.

– Я хочу все отменить. Вообще все.

Волк хмыкнул:

– Мы не исполняем желания. Мы выручаем из беды.

– Но не за счет жизни моей дочери!

Крик эхом пролетел по пустой улице, преломляясь, как отражения в сверкающих отсветами лужах.

– А ты думаешь, – спросил Волк, будто совершенно не разозлившись на ее выпад, – это очень просто? Вдохнуть жизнь в умирающую материю?

– Но ты мог взять меня!

– Живое, теплое, юное больше всего подходит. Мы не блуждаем по лесу, мы идем самой короткой дорогой. К тому же мать тебя любит. Ты всегда была ее любимой девочкой, плотью от плоти, кровью от крови, могло случится отторжение. А внучку она никогда не любила. Ее проще присвоить.

– Ты, – задыхаясь от злобы, закричала Лиза, – ты тварь! Я тебя найду, я найду тебя! И клянусь, тебе конец, я разорву твою пасть, чего бы это ни стоило!

Волк молчал, терпеливо ожидая, когда утихнет, перегорит ее гнев, останется только пепел.

– Помоги мне, – проговорила Лиза. – Я прошу тебя. Возьми меня. Плевать. Только пусть Стаська будет жива и здорова. Делай со мной что надо. Съешь меня. Убей.

– В этом нет необходимости, – заметил Волк голосом близким, как биение сердца.

Спину обдало жаром. Пахнуло лесом, мокрой шерстью, дымом. Экран телефона погас.

– Ты увидишь: во всем этом есть плюс, – сказал Волк будто бы прямо в ее голове. – Теперь тебе не нужно звонить мне. Ты больше никогда не попадешь в беду.

Кровь словно кипела, ускоряя разбег, растекаясь по венам расплавленным оловом. Ночь взорвалась миллионами огней, запахов, красок. Лизе хотелось бежать по улицам быстрее ветра, дальше и дальше, туда, где кончается город. И еще дальше, через леса и поля, еловые вершины, к саду, где висят на деревьях серебряные и золотые яблоки, где распускает хвост огненная птица, и еще дальше, выше, к луне, звездам и за них…

– Ты что, – спросила Лиза, – теперь ты всегда будешь внутри… меня?

– Может быть, наоборот? – усмехнулся Волк. Теперь Лиза точно знала: он способен смеяться. – Подумай.

Квартира показалась ей невыносимо тесной, душной клеткой; непригодным для жизни скопищем мертвого пыльного хлама. Лиза хотела написать короткое письмо и собрать самое необходимое тихо, незаметно. Потом она что-нибудь придумает.

– Интересно что, – оценил Волк эти мысли.

– Помолчи! – велела ему Лиза и сказала себе: – Я только взгляну разок.

– Я бы на твоем месте подумал, – предостерег Волк, и Лиза на мгновение остановилась у двери комнаты. Но уйти вот так, зная, что, вероятно, больше никогда не увидит дочь, было слишком мучительно.

– Я только взгляну разок, – повторила она.

Стаська спала, накрывшись старой толстовкой. Круги под глазами сгладились, она дышала ровно и тихо.

Лиза все-таки не удержалась, погладила дочь по щеке, ощущая мягкую упругость кожи. Ее мгновенно обдало жаром, рот наполнился вязкой тягучей слюной, она отшатнулась, но поздно: Стаська вздрогнула, заворочалась, открыла глаза.

– Мама?

– Спи, – прошептала Лиза, пятясь к двери.

– Мам? – с тревогой повторила Стаська, садясь на кровати, вглядываясь в ее лицо.

Лиза не отвечала. Она пыталась, пыталась и не могла отвести глаз от того места, где под кожей, такой нежной, такой гладкой, билась, как маленькая птичка, жилка, поддерживая жизнь в этом горячем, юном, здоровом, красивом теле. От него исходил аромат тонкий, как последний весенний лед, и нежный, как рассвет, и манящий, как…

– Мама? Почему ты так смотришь?

Тревога в голосе Стаськи переросла в страх.

– Мам, почему у тебя такие глаза?

Хворь № 2. Александр Сордо. Кормить коменданта запрещено

Тёмик

Пока я скреб присохшие остатки гречки в кастрюле, на кухню зашла Алечка. Похоже, собралась куда-то – апельсиновые тени на глазах, белая блуза, широкая юбка в складочку до середины бедер, черные гольфики чуть выше колена. Я с трудом оторвал взгляд от ее белых нежных ног, дразнильной полосочки бедер между юбкой и гольфиками – аж хрусталик зазудел.

– Привет! На посвят идешь? – Алечка ополоснула кружку в соседней раковине. – Говорят, ночью вся общага гудит, профком наливает.

Я оглядел свою майку с дыркой и серые треники. Еще усерднее заскреб гречку.

