Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори

Но, как много позже думала Лиза, она уже тогда понимала, пусть еще не могла осознать: нет такой жизни, в которой хотя бы раз не случалось беды – той самой, когда ты готов позвонить Волку.

Беда, конечно, пришла.

Лиза готовилась выступать на первом своем школьном утреннике. С танцем, в белом платье, в окружении таких же, как она, беленьких воздушных девочек. А потом она еще должна была прочитать стихотворение «Белый снег пушистый в воздухе кружится».

Лиза учила танец старательно. Первое выступление ошеломило ее.

Она спустилась со сцены, чувствуя, как от волнения дрожат колени, и поняла, что не может вспомнить ни строчки выученного стиха, будто его слова унесла из памяти волшебная злая метель.

Выходить предстояло скоро, всего через два номера. В зале было гулко, празднично, ярко и многолюдно. Весело мигающие гирлянды, приклеенные к стеклам окон ажурные снежинки, радостные лица родителей, обращенные к сцене. Лиза отыскала среди них мамино, и мама, заметив ее, ободряюще улыбнулась и подняла большой палец.

В животе все сжалось. Лиза испортит всем праздник.

В раздевалке она протиснулась сквозь толпу выступивших и готовящихся к выступлению зайчиков и снежинок, котиков и снегурочек, промчалась по коридору, тоже празднично украшенному гирляндами и флажками, затем – вверх по лестнице.

На третьем этаже было темно и тихо, но Лиза все равно прошла мимо запертых дверей пустых кабинетов в туалет и, убедившись, что она одна, достала оранжевый телефон и вдавила круглую кнопку.

До этого момента она была уверена, что случившееся с ней – лишь сон, поэтому едва не выронила трубку, когда услышала протяжные гудки дозвона.

– Слушаю, – отозвался знакомый голос, мягкий, как сугроб, спокойный, как бескрайнее снежное поле под безлунным небом.

– Это Волк? – не веря своим ушам, спросила Лиза.

– Я тебя слушаю, – подтвердил он. – Так что у тебя стряслось?

– Что ж, – сказал Волк, выслушав ее торопливый рассказ, – этой беде нетрудно помочь. Позвони мышке.

– Спасибо… – прошептала Лиза. – И все?

– Позвони, а потом иди и ни о чем не беспокойся. Но прежде я все же дам тебе маленький совет: постарайся звонить, когда действительно попадешь в беду, – сказал он напоследок и пропал, не попрощавшись.

Ошеломленная Лиза нажала кнопку с картинкой мышки. Вместо гудков заиграла песенка-потешка про серую норушку, спешащую через мостик, а потом телефон умолк.

И больше ничего не произошло.

В растерянности Лиза нажала кнопку с мышкой еще раз, но тщетно. Было тихо, со второго этажа доносились звуки пианино. Музыкальный номер с танцем был как раз перед ее выступлением.

За окном предновогодняя метель перешла в настоящую вьюгу. В игре тени и света от единственного болтающегося на проводе фонаря Лизе почудился странный текучий силуэт, быстро скользнувший по синеватому в сумерках снегу.

Она поежилась и, не зная, что делать, медленно побрела назад, обреченно готовясь принять провал и позор.

В зале все так же ярко горели лампы и мигали гирлянды, но стулья были сдвинуты, некоторые и вовсе перевернуты, а взрослые собрались плотным кружком перед сценой, разглядывая что-то лежащее на полу.

Неподалеку сбились в стаю снежинки, снегурочки и мишки.

– Нине Васильевне стало очень плохо, – сказал кто-то из них, и подробности посыпались на остолбеневшую Лизу, как снег в пургу.

– Она вдруг захрипела! И ее вырвало!

– Прямо на пол!

– И она упала. На пол!

Концерт закончился.

Послевкусие от этого события осталось не самое приятное. Нина Васильевна была доброй и веселой, прощала им невыученные стихи и рассказывала интересно даже про скучные вещи вроде важности строчных и заглавных букв. Лиза переживала и подслушивала разговоры взрослых. Судя по тому, что удавалось узнать, ничего очень уж страшного не случилось, но нужен был длительный отпуск.

Почему-то это ободряло Лизу, точно это она была виновата в том, что Нине Васильевне стало так худо, и что-то внутри нее словно говорило, что именно так оно и есть.

А спустя несколько недель, раздеваясь перед сном, Лиза обнаружила под мышками темные волосы. Короткие, густые и мягкие, больше похожие на шерстку, они росли плотным покровом, захватив всю подмышечную впадину.

