Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы

— Панель не закрывать, — сказал Ферр. — Стол не двигать. Имплант не отсоединять. Мирянам руками в желоб не лезть. Особенно малым мирянам. Даже если очень хочется и надо. Генеральную уборку не устраивать. Не плеваться. Приём пищи в помещении прекратить. Дыхание по возможности сократить.

Тимон сразу убрал руки за спину.

— Я и не собирался.

Ферр наклонил к нему голову. Обе линзы оптических сенсоров сфокусировались на лице подростка.

— Собирался...

Медикатор тихонько рассмеялся.

— Он вас быстро изучил, Тимон.

— Все сегодня меня изучают, — буркнул Тимон.

— Радуйся, — сказал я. — Обычно нас изучают после вскрытия.

Ферр посмотрел на меня.

— Санитар-мирянин умеет возвращать малого мирянина к страху. Полезный педагогический метод. Грубый, но рабочий.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

Ферр Вольт ещё стоял у вскрытой панели, когда вокс-решётка над дверью крипты снова захрипела.

Сервитор у входа повернул голову к красной пластине допуска. В груди у него щёлкнуло реле. Потом второе. Потом из решётки вышел сухой служебный голос:

— ЦЕРЕМОНИАЛЬНАЯ СЛУЖБА ТРЕБУЕТ ДОСТУПА К ТЕЛУ ИЛЛАРА ДОРНА. С СОПРОВОЖДЕНИЕМ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ЛЕДИ-РЕГЕНТА.

Старший медикатор закрыл журнал пятого поста одним пальцем. Улыбка с его лица не исчезла. Просто стала чуть тоньше.

— А вот и люди с цепями, — сказал он.

Ферр не повернулся. Его механодендрит ещё держал щуп у бронзовой жилы.

— Миряне быстро размножаются в закрытых помещениях. Это доказано опытом.

— Очень точное и своевременное замечание, друг мой, — заметил Ливий и снова повторил приказ. — Тело не двигать.

— Я уже сказал это под запись, мирянин-медикатор.

— Значит, повторю для тех, кто умеет слышать только человеческий голос. Кром, стой у бирки. Тимон, к стене. Рот закрыт, глаза открыты. Если тебя спросят — отвечаешь только на поставленный вопрос максимально кратко и по делу. Если не спросят — молчишь и выглядишь полезным.

Тимон сглотнул.

— А если я не знаю, как выглядеть полезным?

— Ты просто сделай вид, что у тебя внутри есть мозг, — подначил подмастерье я. — Обычно помогает.

Ферр щёлкнул вокабулятором.

— Непроверенное утверждение. Но педагогически допустимое.

Дверь открыли не полностью. Створка ушла в сторону ровно настолько, чтобы через проход могли войти трое. Первым вошёл церемониймейстер. Чёрный плащ, серебряная цепь должности, посох с маленькой аквилой. Лицо гладкое, усталое, но не помятое, а словно бы лощёное.

За ним вошёл человек в тёмной кирасе с регентским знаком на нагрудной пластине. Плащ был подбит алой тканью, на поясе висел короткий силовой клинок и дорогой лазпистолет ручной работы. Рука лежала на поясе рядом с оружием, но не касалась его. С ним вошли двое стражей в чёрных шлемах и остановились у двери.

Тимон едва заметно дёрнул плечом.

— Это кто? — чуть слышно прошептал он.

— Архимилитант леди-регента, — ответил я так же тихо. — Кастор Вейн. Если церемониймейстер говорит «надо», этот делает так, чтобы «надо» случилось максимально быстро и прямолинейно.

— Он может забрать тело?

— Может попробовать.

— А нам что делать?

— Исполнять приказы, подмастерье. Сейчас мы будем молчать и смотреть, как те, кто выше нас по положению, выбирают, кто первым полезет в печь.

Тимон посмотрел на меня с ужасом.

— Это шутка?

— Нет. Шутки обычно смешные.

Церемониймейстер остановился перед столом, посмотрел на тело Иллара Дорна, потом на пломбу Механикус на панели, на Печать Крови возле бирки и на открытый желоб в стене. Он даже не поморщился, но всем видом показал своё отношение к мизансцене, просто задержав взгляд на беспорядке чуть дольше, чем на мёртвеце.

— Старший медикатор Октавиан Ливий, — произнёс он ровным и чуточку торжественным голосом. — Тело связиста Иллара Дорна задержано вне обычной обрядовой цепочки. Рассветное свидетельство уже открыто. Мне необходимо вернуть тело в зал подготовки павших.

Ливий взял со стола ленту записи.

— Я ещё не закончил проверку, — спокойно пояснил Ливий. — Пока не закончу, это тело отсюда не вынесут.

— Пятый пост получил достаточно времени для первичного осмотра.

— Я обнаружил аномалию.

Церемониймейстер не изменился в лице, но его раздражение было заметно.

— Вы сообщили об этом.

— И поставил запрет, церемониймейстер.

— Обрядовая служба не может ждать бесконечно, Ливий.

Ферр Вольт повернул к нему жёлтую линзу.

— Механикус сообщает: бесконечность не требуется. Требуется не двигать тело, пока миряне не перестанут угрожать святыне своей торопливостью.

Церемониймейстер смерил техножреца взглядом.

— Почтенный Ферр Вольт, ваше заключение принято к сведению.

— Утверждение мирянина-церемониймейстера ложно, потому искажает факты. Моё заключение принято к исполнению.

Кастор Вейн сделал текучий шаг вперёд. Между ним и столом осталось меньше метра.

— Старший медикатор, почтенный техножрец, я понимаю вашу осторожность. Но вы задерживаете не мешок гнилой репы, а героически павшего бойца, выбранного для свидетельства у саркофага Святой Вероники.

Тимон опять шевельнулся у стены. Сдержался, но плохо. Церемониймейстер заметил.

— Ты хочешь спросить, подмастерье?

Тимон испуганно глянул на меня.

Я едва заметно кивнул. Вопрос всё равно уже висел у него на лице, как грязная тряпка на гвозде.

— А что изменится, если один мёртвый не дойдёт до саркофага? — спросил Тимон и окончательно стушевался. — То есть, если он уже и так мёртвый...

Церемониймейстер повернулся к нему полностью. Посох с аквилой коснулся пола.

— Павший у Горловины не должен исчезать в печи, как безымянное мясо войны.

Тимон слушал, разинув рот.

Красиво говорил. Чисто. Без запинки. Так обычно говорят те, у кого руки не пахнут дезраствором после трёх смен подряд. Но слова были не пустые. В этом и была беда. Пустую ложь легко ненавидеть и опровергать. Полуправда намного опасней.

— Но, если с телом что-то не так? — спросил Тимон.

— Тогда это пишут в акте, — сказал церемониймейстер. — Номер тела, причина задержки, кто остановил передачу, кто принял ответственность. Без этого у меня завтра в списке будет пустая строка.

Он вынул из-за пояса узкую дощечку с зажимом и показал Тимону верхний лист. Тот вытянул шею, но разобрал только печати и несколько имён.

— Видишь?

— Не очень...

— Вот и хорошо. Тебе пока рано. А мне с этим идти к клятвенному кругу.

Он постучал ногтем по строке Иллара Дорна. Будто и не по бумаге, а по крышке гроба.

— Связист Дорн должен быть передан до третьего удара колокола. Если его не будет, спросят, почему. Родня спросит позже. Певчие сервиторы оставят место в литании. И все будут смотреть на пустое место, а не на ваши сомнения.

Тимон перестал мять край халата.

Я посмотрел на лист в зажиме. Вот же гадство. Церемониймейстер не нёс святую чушь. Он принёс бумагу. Очередь. Имя. Время. Печати. Всё то, чем нормального санитара можно прижать к стене без крика и без угроз.

— Тело на столе, — сказал я. — И с телом проблема.

— Тогда дайте мне акт, Кром. Не вашу необоснованную тревогу, а составьте акт.

Кастор Вейн подхватил уже без мягкости:

— А если пустоту увидят в рассветный час, слух уйдёт на редуты быстрее боевого вокс-сигнала. Четырнадцатый северный уже опрокинут. Тринадцатый вгрызся и держится за обломки позиций зубами. Если бойцы услышат, что у саркофага задерживают павших из-за подозрений, они начнут думать не о стене, а о том, что Святая молчит.

Ливий постучал пальцем по ленте записи.

— Если я пропущу к саркофагу тело с неизвестной реакцией, вы получите не слух, а причину для настоящей беды.

— Настоящая беда уже идёт с севера, медикатор.

— Поэтому я не собираюсь добавлять дверь для новой угрозы изнутри крепости.

Вейн впервые посмотрел на него без служебной вежливости.

— Вы готовы объявить тело Иллара Дорна угрозой для саркофага?

— Я готов объявить, что проверка Пятого Клятвенного Поста не закрыта. А ваши требования, архимилитант, не являются медицинским заключением.

— Какая разница?

— Разница в том, что моя формулировка сейчас отделяет нас от паники и ошибок.

Архимилитант повернулся к открытой панели.

— Если тело в крипте может быть опасно... Не обязательно для саркофага, но и вообще, я имею право объявить общий карантин для всей крепости-монастыря. До выяснения.

Ливий выпрямился.

— Если вы объявите карантин без закрытого медицинского заключения, вы сами создадите панику, которую собираетесь остановить.

— Если вы удерживаете тело без окончательного основания, панику создаёте вы.

Тимон шепнул почти без звука:

— Карантин — это как?

Я ответил, не отрывая взгляда от Вейна:

— Так, что весь север узнает, что со Святой Вероникой, чьё имя они поднимают на знамёнах, что-то настолько не так, что закрыли целую крепость. Оркам даже штурмовать не придётся. Люди сами оставят позиции.

— Так нельзя...

— Вот поэтому они и спорят, подмастерье.

Вокс-решётка у двери щёлкнула. Потом ещё раз. Сервитор открыл внешний канал, и в крипту вошёл Серафим Гольц.

Он был в серых доспехах крепостной стражи, сухой, седой, с ожогом на шее и связкой ключей на поясе. На груди у кирасы клятвенная пластина с раскрытым глазом. За ним вошла сестра Эдна Рейк, Печать Меча. Силовая броня без шлема, коротко срезанные волосы, сломанный нос, цепной меч за спиной.

Следом встал у двери техножрец третьего поста в буром капюшоне. Его вокабулятор тихо потрескивал даже в молчании. Капеллан четвёртого поста вошёл последним из тех, кого я уже видел близко: худой, красноглазый, с маленькой лампадой в руке. Пламя в ней было узкое и синеватое.

Ещё двое не вошли внутрь полностью. У порога остановилась женщина с книгой в железном оплёте на цепи у пояса и связкой плоских ключей у бедра. Шестой пост. Печать Ключа. За её плечом, в глубине коридора, стояла молчаливая сестра в бело-красном плаще со знаком чаши на нагруднике. Седьмой пост. Купель.

Семь клятвенных стражей в сборе. Кастор Вейн это тоже понял.

— Вот мы и дошли до главного, — сказал он. — Семь постов действуют совместно, все вооружены и блокируют распоряжение регентской власти в святыне Министорума.

Серафим Гольц положил ладонь на связку ключей.

— Мы не блокируем распоряжение, просто не можем позволить открыть проход без всех печатей.

— Вы не будете отрицать того, что вы все вооружены?

— У любого ключа есть зубья, архимилитант. От этого он не становится мечом.

Вейн повернул голову к Эдне.

— Сестра Рейк, вы с цепным мечом у саркофага объясните мне, что это не вооружённая служба?

Эдна ответила спокойно:

— Это клятва. Мы на севере, архимилитант. Орки близко.

— Ваш обет сейчас очень похож на воинское формирование.

— Только для тех, кто видит меч и забывает смотреть, куда он направлен.

Тимон снова шепнул:

— Он может их распустить?

— Если докажет, что это войско Экклезиархии, — сказал я. — Сейчас все выбирают слова. Дыши тише.

Серафим услышал. Или просто решил ответить на тот же вопрос вслух.

— Семь постов не полк, рота или взвод. Мы даже не караул в прямом смысле. Семь клятвенных защитников не выходят в поле и не получают приказов гарнизона. Мы не служим леди-регенту, потому что мы семь ключей при одном саркофаге.

Вейн сказал:

— По Lex Imperialis и Decree Passive вооружённых людей Министорума, связанных одной структурой, обычно рассматривают как вооружённое формирование.