– А, сегодня?.. Спрошу Лёху, он вроде в профкоме. И это… Если что, я переоденусь.

Она хихикнула и выскользнула в коридор, вытряхивая на линолеум капли из кружки.

Ах, Алечка. Моя мечта, мой сладкий сон, смешная девочка с русыми хвостиками, тонкогубая светлоглазая эльфийка. Когда-нибудь я перестану тупить при виде твоих бедер над гольфиками.

Гречка размокла. Пальцы скрипели от горячей воды. Рядом над раковиной склонился парень – незнакомый, патлатый, со старших курсов. Я кивнул ему. Тот молча взял губку для посуды, сунул ее в рот и начал жевать.

Я замер.

Лёха

ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ

1. Запрещено громко смеяться после 23:00. Вас могут услышать.

2. Выходить на улицу можно только во внутренний двор.

3. Нельзя курить в комнатах, кроме случаев инфицирования.

4. Кормить коменданта запрещено.

5. Если Лёха приготовил болоньезе – значит, это не Лёха.

6. Находиться долго в одной комнате нежелательно. Последствия непредсказуемы.

7. При инфицировании найдите хирурга в каморке дворника. Оплата на месте.

8. За забором общежития карлики танцуют румбу. Звучит смешно, а выглядит страшно. В окна лучше не смотреть.

9. При звуке пожарной сирены всем эвакуироваться во двор. Последнему эвакуировавшемуся выносится Выговор.

10. Не разговаривать с вахтером. С вероятностью 90 % это не вахтер.

Памятку перечитал. Рюкзак собрал: фонарик, плед, две бутылки водки, презервативы и ножка от табуретки. Тёмик куда-то пропал, щас прибежит, портки задристав, объясняй ему еще. Решит, что игра такая. Квест, едрить твой интеграл.

Беда с этими перваками, но назвался соседом – полезай спасать.

Точно. Тёмик ж посуду мыл на кухне!..

Вовремя я пришел. Роберт, этот дурачок патлатый из поэтического клуба, четверокурсник, жевал губку для мытья посуды – размазывал по лицу пену, откусывал шматки, жевал и глотал, тихонько урча. Другой рукой размахивал ножом и причитал:

– Стиху! Стиху!

М-да, хорошо, что подготовился.

– Тёмик, ща все будет!

Роберт повернулся. Я уже вытащил из кармана листок и, разгладив его, стал декламировать:

– Я стал чрезмерно взбудоражен,Плеснувши в пищевод водяры.Я оглушил общажных стражейВзопрелым смрадом перегара.Я съел кусочек мертвой рыбы,Запивши ящиком вина.А вы обед сварить смогли быИз тараканов и говна?

Стихи срань, конечно, но должно сработать.

И правда – Роберт сгорбился, опустился на четвереньки и выбежал в коридор, роняя клочья пены. Я тряхнул ошалевшего Тёмика и стал вводить в курс дела:

– Короче, нет никакого посвята. Раз в год в общаге наступает самая черная ночь. Ее нужно пережить. Я тебе заранее ничего не говорил, потому что ты б все равно не поверил, а потом бы, жидко пернув, умер. На, читай.

Я сунул ему желтую папку с памяткой. Тот пробежал ее глазами, тупо спросил:

– Ты болоньезе не готовил?

– Ты сам видел, я пельмени жрал.

– А что за инфицирование?

– Если тебя тварь какая схватит – узнаешь. Но я постараюсь этого не допустить.

Он подскочил и вскрикнул:

– Алечка! Она ж не знает ничего!

А, эта его одногруппница, на которую он пялится, как котик на сметанку. Ну да, надо спасать, вдруг у нее соседка инфицированная. Я вздохнул:

– В какой она комнате живет?

Алечка

Так, кружку сполоснула, надо в чат написать, кто еще к профкомовцам идет… Странно, что-то сеть пропала. Так, а чего это Светка за шкафом стонет? Я, конечно, не против, что она парня привела, но имела б совесть – я на две минуты вышла, а они уже…

А у меня из вариантов только Тёмик, но тот романтик безнадежный – мнется, мычит, с таким и не постонешь; хотя милый!.. Хах, и смешной такой. Странно, что про посвят не слышал, – вроде у него сосед-пятикурсник, должен все знать, постоянно его в курилке вижу с толпой какой-нибудь.

– А-а-ах! – раздалось на Светкиной половине.

– Вы совсем офигели там?!

Я постучала по шкафу. Возня не прекратилась, теперь до меня донесся Светкин крик, полный боли:

– А-А-А-А!

Вскочив, я обежала шкаф – и чуть не грохнулась в обморок. Светка с хахалем лежали на кровати голые, валетом, парень обсасывал большой палец ее ноги…

Нет, не обсасывал.