– Рановато, конечно, – цокала языком врач, перед которой пунцовая от стыда и смущения Лиза подняла руки, демонстрируя мягкую серую поросль.

– Интересная структура волоса. – Врач беззастенчиво потыкала Лизу жестким пальцем. – Не видела такого. Наверное, генетика? – Она вопросительно посмотрела на Лизину маму, сидящую на стуле.

Мама неопределенно пожала плечами.

– Сдадим анализы. И, в конце концов, – утешила врач их обеих, – есть бритва и немало других способов избавиться от этой проблемы.

Анализы не показали ничего существенного. Лиза научилась пользоваться бритвой, затем кремом, лосьоном, эпилятором… Но чем старше она становилась, тем быстрее росли волосы, тем чаще приходилось от них избавляться, и, что хуже всего, они начали появляться и на других участках тела, порой неожиданных.

Однажды Лиза обнаружила маленький, не больше пятикопеечной монетки, участок на тыльной стороне руки. Мягкие волоски плотно прилегали друг к другу и на ощупь были точно бархатные. Лиза сдержала рвотный позыв и выбривала этот участок долго и тщательно, словно желая срезать вместе с волосами слой кожи.

Телефоном она больше не пользовалась.

Она взрослела и, возвращаясь к событиям того утренника снова и снова, пришла к выводу, что серый пушок на ее теле – не беда, а только последствия беды.

Но беда все же настигла ее и в средней школе, когда Исаева – хамоватая, высокая и крепкая, как доярка с оставшихся в школьной библиотеке советских плакатов, одноклассница – увидела эту мышиную шерсть в медкабинете. Лизу и еще нескольких девочек вдруг дернула медсестра из-за какой-то формальности.

В школу Лиза ходила в глухих водолазках с высоким воротом, толстых свитерах с длинными вытянутыми рукавами, плотных черных колготках под джинсами. От частого раздражения кожа зудела и шелушилась, несмотря на все ухищрения, и, когда в расписании не значилось физры, Лиза давала себе передышку.

Школьная медсестра была в курсе дела и всегда деликатно осматривала ее отдельно, последней. Но каждый раз наблюдать ее уклончиво любопытный взгляд, который она бросала на Лизино тело – незаметно, как ей, видимо, казалось, – было не слишком приятно.

Нехотя стянув все слои одежды, Лиза осталась в трусах и майке.

Темный мягкий пушок пробился под мышками, спускаясь и ниже, к ребрам, маленькими круглыми пятачками покрывал внутреннюю сторону бедер и почему-то образовал крошечный островок на колене.

Вдруг дверь распахнулась без стука, в кабинет заглянула запыхавшаяся Исаева. Ее блестящие, чуть выпуклые глаза скользнули по Лизе безо всякого интереса, но, заметив нечто интересное, тут же задержались, вспыхнули нехорошим огоньком.

– Немедленно дверь закройте! – рявкнула медсестра.

Исаева послушно прикрыла дверь, ухмыльнувшись: она успела увидеть все, что нужно.

Лиза терпела долго. Каждый раз после очередного кинутого будто вскользь подлого словца или брошенного будто случайно обидного намека, озаренного смешками, долгих пауз при ее появлении и даже гадких рисунков, которые однажды накорябали на доске мелом, она уверяла себя: не беда.

Звонить Волку отчего-то не хотелось. Но и избавиться от телефона она не могла, продолжала носить с собой.

Как-то, переодеваясь перед ненавистной физрой, она услышала короткий негромкий щелчок и смешки.

Лиза обернулась. Исаева и компания ее ручных обезьянок ухмылялись, предвкушая развлечение.

– А ну, отдай, мразь! – Лиза рванулась, пытаясь дотянуться до маленького фотоаппарата, который дылда Исаева держала на вытянутой руке высоко над головой.

Это вызвало новую волну хохота. Ничего не соображая от захлестнувших ее ярости и обиды, Лиза только бестолково подпрыгивала около Исаевой, как маленькая собачонка, вызывая всеобщий восторг.

Прозвенел звонок. Компания Исаевой, продолжая потешаться, высыпала из раздевалки в зал. За ними, бросая на Лизу насмешливые и сочувственные взгляды, потянулись остальные.

Она стояла в опустевшей раздевалке в футболке, трусах и одном носке, растрепанная, униженная, и легко представляла себе дальнейшие события.

