Потерянный зай, или Короткое путешествие в прошлое

Как-то грустной поздней осенью, спустя почти полгода после запуска мы, маленькие поющие «редиски», как величал нас любимый руководитель Шерхан, сидели в подвале клуба шарикоподшипникового завода, где обычно проходили наши репетиции, и предавались унынию. «Редиски» – это я, Бек, Сид и Шира, забросив музыку, невесело размышляли о том, почему в стране все меняется, причем, ежедневно, а в нашей жизни нет вообще никаких перемен.

– И какого х..ра? – ярился Бек, самый громогласный из нас, выдыхая ядовитый сигаретный дым прямо мне в лицо – после Шерхана он считал себя старшим в группе. – Без наших песен не обходится ни один чертов праздник, каждая дискотека крутит их до упора, девки, как буйно помешанные, орут: «White ака-ация, какая провока-ация», и эта чертова «Акация» вон уже месяц крутится на радио, а мы… а нас… Кароч, наиполнейшая ж..па… И Шерхану на все, на все наср…ть!

Все подавленно молчали, понимая, о чем он говорит. «Дискотечная» популярность начинала тяготить: неприхотливые песенки быстро завоевывали восприимчивую к такому продукту аудиторию, подбирались к верхним строчкам музыкального рейтинга, а нас по-прежнему почти никто не знал, телевидение откровенно игнорировало, а на радио, если и приглашали, то только в передачи, типа «Молодежные шлягеры», которые выходили в эфир глубоко за полночь. Юдж нервничал, ни с того ни с сего набрасывался на ребят, отчитывал Ширу и Сида за ничегонеделание, орал на беднягу Бека, обвиняя в небрежности и фальши, а сам все чаще срывался с катушек, как сейчас, например. Все понимали, что дальше так нельзя.

– Это кому на все, на все наср…ть? Это что это – кот из дома, мыши в пляс? Сидите тут, ля-ля, б.я-б.я, вместо того, чтобы репетировать? – раздался вдруг негромкий, сиплый голос. Мы вздрогнули – Шерхан, легок на помине! Злой и раздраженный, он выглядел ужасно, сильно похудел и сгорбился, как от удара под дых, но мы все равно обрадовались: запой, кажется, закончился. Общаться с нами он явно не желал – все, абсолютно все вызывало в нем раздражение – и только бросил нам измятые листки с новой песней. Пробежав глазами текст, я скривилась – он показался мне ужасным:

Дрянная девчонка в короткой юбчонке насмешливо вскинула бровь,

Прищурила глазки и крутит на пальчик колечко из рыжих волос.

И справа, и слева – признанья, восторги влюбленных в девчонку мужчин,

Но та лишь смеется, то пальцем поманит, то тут же ужалит, наморщив курносый нос.

Концовка, на мой взгляд, была совершенно чудовищной:

Но время пройдет,

И расплавится лед

На улицах и площадях.

А, может, и эта девчонка поймет,

Какой же должна быть любовь.

Но когда Бек, прочитав ноты, подобрал на синтезаторе мелодию, она, эта мелодия, простенькая, невеселая, несмотря на мажорную тональность, вползла в голову, навязла на языке и долго преследовала немудреным припевом:

Дрянная девчонка, дрянная,

С дерзинкой упрямый взор.

И сожалеет едва ли,

Что сводит с ума дураков.

После изнурительной репетиции Шерхан брезгливо махнул рукой, отпуская всех, а мне пробурчал в спину:

– Ты, бейби… Завтра пойдешь со мной в одно местечко…

– Куда?

– Куда-куда… – я видела, он с трудом подавил желание закончить фразу грубостью, – куда скажу, туда и пойдешь. Хочется в свет выйти – велкам! Будете делать то, что прикажу… звезды, мать вашу… И чтобы все выучила! Не терплю, когда перевирают мой гениальный текст.

Свернув листки с песней, я сунула их в сумку и быстро направилась к двери.

– Обещаю тебе, – догнали меня его язвительные слова, – завтра твоя жизнь изменится, только надень юбчонку покороче… И кстати, вместо дураков можешь спеть м….ков – на такую оговорку я, пожалуй, согласен.

Уважая Шерхана как человека талантливого, тонкого, страдающего от дисгармонии мира, я никогда не отвечала на его выпады, воспринимая хамство с его стороны как остаточный бред. Стараясь выразить свой протест, лишь обиженно хлопнула дверью и ушла, не понимая того, что Шерхан, как всегда, видит глубже и дальше, чем все мы.

▪ ▪ ▪ ▪ ▪

Генриетта, продолжая театрально причитать, присматривалась ко мне через выгнутые линзы очков.

– Не кричи, – сказала я, вставая с дивана, – Дальку разбудишь.

– Прости, я думала, ты знаешь…

– Откуда мне знать, Гесь? Бек в Израиле, Шира в Германии, Сида бог занес в Нуса Дуа. А Олег, похоже, не считает нужным ставить меня в известность…

– Ну… это давно было…

– То есть как давно? – от удивления я выронила телефон, и он с глухим стуком приземлился на мягкий узорчатый ковер.

– Как давно? – Генриетта хмыкнула и насадила на аристократическую горбинку свои смешные очки. – Ну, может, месяц назад… Я же говорила, что с интернетом на «вы»…

– Месяц?! Ты сказала, ме-сяц?

Даже после общения с взбалмошной, влюбленной дочерью мне удавалось держать себя в руках, но сейчас я готова была взорваться от негодования. Весь этот чертов месяц мы вели переговоры по телефону и по видео – Олег не мог (или не хотел) приехать и уговаривал меня привезти заблудшую дочь в Москву для душеспасительной беседы и при этом ни словом, ни намеком не упомянул о смерти Шерхана, а ведь он знал, прекрасно знал, как Юдж был важен для меня.

– Есть еще кое-что, – робко вставила моя подруга и некрасиво скуксилась. По ее виноватому виду я сразу поняла, что очередная новость будет не лучше предыдущей.

– Что ж, говори, раз начала.

– Не представляю, как ты к этому отнесешься, милая. После того, что я только что видела… Ты была на грани…

– Геська, ради бога, не тяни, кто-нибудь еще умер?

– Что ты, как раз наоборот…

И в тот момент, когда суперновость должна было сорваться с ее уст, в дверь постучали. Догадаться, кто это, было нетрудно, он всегда все делал так – требовательно и нагло.

– Привет, Катрин, – войдя, бросил бодро, но, натолкнувшись на мой взгляд, замер, типа: ну, что еще такое? Увидев промелькнувшую в глубине комнаты худую фигуру, усмехнулся: – Приветствую и вас, Генриетта Данил-лна…

– Давидовна! – возмутилась она. Олег и бровью не повел:

– Теперь все понятно…

– Что тебе понятно? – воскликнули мы, а он поморщился: дескать, избавьте от ваших децибелов.

– Где Далька? – спросил, игнорируя нас. Я подошла к нему почти вплотную, так близко, что запах его терпковатого одеколона проник в мои ноздри, а модная голубая рубашка норовила прилипнуть к моему блеску для губ, и заглянула в его глаза странного темно-синего цвета, в которых, как обычно, не было ни намека на истинные чувства.

– Олег, – произнесла почти спокойно. – Ты ведь знал про Шерхана, правда? Так почему, почему ты не сказал мне?

– А что бы это изменило? – он пожал плечами и поспешил отодвинуться. – Жизнь его тебя особо не интересовала, ты не общалась с ним все эти годы, так что, узнав, все бросила бы и примчалась сюда?

Мне кажется, я даже покраснела от неловкости – он был почти прав.

– Возможно, я бы…

– Слушай, да я еле уговорил тебя привезти Дальку в Москву… Ты не хотела изменить своим привычкам из-за дочери, а тут…

Вот молодец! Сколько я умоляла его хоть на несколько дней отложить дела, прилететь в Майами, помочь мне достучаться до нее, вырвать из объятий престарелого рокера, а теперь оказывается, что это именно он упросил меня привезти Дальку в Москву…

– Олег, давай оставим тему, кто кого на что уговорил. У меня голова кругом оттого, что я узнала о Шерхане… Почему ты так поступил, почему? Ведь я могла как-то помочь, что-то сделать…

– Успокойся, – сказал он миролюбиво, потом посмотрел на меня пристально, без своей обычной ухмылочки. – Все сделали без тебя. Похоронили там, где и твоих родителей – на Троекуровском.

– Да, но… Почему ты не…

– А что говорить, Катрин? Как он умер на своей даче? Как пролежал почти неделю в полном одиночестве? Как его оголодавший пес чуть не обезумел, находясь рядом с бездыханным телом? Как я потом ездил на его опознание и с трудом узнал в тощем, заросшем бородой старике Шерхана? И поверь, я еще не все тебе рассказываю…

Мы замолчали, придавленные страшной правдой произошедшего.

– Но… почему он умер? – я, наконец, взяла себя в руки.

– А ты не догадываешься?

– Водка?

– Водка была лишь спусковым крючком. Он просто расхотел жить, вот и все…

Притихшая Генриетта гулко вздохнула где-то у окна. Олег, не оборачиваясь, ткнул указательным пальцем в ее сторону.

– Расспроси вон свою подругу Генриетту Дантесовну.

– Давидовну! – взвизгнула обиженная Генриетта, но Олег невозмутимо продолжал:

– Сейчас ты здесь и можешь посетить его могилу на Троекуровском, ну, я не знаю, свечку поставить, панихиду отслужить, все, что делается в подобных случаях… Так что, Катрин, не надо больше на меня нападать… Не из-за чего. А Далька-то где?

– Здесь я, па, – донесся из соседней комнаты сиплый шепот дочери, и через секунду она появилась – заспанная, всклокоченная, тонюсенькая, в лосинах и в майке и, как всегда в эти редкие минуты, ужасно милая. – Вы так орали, что разбудили меня… Привет, Гесь!

– Ой, прости нас, детка, – промяукал он совершенно другим, нежным голосом и, обняв ее, растерянно посмотрел на меня. Видимо, чернильные волосы, серьга в носу и отвратительная цветная татуировка в виде тюльпана на смуглом предплечье стали для любящего папаши полнейшей неожиданностью. Подожди, подожди, ты еще не знаешь главного, того, что твоя милая детка придумала совсем недавно, с не понятным самой себе злорадством усмехнулась я.

Когда они уединились в спальне, Генриетта повернулась ко мне и, опаливая горячим дыханием, манерно зашептала:

– Нет, ты видела? «И нас за никого считает…» В данном случае, меня, конечно. В разговор не впустил, взглядом не удостоил, несколько раз обидел походя… Ну, нет мне места на этом празднике жизни! Но до чего хорош, негодяй! Ты видела, видела?..

Я, действительно, все увидела. Несмотря на то, что нас с Олегом разделяли годы, несмотря на то что дочь – это единственное, что нас связывало, и несмотря на трагическую новость, сбившую меня с ног, я, тем не менее, не могла не заметить, как он красив, и красив особой, зрелой, мужской красотой, которой не блистал в юности. Ушла нездоровая худоба, исчезла куда-то многолетняя сутулость, он раздался вширь и заматерел, сохранив при этом мальчишескую легкость движений, свое неповторимое обаяние и темно-русые, сильно выгоревшие на концах длинные пряди, которые он по привычке небрежно откидывал назад. Я вспомнила про собственный помятый вид, ненакрашенные ресницы, вспомнила, как он поспешно отступил от меня, и нахмурилась.

– Никак не перейду к следующей главе, – зашептала Генриетта и кивнула на закрывшуюся за ними дверь. – Светлана, его пассия. Удалось посмотреть рекламу?.. Ну, ту… ну, я тебе скидывала?

Речь шла о двух роликах, в которых снялась новая девушка моего бывшего мужа. В одном, пятнадцатисекундном, она красиво наносила на свои ухоженные руки крем и умилялась шелковистости кожи; во втором, тридцатисекундном, посылала телезрителям уже другой месседж: моясь под тонкими струями воды, картинно убирала с лица мокрые волосы, втирала в свое обнаженное тело пенистый гель для душа, закрывала глаза от вожделения и сладострастно приговаривала, что она заслуживает самого лучшего. Поскольку Олег много лет возглавлял крупнейший рекламный холдинг в стране, оставалось удивляться, почему ролика с такой фактурой только два, а не сто двадцать два.

– Нет, Гесь, некогда было… – соврала я. – Так ее Света зовут?

– Как же так, как же так… – Генриетта была явно раздосадована моим безразличием. – Жаль, жаль… У них все серьезно. Короче, этой Свете 25, и она прелестна, как боттичеллиевская «Весна»…

Ну, положим, не «Весна» Боттичелли, а, скорее, «Сад земных наслаждений» Босха, чуть не брякнула я, но вовремя спохватилась и только руками развела:

– Что ж тут поделаешь. Всего на шесть лет старше его собственной дочери… Флаг им в руки.

– Это не все, Протазайчик, милая… Девушка глубоко беременна, и к Новому году твой бывший станет отцом во второй раз… А у Дальки появится братик или сестричка…

Я хотела было беспечно отмахнуться, но вместо этого едва успела сжать губы и повернуться к ней спиной – новость ошеломила меня…

▪ ▪ ▪ ▪ ▪

Шерхан подхватил меня у метро.

– Ну, я же проси-ил, – поморщился он, когда я плюхнулась на переднее сидение его черной «Волги».

– Юдж, но у меня, правда, нет короткой юбки… Я…

Он сдавил руль и долго, обиженно молчал, не отвечая на мои вопросы. Потом, видимо, желая заинтриговать, все-таки рассказал о цели нашей поездки – «интересной» квартире и ее не менее интересных обитателях.

– Это классная хата. Ее бывший хозяин – известный врач-отоларинголог, практиковал гомеопатию, да так успешно, что в очереди к нему стоял весь Большой театр, и не только Большой – вся артистическая Москва! Он не раз лечил связки самому Эйзену или Рейзену… или им обоим. Звали его Юрий Покровский. Он, к сожалению, недавно отчалил в мир иной. Так вот. Я шапочно знаком с его сынком Олегом – парень этот… хм, непростой. Тоже врач, три года оттрубил на скорой, потом всех послал и подвизался на телевизионной ниве, сочиняет с группой приятелей сценарии для молодежных передач, серьезно занимается рекламой, сам снимает клипы. Такой, знаешь… лихой, бурный чел. У него обычно весело, полно интересных ребят. Но сегодня мне нужен он. Вернее, нам всем, и тебе, между прочим, тоже. Поэтому, черт возьми, я хотел бы, чтобы ты, Кэт, ему понравилась.

– В смысле? – я оторопела от такой наглости.

– В самом непристойном.

– Ну, знаешь! Еще не хватало! Ты что, сводничаешь, что ли?

Мы вылезли из машины на Тверской, которую по привычке продолжали называть улицей Горького, у старого сталинского дома из серого камня, зашли в его тихий двор, и я упрямо остановилась, ожидая ответа. Моему глупому детскому возмущению не было предела.

– Это называется продюсерство, бейби, есть такое модное американское слово, слышала? Впрочем, ты не переживай раньше времени, – он посмотрел на меня почти с жалостью, – возле него такие девочки трутся… Тебе, бейби, вряд ли что-нить обломится…Ну-ка, туда посмотри…

Проследив за его небрежным жестом, я задрала голову и обомлела. На последнем этаже увидела безобразно огромную, наполовину затертую надпись. Кто-то совершенно не ведомым мне способом нацарапал белой краской на мощном вековом камне сталинки разухабистые, кривые буквы: «Ольг, с днм рождения», – и все это под великолепным архитектурным шедевром – балкончиком с мраморными балясинами.

– Ничесе! – я даже присвистнула от изумления. – Это как так?

– А вот так. Вообще был жуткий кипиш. В двух шагах правительственная трасса, делегации, демонстрации, сама понимаешь, любой может зайти в тихий дворик и сие обнаружить, а краска несмываемая, в несколько приемов пытаются оттереть – и пока никак.

– А кто, кто это сделал? И как?! Да еще с ошибками!

– Мой респект милой даме, кто бы она ни была. Черт ее знает как! Вон, видишь, пожарная лестница рядом – наверное, на нее каким-то образом вскарабкалась, букву «Е» в одном слове не дописала, в другом пропустила… Что ж, можно понять, жизнью рисковала… Олег, видать, в курсе, кто эта затейница, да не говорит. Когда менты набежали, он в позу: докажите, что это мне послание. Грамотеи, наверное, имели в виду девочку Олю, а меня Олегом зовут. И ведь, действительно, есть и Оля, ученица Гнесинки, лет тринадцати, кажется. И такое бывает.

Несмотря на то, что вся эта ситуация с походом к какому-то избалованному придурку казалась мне неудобной и глупой, я была заинтригована. Представить, как влюбленная девица, рискуя сломать себе шею, калякает несмываемой краской на стене громоздкой сталинки умопомрачительную чушь, которую легко сказать по телефону, было совершенно за гранью. Ничего подобного мне видеть еще не приходилось. Последними словами ругала я себя за то, что не послушалась Шерхана – напялила длинную юбку в пол, заплела красную косичку, будто не на вечеринку «золотой» молодежи, а на линейку в школу собралась. В таком прикиде и мечтать нечего заинтересовать кого-то, а уж тем более этого Ольга. Трепеща от страха и нетерпения, поднималась я в гремящем лифте, пропитанном своеобразным нафталинным запахом старого дома, и готовилась к встрече с роковым незнакомцем.

Вообще-то я терпеть не могла подобные сборища. Мне, восемнадцатилетней, не уверенной в себе барышне, были мало приятны творческие личности, с их заумными разговорами, неопрятными патлами и мутным взором. В просторной гостиной с трехметровыми потолками висела плотная дымовая завеса: богема покуривала и предавалась рассуждениям о сущем, то и дело слышались гитарные переборы, гогот, смачное словцо, а то и матерок. Здесь никто никому никого не представлял, все шапочно были знакомы со всеми, а на меня просто не обратили внимания. Обозрев разношерстную публику, я пожалела почившего отоларинголога Юрия Покровского, в квартире которого его великовозрастный сынок устраивает теперь форменные безобразия. Как выглядит эта загадочная личность, я не смогла распознать в галдящем и коптящем муравейнике. Подойдя к огромному окну, высунулась наружу и обалдела от открывающегося картинного вида: протекавшая подо мной широкой рекой Тверская на горизонте впадала в Проспект Маркса, недавно переименованный в Охотный Ряд, омывала боковую часть монументальной гостиницы «Москва» и Манежную площадь, просачивалась сквозь Воскресенский проезд, а потом исчезала где-то за зданием Исторического музея.

– А из нашего окна площадь Красная видна, – пробормотала я и в ту же секунду услышала низкий, насмешливый голос:

– Ну, положим, не совсем площадь, а всего лишь здание Старой Государственной Думы.

Обернувшись, увидела высокого, худого парня – он, не он? – с выгоревшими густыми кудрями, падающими на лицо, в модных, клешеных джинсах и белоснежном свитере, подчеркивающем явно не подмосковный загар – ведь уже вплотную подбирался ноябрь – довольно привлекательного, если бы не его наглый, прищуренный взгляд, которым он меня ощупывал, и не кривая, заносчивая ухмылочка. Верзила был не один, а с волоокой, большегрудой девицей, которую он по-хозяйски обнимал, да что там – практически тискал у меня на глазах.

– И что может делать столь юное создание в этом адовом месте? – непонятно кого спросил он. – Эй, ты кто вообще, чудное мгновение? Ты с кем здесь?

Возмущенная таким обращением, я растерялась и, как всегда со мной бывало в подобных случаях, уже открыла рот, чтобы дерзко, по-подростковому ответить хаму, но в этот момент подоспел Шерхан и спас ситуацию:

– Э-э, ребята, не пугайте мне девочку. Это наша певица, – он подтолкнул меня к верзиле и представил нас друг другу: – Катя-Кэт, а это Олег, хозяин квартиры, я тебе рассказывал. А это… э-э… Анечка, подруга Олегана…

– Аллочка, – обиженно поправила девица.

Верзила, ленивым движением откинув со лба зигзагообразные пружинки выгоревших волос, уставился на меня еще раз, не без любопытства, распахнув бездонные глаза цвета моря, и, прежде чем он успел ответить, я в них увязла по самые уши и моментально в него влюбилась. Мне стало невыносимо больно за длинную помятую юбку, ненакрашенные ресницы и глупую ученическую косичку отвратительного красного цвета, перекинутую через плечо.

– Так ты, значит, еще и поешь, – усмехнулся он. В его взгляде читалось сомнение.

– Причем, как… – вступился за меня Шерхан, тоже уловивший эту обидную снисходительность. – У нее, между прочим, та-ако-ой субтон и сумасшедший микст на высоких нотах. И, главное, откуда? Ведь в ДМШ этому не учат… Тот, кто услышит ее голос, уж поверьте мне, больше его никогда не забудет, он абсолютно узнаваем, что бы она ни пела: джаз, рок или «ля-ля, б.я-б.я»…

Восхвалял меня Шерхан, похоже, впустую. Хозяин квартиры лишь пожал плечами и буркнул равнодушно: «Хотелось бы когда-нибудь услышать», после чего склонился к Аллочке, типа: ты не заскучала ли, милая. За весь вечер мы не обмолвились и словом: новый знакомый был поглощен своей подругой даже больше, чем разговорами, а Шерхан раздобыл пива, приник к ребятам из Ленинградского рок-клуба и забыл про меня. Покрутившись еще какое-то время, никем не замеченная, сердитая и обиженная на весь свет, я ушла.

На следующую репетицию, как назло, опоздала. Ребята, перебирая струны, уже стояли на захламленной старой мебелью сцене ДК шарикоподшипникового завода, а Шерхан, развалившись в кресле, рассматривал что-то на потолке, делая вид, что ему совершенно безразлично все, что происходит вокруг. Метнув в меня недовольный взгляд, он ощерился.

– А, наконец, приперлась? И какого черта? – спросил негромко, без нажима, но из его воспаленных, мутноватых глаз сочился такой мрак, что я невольно скукожилась от неприятного предчувствия. – Только избавь меня, плиз, от этой х..рни, что ты приперлась, чтобы нам здесь попеть. Поют в Большом театре или на клиросе славу Божию в Покровском женском монастыре, а в молодежной группе за-во-дят, усекла разницу? Здесь не проканает подобный прикид и унылая физиономия, на которой крупными буквами написано: я гребаная Орлеанская девственница. По-твоему, что, публика от этого заведется? По-твоему, что, публике нужны кислые монашки, избегающие мужчин и краснеющие от каждого скверного слова? Я тебе скажу, что им всем нужно… – поднявшись, он неторопливо приблизился ко мне и вдруг рванул застежку на груди, отчего моя кофта разломилась на две половинки, и не успела я опомниться, как он задрал подол длинной юбки и завернул его за тугой ремень, которым я по-большевистски перетягивала талию. Мучительно покраснев, я наглухо запахнула кофту и одернула юбку, но было поздно. Бек, Сид и Шира, как по команде, воззрились сначала на промелькнувший в вырезе лифчик, а потом на мои ноги, выставленные на всеобщее обозрение. Удовлетворенный произведенным эффектом Юдж швырнул ладонь в их сторону: – Видала? Что и требовалось доказать. И запомни, бейби, всем плевать на твой моральный облик, сцена – это тебе не комитет комсомола. Дома ты можешь изучать синтаксис, пунктуацию, вязать носки, наряжать куклу, спать с мишкой или с обезьянкой, с кем тебе больше нравится, а здесь уж будь добра… Дикая, рыжая кошка, которая и когти выпустит, и заездит до смерти – мужики мечтают о такой red cat в постели! Каждый, кто на тебя посмотрит – ка-аж-дый! – должен чувствовать своим членом, какая ты сексовая телка, каждый чел, если он не конченый голубец, должен пускать слюну, словно собака Павлова, при одном только взгляде на твои сиськи и ноги, каждый должен хотеть тебя трахнуть, причем, хотеть так, будто это последнее, что осталось ему в жизни, иначе… а иначе все бессмысленно, бейби, и твой дивный голос никому на х..р не сдался. Если тебя от этого коробит, давай чеши отсюда прямо сейчас в свой Смольный, получай красный диплом, ищи богатого мужа, делай детей, карьеру, да все, что хочешь, а меня избавь… Я все сказал. Что вылупились, начинаем работать!

Я чувствовала себя так, будто меня прилюдно изваляли в грязи, от подкативших слез свело скулы и засвербело в переносице, однако я сдержалась. Для выходящего из запойного штопора Шерхана глумливый депрессняк был естественным состоянием, но сейчас он не шутил. Я понимала, что не оправдала его надежд, не сумела заинтересовать бывшего врача, от которого многое зависело, и, в частности, наше приглашение на телевидение, и мне было больно оттого, что желание Шерхана совпало на этот раз с моими сокровенными мыслями. «Эй, не грусти, он просто обсаженный придурок, – шепнул мне Сид на прощание и добавил: – А кстати… ноги у тебя суперские». Я покраснела. Мне показалось, что он имел в виду не только ноги.

Вечером, закрывшись в своей комнате, я достала из гардероба модную джинсовую юбку, недавно приобретенную у фарцы на честно заработанные деньги, и, бормоча под нос: «Дрянная девчонка, дрянна-ая…», стала крутиться перед зеркалом. Было странное ощущение, что вместе с одеждой я примериваю на себя другую жизнь. Словно очнувшись, я так ясно увидела ее, как она идет по улице своей раскачивающейся кошачьей походкой, как, усмехаясь, смотрит на то, какое впечатление производит – злая, дерзкая, нетерпимая, она так и не пережила старые обиды, так и не простила… Что-то все же не складывалось, и, вырвав шпильки из старушечьего пучка, я распустила волосы, и это были уже не мои, это были ее волосы – стоящие вокруг головы пышным, огненным шаром. Потом взяла со стола ножницы и решительно, на полторы ладони выше колен обкорнала фирменную юбку. Теперь из глубины зеркала мне победно улыбалась не женщина–не ребенок, вчерашняя школьница, превратившаяся из гадкого утенка только не в белого лебедя – в дикую кошку. «Как жаль, – думала я, – как жаль, бывший врач, что мы с тобой больше никогда не увидимся…»