Раздался хруст и визг – хахаль стал пережевывать Светкин палец, та билась на кровати, вереща.

– Что, блядь, происходит?! – заорала я.

Распахнулась дверь, и в комнату ворвался Тёмик, сграбастал меня в охапку, закрыл мне глаза. Следом долетел голос Лёши, его соседа:

– Окно!

Резко прошуршала штора – и все утихло. Я вырывалась, но Тёмик надавил ладонью, сказал:

– Закрой глаза! Зажмурься!

Мы молчали; меня трясло в истерике: что за фигня происходит, что это было, почему окно, почему мне зажимают глаза, мама, я боюсь!

Снова послышался шорох. Лёша скомандовал:

– Открывай!

Тёмик убрал руку, я обернулась. Светка с хахалем сидели в трансе, пялясь в занавешенное окно. Лёша деловито перевязывал Светке ногу бинтами из рюкзака и объяснял:

– Скоро они придут в себя. Пацан инфицирован, видимо, вот его и перемкнуло. Соседка пусть в другую комнату уйдет, пусть за ней присмотрят. Я ее таскать заебусь. Присмотрю сегодня за вами.

Тёмик стал рассказывать про черную ночь, велел прочитать памятку из Лёшиного рюкзака. Я не могла поверить, я думала, что это такой квест, розыгрыш, шутка – но кровь пропитывала бинт на ноге Светки, эти двое застыли на кровати, а Лёша достал из рюкзака водку и налил нам по полкружки.

– Ну, за выживание, – сказал он. И подмигнул. – Не боитесь, я уже четыре таких ночи пережил.

Выпив, я сморщилась и съела кубик сахара, осторожно сдвинула штору: двор общаги был не освещен, но за прозрачным забором из вертикальных прутьев горели фонари – там, на бетонных плитах, аляповато плясали карлики в цветных пиджаках; и не получалось отвести взгляд…

Мне на глаза резко опустилась теплая ладонь.

– Не надо, – негромко, но твердо сказал на ухо Тёмик.

Я пришла в себя. Мне больше не хотелось смотреть на карликов. И почему-то стало спокойнее.

Лёха

Потом мы шароебились по коридорам. Полчаса просидели в душевой, подперев дверь скамейкой. Сбежали, когда плесень из вентиляции потянула к нам черные махровые щупальца.

В спортзале Витёк Маврин, председатель спортклуба, дрался на ножах с каким-то третьекурсником. Но гуманно: пырнул пару раз в плечо и в назидание мизинец отчекрыжил. Пару лет назад прошлый председатель таким претендентам глаза выкалывал. А потом Витёк его победил.

Зависли у Макса с моего потока. Выпили с ним водки, попели под гитару. Говорят, это отпугивает хтонь и срань, хоть и ненадолго. На шкафу висело зеркало, и я видел затылок Тёмика – голова в отражении повернулась на сто восемьдесят и оскалилась, кровоточа зашитыми глазами.

Там же, в зеркале, у Алечки побагровела и облезла кожа на губах, подбородке и шее – будто кипятком ошпарило. Заторопились – я еще помню, как отражение вылезло и забрало моего прошлого соседа.

Макс пошел на коменданта посмотреть – ну, я ему водки полбутылки оставил. А то страшное зрелище.

В учебке профкомовцы раскуривали кальян на крови. Слили с каждого понемногу в вазу, потом шахта-шланги-горелка-угли… Пришлось тоже ладонь надрезать, но ничего – это полезно.

На пятом этаже весь коридор затянуло зеленой слизью. Туда мы даже не пошли, хотя я собирался навестить Толяна.

А перваки ничего, дрожали и помалкивали, но уже не истерили. Освоились.

В четыре двадцать грянула сирена.

Комендант

– ЖРА-А-АТЬ!

Алечка

Лёша скакал через три ступеньки впереди, Тёмик тащил меня за руку, я бежала со всех ног, стараясь не скатиться по лестнице; наконец выскочили во двор. Толпа прибывала, а мы сгрудились у беседки-курилки. Я смотрела на теннисный стол, гравийные дорожки и клумбы с бархатцами, похожими на язвы, и дышала. Успели, фух.

– Лёх, а если не выходить во время сирены? – спросил Тёмик, стуча зубами.

– У меня один сосед попробовал. Когда я вернулся – его не было.

– А как они понимают, кто вышел последний?

– Увидишь.

Я старалась не оглядываться на забор, за которым плясали карлики в разноцветных пиджаках. Вцепилась в Тёмкину ладонь, пытаясь унять дрожь. Кошмар-кошмар-кошмар…

На тополе в центре двора брыкался привязанный голый комендант – выл, щелкал зубами, блестел разбитыми стеклами очков, на волосатом брюхе сочились порезы и ссадины. Над ним криво висела доска с надписью почему-то бирюзовой краской:

«КОРМИТЬ КОМЕНДАНТА ЗАПРЕЩЕНО».