Капеллан четвёртого поста поднял лампаду.

— Свеча Иллара Дорна не горит, пока третья и пятая печати закрыты.

— Я не спрашивал тебя о свече, капеллан.

— Ты не спрашивал, — в тон ответил тот, — а саркофаг спросит.

Ферр Вольт щёлкнул синтезатором.

— Механикус сообщает: миряне спорят о формулировках. Объект не двигать. Панель не закрывать. Линию не трогать. Нарушитель получит предупреждение. Второй нарушитель получит ожог. Третий нарушитель будет записан, как пример разумного существа с отсутствием инстинкта самосохранения.

Страж шестого поста у порога открыла железную книгу. Листы были тонкие, металлические, на петлях.

— Изменение порядка допуска к саркофагу без открытых печатей недопустимо, — сказала она.

Из коридора, где стояла седьмая сестра, пришёл низкий женский голос:

— К Купели тело Иллара Дорна не войдёт без семи печатей стражей.

Вейн внимательно осмотрел их всех, словно решал, где ставить заряд, чтобы взорвать эту стену.

— Хорошо. Тогда до рассветного часа вы дадите мне основание. Медицинское, механическое, обрядовое. Любое, которое выдержит доклад леди-регенту и не развалится при первом вопросе арбитра. Если основания не будет, я вынесу вопрос о карантине крепости-монастыря и роспуске Круга Обета, как незаконного вооружённого формирования Экклезиархии.

— До рассвета? — с улыбкой уточнил Ливий.

— До рассвета, — сурово подтвердил Вейн. — Или тело вернётся на обряд, или крепость узнает, что семь постов скрывают опасность у саркофага.

Церемониймейстер тихо добавил:

— Иллар Дорн уже внесён в список рассветного обряда. Его имя прозвучит у саркофага. Если тела не будет, пустое место увидят все.

Эдна Рейк жёстко посмотрела на него.

— Трупов у нас хватает, церемониймейстер. Саркофаг один.

Церемониймейстер не ответил. Только сильнее сжал посох.

Ливий взял журнал пятого поста и вложил туда ленту записи.

— Тело остаётся в крипте до смены поста. Я поднимусь наверх. У меня раненые и медицинский доклад по карантинному риску. Без моего заключения карантин не объявлять.

— Вы не командуете регентской службой, — сказал Вейн.

— Зато я отвечаю за медицинскую службу крепости-монастыря. Странно, что вы об этом не подумали, прежде чем говорить о карантине.

Ферр отсоединил один щуп от панели, второй оставил на бронзовой жиле.

— Ферр Вольт идёт к нижнему счётчику и погребу для боеприпасов. Если источник технический, я найду след и обоснование.

— Что с открытой технической панелью линии подачи? — спросил Серафим.

— Под моей пломбой. Мирянам не трогать. Даже благочестивым мирянам. Особенно им.

Серафим Гольц кивнул.

— Всем вернуться на посты. Если мы останемся здесь, саркофаг будет без защиты.

Вейн отступил к двери.

— До рассвета, старший медикатор.

— До рассвета, архимилитант.

Дверь открывалась и закрывалась несколько раз. Церемониймейстер вышел первым. За ним Вейн и его стражи. Потом клятвенные посты разошлись по своим проходам. Эдна задержалась на мгновение, посмотрела на Тимона и коротко сказала:

— Руки не суй, куда не велено.

— Да, сестра, — мой подмастерье почтительно склонил голову перед сестрой битвы.

— И дыши не через раз, юноша, а то бледные мальчики очень шумно падают.

Тимон задышал ровнее.

Ферр забрал инструментального сервитора и тоже ушёл. Ливий взял журнал и остановился у двери.

— Кром...

— Да?

— Пока я занимаюсь ранеными, ты и твой подмастерье останетесь при теле.

— Я санитар, не клятвенный пост, старший медикатор.

— Сегодня ты санитар, который первым поставил отметку и слышал запись. Этого достаточно, чтобы испортить вам двоим ночь.

— Спасибо, утешили...

Он улыбнулся, и в крипте сделалось как будто светлее, напряжение — терпимее.

— Я медикатор, а не капеллан, Матвей. За утешением не ко мне.

Он ушёл. Дверь закрылась. Мы остались с Тимоном вдвоём. В крипте стало просторнее.

— Можешь присесть, — разрешил я. — И расслабиться. Похоже, что мы здесь застряли надолго...

— Матвей...

— Помолчи, пока я переживаю осознание, что мы остались без ужина.

Мы просидели на лавке не меньше четверти часа, каждый погруженный в свои мысли, а потом дверь отворилась снова.

Старший госпитальер Марта Кальн вошла боком, потому что в руках тащила тяжёлый серый ящик. За плечом у неё висели два свёрнутых спальника, под мышкой — плоская коробка сухого пайка и фляга. Она поставила ящик на малый столик так, что металл глухо стукнул о край.

— Ел сегодня? — деловито спросила она.

Тимон обескураженно моргнул, не веря своим глазам.

— Что?

— Ртом. Пищу. За последние шесть часов. Ты ел?

Я посмотрел на коробку пайка и почувствовал, что настроение у меня впервые за несколько часов стало чуть менее поганым.

— Марта, ты сейчас самая святая женщина в этой крепости.

— Вот... Только не богохульствуй, Кром. Святые же забывают сухой паёк обычно, а потом падают в голодный обморок и называют это видением.

Она сняла спальники с плеча и бросила их к стене, подальше от открытой панели.

— Пока один спит, второй бдит. Одновременно не спать. Жрать тоже по очереди. Флягу не прикладывать к губам, пока руки заляпаны дезраствором. Тимон, это я не для Крома говорю, а для тебя, так как прекрасно вижу твою тягу к суициду в раннем возрасте.

Тимон спрятал руки за спину.

— Я ничего не сделал...

— Ты ещё только собирался.

— Почему все это видят?

— Потому что тебе четырнадцать, — спокойно сказала Марта, и на её широком суровом лице появилась тень улыбки. — В четырнадцать лет все сначала делают, а потом мысли уже добираются до головы.

Она открыла серый кейс. Внутри лежали два лазпистолета, зарядные пакеты, кобуры и короткая бумажная ведомость выдачи. Обычные казённые лазпистолеты. Потёртые рукояти, номера на корпусах, царапины у предохранителей.

Тимон перестал дышать.

Марта взяла первый пистолет, проверила зарядный пакет, линзу, предохранитель и протянула мне рукоятью вперёд.

— Санитар Матвей Кром. До смены поста вы санитарный караул Экклезиархии при теле Иллара Дорна. Посторонних не пускать. Тело не двигать. К панели не подпускать. При попытке вынести тело без допуска — тревога. Если баззер боевой тревоги их не убедит — стреляете на поражение. Как поняли меня?

Я взял лазпистолет и защёлкнул ремень на поясе. Вес оказался знакомым. Слишком знакомым.

— Посторонних не пускать. Тело не двигать. К панели не подпускать. Сначала баззер. Если не остановились — стреляем на поражение. Я ничего не пропустил, старший госпитальер?

— Хвала Богу-Императору, что у тебя до сих пор отличная память, Кром. Это вселяет в моё сердце надежду.

Она взяла второй лазпистолет и повернулась к Тимону.

— Подмастерье Тимон. Инструктаж тот же самый. На людей не направлять, пока не собираешься кого-то пристрелить. Палец со спуска убери сразу, как возьмёшь.

Тимон осторожно взял лазпистолет обеими руками.

— Это правда мне?

— Правда тебе.

— Я же простой подмастерье.

— Сегодня ты заступил в караул, Тимон. Приказ боевой, оружие тоже.

— А если придёт служитель?

— Проверяешь его допуск.

— А если он скажет, что от леди-регента?

— Проверяешь его допуск.

— А если один из клятвенных стражей?

— Клятвенный покажет печать. Если не показывает — проверяешь допуск и жмёшь баззер.

— А если он рассердится на меня?

Марта посмотрела на него так, что Тимон сразу выпрямился.

— Тогда он сердится снаружи или с дыркой между бровей.

Я проверил заряд, предохранитель, линзу и ремень кобуры. Руки сделали всё сами. Я это заметил слишком поздно. Тимон заметил тоже. Марта посмотрела мне в глаза.

— Помнишь...

— У санитаров память плохая, пока не зальют в себя десятую кружку масека, — пожал плечами я. — Особенно плохая на то, что потом снится по ночам.

— На Двенадцатом северном у тебя была отличная память.

Я закатил глаза.

— Не начинай, Марта.

Тимон повернулся так резко, что едва не ткнул стволом лазпистолета мне в солнечное сплетение.

— Ты что... Матвей! Ты на Двенадцатом был? В смысле... тогда был?

— Предохранитель проверил, — сухо приказал я. — Оружие в кобуру убрал.

Он опустил лазпистолет. Марта закрыла оружейный ящик.

— Что «не начинай», Кром? Парнишке сейчас держать пост рядом с тобой. Самое время для увлекательных историй. Пусть знает, что ты умеешь не только ругаться и отвешивать подзатыльники.

— Не рассказывай сказки.

— Так это и не сказка...

— Так тогда и тем более не рассказывай.

Но, конечно, она меня не послушала.

— Полк Астра Милитарум держал осаду на Двенадцатом северном три месяца. Орки лезли через старые водостоки, шахтные сбросы, ледяные трещины неостановимой зелёной массой. Прямо по трупам и телам раненых лезли. Да, полк поддерживала тяжёлая артиллерия и авиация, но когда получилось перебросить подкрепление, от полка осталось два взвода. Кром таскал патроны, воду и раненых. Стрелял и дрался с орками в штыковых. Иногда просто стоял и не падал. И иногда одного этого уже хватало.

Тимон смотрел на меня теперь совсем иначе.

Я ненавидел этот взгляд. С таким выражением смотрят те, кто ещё не видел грязи, холода, обмороженных пальцев в мокрой перчатке, не стоял по грудь в воде в окопе и не помнил того, как взрослый гвардеец просит пятнадцатилетнего санитара пристрелить его в перевязочной. В этом взгляде был герой. Мне захотелось ударить Тимона чем-нибудь тяжёлым.

— Сколько тебе тогда было? — с невинным выражением лица спросила Марта. — Как твоему подмастерью?

— На год больше...

Она посмотрела на Тимона.

— Пятнадцать, значит. На год старше тебя.

Тимон сглотнул.

— А вы откуда знаете? — недоверчиво прищурился парнишка.

— Потому что тоже была там, конечно, — спокойно ответила старший госпитальер. — И была тогда не намного старше Матвея.

— Я… я ничего не знал.

— Потому что Кром не любит рассказывать всякое полезное и правильное, — сказала Марта. — Он предпочитает молчать или ругаться.

— Ругаться полезнее, — заметил я. — Меньше глупых вопросов задают.

— И безопаснее.

— Тоже верно, старший госпитальер.

Марта подошла ближе. Говорила она уже не для Тимона.

— Мне сейчас нужна вся сила твоей веры, Кром. И вся преданность, какая у тебя ещё осталась.

Я вставил лазпистолет в кобуру.

— Тогда дело плохо, Марта. Того и другого осталось не так много.

— А ты их экономно расходуй, Матвей. Так, чтобы до рассвета растянуть.

Она положила на столик коробку сухого пайка, флягу и два химсвета.

— Сухарь размочить водой. Жирную пасту Тимону не давать всю сразу, вырвет. Спальник ближе к стене, но не к панели. Кобуру не снимать. Сигнал тревоги включать здесь.

Она ткнула пальцем в красную кнопку у двери.

— Нажал — и половина крепости услышала. Если после баззера кто-то всё равно идёт к столу, это уже не гость, а нарушитель. Валите всех, Бог-Император признает своих.

Тимон посмотрел на кнопку, потом на тело Иллара.

— А если он… если мёртвый снова заговорит?

Марта не стала смеяться.

— Тогда слушаете. Ничего не трогаете. Оборудование техножреца и старшего медикатора должно всё записать.

Марта посмотрела на меня.

— У тебя есть Кром. Он умеет действовать по обстановке.

— Это должно меня успокоить? — спросил Тимон.

— Нет, — сказала Марта. — Это должно заставить тебя слушаться его приказов.

Она взяла пустой ящик и пошла к двери. Перед выходом остановилась.