Натянув второй носок и кроссовки, Лиза достала телефон из рюкзака и вышла к лестнице, пустой после звонка.

– Слушаю, – ответил голос, спокойный, как заснеженный лес, согревающий, как дыхание зверя.

– Я в беде, – глухо ответила Лиза.

– Я догадался. Расскажи, – попросил Волк.

Его голос звучал так участливо, что Лиза шмыгнула носом.

– Не плачь, – сказал Волк, выслушав ее. – Этой беде легко помочь. Позвони зайчику.

И исчез, как обычно, без прощания.

Смаргивая слезы, Лиза нажала нужную кнопку, из динамика зазвучала заливистая песенка про зайчика, который скачет через поле да лесок, и телефон привычно умолк.

Ей показалось, что над ней, будто сбегая по лестнице, прозвучал быстрый легковесный топот маленьких ног, но, посмотрев в высокий лестничный пролет, она ничего не увидела.

На физкультуре прыгали через козла. Не отличавшаяся способностями к этому занятию Лиза на этот раз, разбежавшись, так легко и изящно перемахнула через препятствие, что физрук даже присвистнул: ну, сильна!

Исаева прыгала предпоследней.

Никто потом так и не мог внятно объяснить, что произошло.

То ли как-то неудачно зацепилась ногой, то ли подвернулась рука, то ли физрук отвлекся и не успел вовремя ее подхватить, только Исаева перелетела далеко через козла, неуклюже кувыркнулась головой вперед и с глухим ударом шлепнулась на пол.

Лиза сорвалась со скамейки вместе с остальными, но мечущийся в панике физрук тут же замахал руками:

– Не трогать, не трогать! – вопил он, как-то по-крабьи бегая из стороны в сторону.

Исаева лежала на полу, вывернув шею и подогнув правую руку. Приоткрытые губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но получалось какое-то невнятное бульканье, в котором Лизе послышалось нечто вроде «прыг-скок».

Она отступила за толпу и, не оглядываясь, пошла к раздевалке.

– Повернись-ка, – попросила мама вечером, когда они ужинали.

Лиза послушно повернулась в профиль.

– Что-то раньше не замечала, – задумчиво сказала мама, вглядываясь в ее лицо, – что у тебя вздернутая губа. Надо бы посмотреть твои детские фото.

Никакие фото Лизе были не нужны.

Перед сном она разглядывала в зеркале новые перемены. Верхняя губа, и без того тонкая, приподнялась, открывая крепкие верхние зубы, которые теперь казались и шире, и крупнее. Учитывая ее манеру одеваться и привычку держаться особняком, это не добавляло ей привлекательности.

Но Лизу это совсем не беспокоило. В отличие от зрения, с которым тоже произошло нечто странное. Границы привычного мира будто разъехались, открыв такой широкий обзор, о котором Лиза не могла и помыслить. Зато все, что находилось на расстоянии вытянутой руки, удавалось разглядеть, только закрывая глаза по очереди.

Но об этом, решила Лиза, маме знать не обязательно.

Травля, едва разгоревшись, сама собой сошла на нет. Уже на следующий день после неудачных прыжков о Лизе словно забыли, физрук скоро уволился, а Исаева долго лежала в больнице, а оттуда отправилась на реабилитацию: у нее оказался какой-то очень сложный перелом, два пальца на руке так и не сгибались, а один глаз ужасно косил. И надо же получить такую жуткую травму, прыгая через школьного козла, всего-то!

В третий раз Лиза позвонила Волку, дрожа в тесной клетушке душевой загородного дома, куда ее вместе с небольшой компанией позвала отдохнуть однокурсница из колледжа.

Лиза сама не могла сказать, когда все пошло не так. Наверное, кто-то подмешал что-то в коктейль, его вкус вроде бы сразу показался ей странным, но события той ночи остались в памяти рваной полосой монтажной склейки, в подлинности эпизодов которой Лиза не была уверена.

Она помнила, как уединилась в комнате с симпатичным парнем и готова была уступить его поспешной настойчивости. Но, когда дверь приоткрылась и в комнату вошли еще двое, Лиза отстранилась и замерла.

– Вы дебилы? Еще рано, – негромко сказал им парень и зачем-то крепко схватил Лизу за руку.

Сквозь туман в голове Лиза все же уловила какую-то странность в его словах. Она помнила мгновенно накативший удушливый страх и подступающую волну тошноты.

Лиза хотела сказать «нет», но язык слушался плохо. Парни равнодушно наблюдали за ней, дожидаясь, видимо, когда она станет абсолютно беспомощной.

Она попыталась встать и уйти, однако тело не повиновалось. Перед глазами стояла тяжелая болотная муть, из которой вдруг вынырнуло забытое воспоминание: маленькая заметка в каком-то журнале для девочек, совет, что делать, если ты вдруг оказалась в ситуации, из которой девочки редко выбираются невредимыми.

Она качнулась вперед, закрыла глаза, представила себя на карусели. Комок тошноты мгновенно подкатил к горлу, и Лизу вырвало прямо на собственные колени.

– Фу, бля! – Парень мгновенно выпустил ее руку и отскочил, точно Лиза при нем покрылась чумными пятнами. – Тащите эту шмару отмываться.

– Сам и веди, ё, – ответил кто-то из других. – Говорил же, бля…

Они подхватили ее, забросили в ванну, как тряпичную куклу.

Лиза пришла в себя, стоя над раковиной. Из-под крана на руки текла холодная вода. Из-за двери слышалась глухая пьяная брань. Обвиняя друг друга, голоса выясняли, стоит ли ее стеречь и что делать, если она отъедет.

Лиза быстро щелкнула замком, сунула руку в задний карман заблеванных джинсов и с облегчением выдохнула: телефон был на месте.

– Слушаю, – привычно отозвался голос, глубокий, как омут, утешающий, как шум дождя.

– Случилась беда… – прошептала она, боясь, что услышат парни.

Когда она договорила, Волк молчал так долго, что Лиза испугалась. Но наконец из динамика послышалось ровное дыхание, и Волк задумчиво произнес:

– Да. На этот раз ты действительно попала в беду. Позвони лисице.

– Здесь еще моя подруга, – выдавила Лиза, вдруг вспомнив, как сюда попала.

Ей показалось, что Волк тяжело вздохнул.

– Во-первых, мы можем помочь только тебе… – начал он.

– А во-вторых?

– Во-вторых, она тебе не подруга! – отрезал Волк. И добавил: – Не теряй время, его не так много. Звони лисе.

Лиза нажала на изображение рыжей мордочки и послушала песенку про лису, бегущую по темной лесной тропинке.

Ничего не происходило.

Лиза растерянно стояла в запертой ванной, не понимая, что делать, как вдруг в голове, ослепив ее, взорвался сияющий шар боли.

Словно в яркой вспышке, она увидела, будто бежит к дому со стороны леса. Земля стелилась перед ней и была очень близко, незнакомые запахи заполнили ноздри, их обилие ошеломляло, но не сбивало с пути.

Лиза устремилась по дорожке к забору, под которым в одном месте зияла брешь, пролезла в нее и обогнула дом. С обратной стороны у самой земли темнел узкий прямоугольник подвального окна. Лиза толкнула его, легко скользнула внутрь, ориентируясь в пыльной темноте, точно днем, и по лестнице выбралась в коридор с другой стороны от комнаты, где раздавалась ругань.

Сознание раздвоилось, и Лиза видела себя одновременно внутри ванной и снаружи, бегущей по коридору к белой двери.

БАМ! Что-то с силой врезалось в дверь, Лиза вернулась в себя и присела на корточки от разрывающей голову боли.

– Что за херня?! Все это слышали?

Снаружи донеслись быстрые шаги, а потом наступила тишина.

Открыв замок, Лиза выскочила из ванной. Все увиденное запечатлелось в памяти ярко и отчетливо.

Она сбежала в подвал, извиваясь, протиснулась в узкое окно, потом – в брешь под забором и оказалась на темной поселковой дороге.

Какое-то время Лиза бестолково металась между дачными заборами, надеясь найти помощь. Стояла поздняя осень, дачи опустели, а там, где, вероятно, кто-то был, Лизе не спешили открывать.

Все кончилось скверно. Только добравшись до станции, она осознала, что все ее вещи, включая документы, деньги и телефон, настоящий телефон, остались в доме.

Выслушав сбивчивый рассказ растрепанной напуганной девушки в грязной, пропахшей рвотой одежде, никто не спешил бросаться на помощь. Нужно было кого-то вызвать, кого-то дождаться, но те, кого дожидались, тоже не торопились.

Лизе дали чашку сладкого чая, привели в какую-то неуютную комнату с холодными сине-зелеными стенами, где она без сил рухнула на жесткий топчан и мгновенно уснула.

Ее выпустили, дав денег на билет, когда уже растаяло темное ноябрьское утро и, бодро стуча колесами, понеслись первые электрички. И вот здесь, на пустом перроне, с ней произошло нечто странное.

Лиза дрожала, вдыхая сырой воздух, к которому примешивался неизвестный аромат. Он проникал в ноздри, раздражая и одновременно маня, словно настойчиво требуя обнаружить его источник. Она потопталась на месте, сделала пару неуверенных шагов по платформе. Странный запах будто ослаб, но теперь требовательно сжался желудок.

Лиза закрутилась на месте, закрыла глаза, принюхалась. В загородном воздухе аромат словно сиял яркой электрической нитью. Она пошла по ней, шаг за шагом, все увереннее. Спустилась с перрона, прошла по тропинке между кустов, ощетинившихся последними бурыми листьями, перескочила через канаву.

Запах заполнил ноздри до краев, лишая разума.

Не отдавая себе отчета, Лиза припала к земле, поползла на четвереньках, задержавшись у стихийной мусорной свалки, которую к концу сезона устроили в зарослях дачники.

Одним быстрым прыжком ввинтилась в смрадную кучу, точным резким движением выхватив из нее то, что притягивало.

Запихивая в рот и пережевывая маленькую мышь, ощущая щекотку шерсти на нёбе, жаркую липкость крови, хруст тонких косточек, Лиза отстраненно думала, что ее сейчас снова вывернет наизнанку и будет рвать, пока она не упадет и не умрет тут, лицом в мусорной куче, с окровавленным ртом со свисающим из него, точно нить слюны, тонким мышиным хвостиком, еще чуть теплым.

Но, проталкивая маленькое тельце глубже по пищеводу, Лиза ощутила только странную смесь тошноты и довольной, приятной сытости.

Лиза сплюнула застрявшие между зубов остатки шерсти, вытерла кровь с лица водой из лужи и вернулась на перрон, к которому уже приближалась шумная веселая электричка.

Подробности, которые потом она узнала про подругу-неподругу, оставшуюся в доме, – та помощи так и не дождалась, – Лиза долго вытравливала из памяти, как выжигают скверну, да это и было не менее болезненно, чем держать руку над новенькой, только что зажженной свечой, горящей ярким уверенным пламенем.

После этого случая Лиза убрала телефон в коробку, высоко на шкаф и решила жить, как живет всякий обычный человек, справляясь со своими бедами и их последствиями самостоятельно, ну то есть без помощи потусторонних голосов, мягких, как земля, теплых, как кровь, обманчивых, как болотные кочки.

Ей удавалось это довольно долго. Много лет Лиза стойко выдерживала испытания и удары судьбы, которые, впрочем, не поражали воображения.

Окончила колледж, переехала, устроилась на работу, вышла замуж, сменила работу, родила Стасю. Они переехали снова, уже все вместе. Стаська пошла в школу, Лиза – получать высшее образование; муж ушел, ничего, пережили; Стаська росла, Лиза устроилась на новую работу.

Жизнь текла, как река, то быстро и полноводно, то медленно и упрямо, будто под толстым слоем льда.

Лиза свыклась со своими «особенностями».

Она приноровилась к странностям зрения. Вздернутая губа смотрелась не более чем чертой внешности, непривлекательной, но в жизни никак не мешающей. Досаждавшие много лет волосы почти перестали расти, словно после того утра внутренняя мышь оскорбилась или, может быть, испугалась и предпочла исчезнуть, уступив лисице. Даже оставшуюся с ней необходимость охотиться Лиза смогла вписать в свою жизнь. Иногда по ночам, дождавшись, когда Стаська глубоко уснет, а дворы опустеют, Лиза, укутавшись в огромное бесформенное пальто, делавшее фигуру неузнаваемой, и надвинув шапку до самого носа, выходила к мусорным бакам или бродила по открытым подвалам и чердакам, пахнущим остро и сладко – добычей.

С годами она научилась определять признаки голода. Он нарастал постепенно, доходя до кульминации, когда Лиза полностью подчинялась зову, переставая помнить себя.

Это было несложно почувствовать, но на всякий случай она держала дома пару мышей, всегда неизменно черных, чтобы исчезновение и последующая замена одной из них проходили незаметно.

– Какая мерзость! – сказала однажды мама, увидев очередную черную парочку, возившуюся в клетке. – Лучше бы ты завела этого, как его там… Ну, песика. Или вышла замуж.

Отчасти поэтому Лиза перебралась в соседний город: не хотела, чтобы мама ненароком стала свидетелем какой-нибудь более зловещей метаморфозы, которая, как все эти годы боялась Лиза, могла ее настигнуть. Но что по-настоящему застало ее врасплох, ударив под дых с размаху, – это метаморфоза, произошедшая с мамой.

Вместо уверенной в себе дамы с тяжелым пучком черных волос перед ней сидела сухонькая старая женщина с коротким серебристым ежиком. На вид в ней было килограммов сорок, не больше.

– Лизочек, да ты не волнуйся, – сказала мама сухим надтреснутым голосом, из которого, как и из ее тела, тоже уходила, стремительно исчезала жизнь, оставляя сухой осадок, мелкую скрипучую взвесь.

Лиза смотрела на обтянутые кожей косточки ключиц, пытаясь сосчитать, сколько они с мамой не виделись. Неужели так долго? Вроде бы пару месяцев? Два-три?

– Доктор сказал, бывает очень быстро, – как бы пояснила мама.

– Доктор сказал?! – Растерянность Лизы сменилась злостью. – Мам, а мне ты вообще собиралась как-то сказать?!

– Ну конечно, Лизочек, конечно, – покладисто закивала мама. – Но у тебя своих забот немало. Думала, при встрече скажу.

– Что еще доктор говорит? – кое-как совладав с голосом, спросила Лиза.

– Ничего, Лизок. – Мама снова пожала острыми плечами и улыбнулась. – Кто же знает. Как Бог даст. Ты не беспокойся.

– Мам, я позвоню. Я знаю, куда позвонить, ладно? Все будет хорошо, мам.

– Хорошо, лапочка. Ты только не волнуйся, не переживай.

Мама накрыла дрожащую Лизину руку своей, похожей на куриную лапку.

– Ты давно не звонила, – сказал Волк голосом глубоким, как нора, черным, как дым пожара.

– Не было нужды! – отрезала Лиза.

– А теперь, стало быть, появилась? – Лизе послышалась насмешка в его голосе.

– Да, теперь появилась.

– Что ж… – вздохнул Волк, выслушав ее историю, как всегда, молча и внимательно. – Ты не в беде.

Лиза почувствовала, как вместо пола под ногами чавкнула болотная топь.

– Ты меня вообще слышал? Моя мама… – Лиза не смогла произнести это слово и сказала только: – Сильно заболела!

– Тебе ничего не угрожает, – ответил Волк. – А мы можем помочь только тебе. Я уже это говорил.

Повисла пауза. Лиза явственно ощутила, как болотная топь начинает проседать, с чавканьем засасывая ее, но вдруг что-то мелькнуло, пролетев яркой кометой во тьме отчаявшегося сознания.

– Погоди, – сказала Лиза. – Вы не можете помочь мне. А если я отдам телефон маме? Если мама сама тебе позвонит?

Из трубки послышался странный звук, будто Волк хохотнул (если он вообще умел смеяться). Словно горячие искры большого костра взметнулись в чаще леса.

– Тогда мы можем об этом подумать, – туманно пообещал он.

– Погоди! – опять попросила Лиза.

– Что еще?

– Я давно хотела спросить: почему твоего изображения нет на телефоне?

Там, на другой стороне, снова рассыпался, взлетев к темному небу, сноп алых искр.

– Я выручаю из других бед, – пояснил Волк. – Может быть, однажды ты узнаешь.

И исчез.

– Мама, – сказала Лиза, приехав на следующее утро. – Мама, я все узнала. Но ты должна сделать одну вещь. Ты только поверь мне, хорошо, мам? Пообещай, что сделаешь? Сделаешь, ладно? Только точно.

Виновато улыбаясь, мама успокаивающе гладила ее по руке, обещая сделать что угодно, просто что угодно, лишь бы Лиза так не переживала.

На следующий день, собрав сумки, мама отправилась в стационар. Начинался очередной этап обследований, лечения, бесконечного блуждания по длинным коридорам под ясным холодным светом ламп, в компании таких же, как она, зависших в неопределенном ожидании того, что «Бог даст».

– Прогнозы… – говорил доктор, всегда куда-то спешивший, его вечно надо было ловить в хитросплетении этих холодных коридоров и кабинетных тупиков.

Сегодня Лиза поймала его прямо в лифте, там уж ему некуда было деться. Наверное, поэтому он отвечал ей строго, будто дочь пациентки могла на радостях выкинуть какую-нибудь шалость.