Старосты этажей – все пятеро – сгрудились у выхода, пропуская бегущих на улицу студентов. Поток иссякал, и наконец какой-то тщедушный парень шагнул за порог. Над его головой загорелся фонарь.

– Выговор, – улыбнулся Денис, староста нашего третьего, и пробил парнишке лоб молотком.

Остальные подхватили тело и в восемь рук дотащили до теннисного стола. Девчонки разреза́ли одежду садовыми ножницами, парни вспарывали кухонными ножами тело, стягивали кожу, цедили в ведерко кровь.

Кошмар-кошмар-пиздец. Меня вырвало в клумбу. Бархатцы всколыхнулись и зашипели – Тёмик тут же оттянул меня и стиснул под локтем.

Залязгали цепи. Комендант захрипел, брызжа изо рта розовой пеной.

Все стали стягиваться в очередь, подходили к старостам, хватали по кусочку мяса, которое те нарезали, и уходили, жуя. Лёша подтолкнул и нас:

– Давайте-давайте, так надо. А то комендант вырвется и все сожрет.

– И что будет?

Вместо ответа Лёша сунул мне кусок мяса.

– Жуй! – бросил он.

Тёмик рядом уже двигал челюстями, брезгливо корчась.

Я стала перемалывать зубами волокнистое теплое мясо, чувствуя, как мерзко скрипят плотные прожилки, как забивает горло густой кровяной сок. Закашлялась – обожгло носоглотку едкой желчью, тошнота сдавила гортань, но, разлохматив мясо в рыхлый склизкий комок, я все же сумела его проглотить.

– Теперь, – Лёша достал из рюкзака бутылку, – запивайте.

После водки стало еще хуже. Но Лёша потащил нас в общагу, подальше от хрипящего коменданта, Выговора, язвенных клумб и танцующих карликов. Я сдерживала тошноту, но не смогла сдержать слез.

– А почему просто не переночевать вне общаги? – спросил, кривясь, Тёмик.

– Умный самый? Не возвращаются. Те, кто пробовал, – их потом ни в каких базах нет. Ни в универовских, ни в общажных. Даже друзья их не помнят и родители. Только мы.

– А, так поэтому…

– Да. Поэтому и ко всем этим смертям ни у кого вопросов нет. Никаких следствий, ничего. Проклятое место… – Лёша вздохнул. – Переварили? Пойдем уже.

– Мама, мамочка, мама, боже мой, пожалуйста… – шептала я дрожащими губами, не зная, к кому и зачем обращаюсь.

Комендант

– ДАЙТЕ ПОЖРАТЬ, БЛЯДИ!

Тёмик

Алечка за спиной завизжала, когда на этаже нас встретили два таракана размером с овчарку, шевелящих мерзкими шершавыми усами. Лёха деловито достал из рюкзака ножку от табуретки, мне отдал фонарик – увесистый, полуметровый, стальной.

Подготовился сосед, на опыте.

Молотя фонариком по твари, отгоняя ее от Алечки, я ощутил прилив ярости и почему-то – спокойствия. Лёха знал, что делает. Недаром все-таки пережил четыре черных ночи. Коридор оглашал задорный Лёхин мат вперемешку с хрустом.

Тварь полоснула мне по предплечью лапой, как ножовкой, – вспыхнула боль, я перехватил фонарик левой и с размаху вбил прямо в жвала. Таракан пошатнулся. Я ударил еще раз – хрустнуло громче. Серия злостных ударов – и на смену хрусту пришло влажное чавканье.

Скользнула мысль, что чавканье я услышу, когда Алечка будет благодарить меня за спасение…

Воодушевленный, я обернулся – и застыл.

Алечка сидела в углу лестничной клетки с запрокинутой головой и сучила ногами. Над ней взгромоздился третий таракан, и из его клоаки в рот Алечки тянулась белесая трубка, по которой проскальзывали ей в глотку… яйца?

Я видел, как сокращается ее распухшая шея, как вздуваются на ней вены, как наждачно-мохнатая лапа скребет ту белую полоску кожи над гольфиками и трепыхается задравшаяся юбка, но думал не о голубых трусах и не о чавканье, а…

Я не успел.

Таракан вспрыгнул на стену и засеменил на четвертый этаж, скрывшись из виду за долю секунды до того, как я подбежал.

Алечка, моя светлоглазая эльфийка, кашляла и багровела, до крови скребя ногтями распухшую шею.

Рядом пролетела тараканья голова – и около меня сел Лёха. Мы подхватили трясущуюся Алечку, она содрогалась и закатывала глаза с багровой сеточкой сосудов. От апельсинового макияжа остались лишь грязно-рыжие пятна, а с посиневших губ срывалось хриплое: