Козырная дама.

— Пока не могу.

Алиса устало закрыла глаза на секунду. Те же слова. Та же дверь, закрытая мягко и окончательно.

— Тогда не удивляйтесь, что я буду пытаться снова.

Он не ответил сразу. Потом произнёс очень тихо:

— Я и не удивляюсь.

Эта фраза почему-то ударила сильнее запрета. В ней не было ни угрозы, ни упрёка. Только странное, почти горькое признание её права сопротивляться, которое ничего не меняло. Алиса отвернулась и пошла к своей каюте. За ней не последовали вплотную, но она знала, что теперь наблюдение станет плотнее. Возможно, ей сократят пространство. Возможно, у трапа поставят ещё одного человека. Возможно, Мария больше не оставит её одну на палубе. Всё это было ожидаемо. Цена первой попытки всегда выше, чем кажется.

В каюте она закрыла дверь, подошла к столу и достала блокнот. Рука на этот раз дрожала, но она всё равно начала писать. Марсель. Служебный выход. Боковой трап. Аптека. Мужчина в серой рубашке. Люди Максима нашли через двадцать, может быть, тридцать минут. Полиция недалеко от площади. Проверить маршрут, если будет возможность. Она записывала всё, пока дыхание не стало ровнее. Потом достала карту дамы пик и положила её рядом.

Первая попытка не удалась. Но провал не был пустым. Теперь она знала, что служебный проход существует, что город можно достичь, что охрана не всевидящая, что за ней действительно могут следить не только люди Максима, и что его предупреждения не обязательно были выдумкой. Это знание не делало его союзником. Не делало яхту убежищем. Но оно усложняло мир, а сложный мир опаснее простого, потому что в нём нельзя действовать одной только ненавистью.

Алиса смотрела на свои записи и чувствовала, как внутри снова поднимается холодное терпение. Максим вернул её на яхту. Он мог считать это победой, если хотел. Но она уже поняла главное: при каждой стоянке будет искать новый путь. Не потому, что уверена в успехе. Не потому, что не боится. А потому, что человек, однажды согласившийся ждать разрешения на свободу, незаметно начинает считать клетку домом.

Этого она не позволит.

Глава 6. Человек без объяснений

После Марселя яхта будто стала тише, хотя внешне на ней почти ничего не изменилось. Команда двигалась с той же мягкой точностью, Мария по-прежнему стучала перед тем, как войти, еду приносили вовремя, вода за окном меняла оттенки в зависимости от света, и только Алиса чувствовала, что вокруг неё незаметно сомкнулся новый слой контроля. Он не выражался в запертых дверях или грубых приказах, и от этого становился ещё неприятнее. У трапа теперь дежурили двое. На палубе кто-нибудь из команды всегда оказывался поблизости, даже если делал вид, что занят своими обязанностями. В коридоре шаги стихали чуть позже, чем раньше, словно человек, прошедший мимо её каюты, на самом деле задерживался, прислушиваясь. Её не наказали за побег открыто. Не лишили еды, не закрыли в комнате, не устроили сцены. Просто пространство вокруг стало внимательнее, и Алиса понимала: это тоже наказание, только более вежливое, более дорогое, более соответствующее миру Максима Рейнера.

Она проснулась рано, почти сразу после рассвета, и первое время лежала неподвижно, глядя на бледную полоску света у края занавески. Тело болело не от усталости, а от вчерашнего напряжения, от сдержанного бега по марсельским улицам, от резкой перемены надежды на поражение. В памяти всё ещё стоял город: солнечный шум, аптека, женщина за прилавком, короткая инструкция к полицейскому участку, мужчина в серой рубашке, чёрная машина у края улицы. Алиса снова и снова возвращалась к этому мужчине, к тому, как он смотрел, как появился во второй раз, как не приближался слишком явно. Если бы Максим не назвал его, она, возможно, убедила бы себя, что это была игра воображения. Но он назвал. И теперь эта деталь лежала внутри неё как заноза, мешая ненавидеть его простым и удобным способом.

Именно это злило сильнее всего. Не усиленная охрана. Не сорванный побег. Не даже то, что она снова оказалась в каюте с окном, которое не открывалось. Алиса злилась на трещину в собственной уверенности. До вчерашнего дня мир делился ясно: она — человек, которого предали; отец — слабый игрок, произнёсший её имя за столом; Максим — победитель, забравший её как часть выигрыша. Такая схема была страшной, но в ней можно было дышать, потому что ненависть в ней имела направление. Теперь же рядом с главным врагом возникла тень другого, неизвестного, возможно, более опасного. И Максим, вместо того чтобы исчезнуть из её внутреннего суда, стал человеком, который предупреждал. Не спасал, нет, не оправдывался и не получал права на доверие. Но предупреждал. Алиса ненавидела саму необходимость признавать этот факт.

После завтрака она сама вышла из каюты. Не стала ждать Марию и не стала прятаться в комнате, потому что любое добровольное затворничество слишком легко превращается в привычку. Коридор встретил её прохладным воздухом и приглушённым светом. Алиса шла медленно, останавливаясь у тех мест, которые прежде только отмечала в блокноте: панель связи, служебная дверь, лестница вниз, поворот к салону. Теперь некоторые двери были закрыты. На одной появился электронный замок, которого, как ей казалось, вчера ещё не было активировано. Возможно, он был всегда, просто она не заметила. Возможно, после её побега на яхте решили, что незаметные меры надёжнее грубого запрета. Алиса провела взглядом по гладкой поверхности панели и почти улыбнулась. Они усиливали защиту. Значит, её попытка была не пустой.

В салоне никого не было, кроме человека из команды, который протирал стеклянную поверхность бара с таким видом, будто его присутствие не имеет к ней отношения. Алиса прошла мимо, не глядя на него, хотя краем зрения отметила, что он поднял голову. За широкими окнами море лежало спокойно, без признаков берега. Это бесконечное открытое пространство, которое в книгах обычно называют символом свободы, сейчас казалось ей самым надёжным видом изоляции. С берега можно свернуть за угол. В городе можно войти в аптеку, смешаться с людьми, попытаться объясниться. В море некуда идти. Здесь даже горизонт принадлежит тому, у кого есть судно, экипаж и маршрут.

На палубе было прохладнее. Утренний ветер легко трогал волосы, солнце ещё не стало резким, и если бы Алиса находилась здесь по собственной воле, этот час мог бы показаться почти прекрасным. Она подошла к борту и остановилась там, где вчера ещё надеялась, что ближайшая стоянка станет её выходом. Теперь она не могла смотреть на воду без воспоминания о марсельском тротуаре под ногами. Несколько минут настоящей земли сделали возвращение на яхту ещё тяжелее, чем первое прибытие. До побега она знала свободу как потерянную идею. После побега — как ощущение в теле. Она помнила, как бетон порта принял её шаг, как город шумел вокруг, не спрашивая разрешения Максима. И потому теперь каждая полированная деталь яхты казалась ещё более чужой.

— Господин Рейнер просит вас в кабинет, — произнесла Мария за её спиной.

Алиса не обернулась сразу. Она заранее знала, что этот разговор произойдёт. Вчера он был отложен, заглушён дорогой обратно, короткими фразами в салоне, её уходом в каюту. Но люди вроде Максима не оставляют попытки побега без последствий. Они просто выбирают время, когда последствия будут выглядеть не вспышкой злости, а частью решения.

— Просит? — спросила Алиса.

Мария чуть помедлила.

— Да.

Алиса повернулась. В лице Марии было то же спокойствие, но под ним угадывалась усталость. Возможно, вчерашний побег ударил и по ней. Возможно, именно она отвечала за то, что Алиса получила слишком много пространства. Эта мысль вызвала у Алисы неожиданное неприятное чувство, почти вину, и она тут же отвергла его. Её свобода не может быть преступлением против человека, который служит системе её удержания. Даже если этот человек говорит с ней мягко.

— Передайте, что я приду, когда захочу.

Мария не стала спорить. Она кивнула, как будто именно такого ответа и ожидала, и ушла. Алиса осталась у борта ещё минут на десять. Она действительно хотела показать, что не бежит на зов. Но в глубине понимала: разговор ей нужен не меньше, чем ему. Вопросы копились, и если она продолжит строить планы в полной темноте, следующая попытка может привести не к машине Максима, а к тем, кто не станет ждать у тротуара с открытой дверцей.

Кабинет Рейнера находился на уровне ниже главного салона, за дверью, которую Алиса раньше видела только закрытой. Внутри оказалось не так роскошно, как она ожидала. Не было показной тяжести, которой богатые люди иногда обставляют свою власть. Просторное помещение с большим столом, картами на стене, несколькими экранами, закрытыми сейчас тёмным стеклом, полками с папками и книгами. Здесь яхта переставала быть местом для приёмов и становилась инструментом. Алиса почувствовала это сразу. В салонах Максим мог играть роль хозяина. Здесь, вероятно, принимались настоящие решения.

Он стоял у стола, просматривая какие-то бумаги, и поднял глаза не сразу после её входа. Алиса заметила эту паузу и поняла, что она намеренная. Он давал ей возможность войти самой, не встречая её взглядом у порога, не обозначая сразу преимущество. Это могло быть уважением. Могло быть расчётом. Она всё меньше доверяла любым однозначным толкованиям.

— Вы хотели меня видеть, — сказала она.

Максим положил бумаги на стол. Он выглядел так же собранно, как всегда, но сегодня в этой собранности была усталость, которую невозможно было полностью скрыть. Тень под глазами, чуть более жёсткая линия рта, медленное движение руки, когда он отодвигал папку. Алиса заметила всё это с раздражением, потому что не хотела замечать. Усталость врага не должна иметь значения. Но сознание фиксировало детали независимо от её желания, как вчера фиксировало маршрут по Марселю.

— Я хотел поговорить о вчерашнем.

— Какое неожиданное желание.

Он не ответил на насмешку.

— Ваш выход на берег без охраны поставил вас под угрозу.

Алиса медленно прошла к креслу, но не села. Садиться означало бы принимать предложенный формат разговора, а ей хотелось остаться на ногах. Он, кажется, понял это и тоже не сел.

— Вы всё время говорите об угрозе, но ни разу не называете её. Очень удобно. Опасность без имени можно использовать как угодно.

— Некоторые имена лучше не произносить, пока вы не готовы понять, что за ними стоит.

— А кто решает, готова ли я? Вы?

Максим посмотрел на неё внимательно. В его взгляде не было раздражения, и это снова лишало её возможности упереться в простую ссору. Он говорил с ней не как с капризной пленницей, требующей невозможного, а как с человеком, которому, по его мнению, действительно нельзя открыть всё сразу. От этого Алисе было не легче. Напротив, эта серьёзность раздражала сильнее, потому что почти требовала поверить в смысл его молчания.

— Сейчас — да, — сказал он.

Алиса тихо усмехнулась.

— Вы даже не прячете этого.

— Ложь вам не поможет.

— А правда, по-вашему, повредит?

— Не всякая правда освобождает.

Она почувствовала, как внутри вспыхивает злость, резкая и горячая. Такие фразы слишком легко звучали красиво. Ими удобно закрывать двери, прикрывать контроль, делать власть почти философской. Алиса сделала шаг ближе к столу и положила ладони на его край, наклонившись чуть вперёд. Она не собиралась кричать. Крик — слабый союзник, когда перед тобой человек, умеющий выдерживать шум лучше тишины.

— Меня уже лишили выбора. Отец сделал это за карточным столом. Вы сделали это, когда пришли в мой дом. Теперь вы хотите лишить меня ещё и понимания. Объясните мне, почему я должна отличать вас от тех, от кого вы якобы меня защищаете.

Максим молчал долго. Не потому, что не знал ответа. Алиса видела: ответ есть, он почти подошёл к границе губ, но снова был остановлен. В этом молчании было что-то странно тяжёлое, не похожее на самодовольную скрытность. Но для неё результат оставался прежним. Он не говорил. Значит, оставлял её в темноте.

— Вы не должны, — произнёс он наконец.

Эта фраза оказалась неожиданной. Алиса нахмурилась, не сразу поняв, что именно он признаёт.

— Что?

— Вы не должны отличать меня от них на основании моих слов. На вашем месте я бы тоже не отличал.

Слова прозвучали спокойно, но в них было слишком много принятия её ненависти, и это на миг выбило почву из-под ног. Она ожидала защиты, оправдания, хотя бы попытки убедить. Максим же словно разрешал ей не верить ему. И от этого его власть становилась ещё более невыносимой: он мог позволить себе даже её недоверие, потому что решения всё равно оставались за ним.

— Как благородно, — сказала она холодно. — Не требовать доверия у женщины, которую удерживаешь на яхте.

В его лице мелькнула тень, но он не отвернулся.

— Я не прошу доверия.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы вы не уходили вслепую.

Слово «вслепую» ударило точно в то место, где сидела вчерашняя память о мужчине в серой рубашке. Алиса выпрямилась и отступила от стола. Ей хотелось спросить, кто он. Хотелось потребовать имя, связь, причину. Но она уже знала, что снова упрётся в стену. Максим не скажет. Или скажет так мало, что этого хватит лишь на новый страх, но не на свободу.

— Верните мой телефон, — сказала она.

— Нет.

— Я имею право связаться с кем захочу.

— С кем именно?

Вопрос был спокойным, но в нём вдруг прозвучала не угроза, а какая-то жёсткая практичность. Алиса открыла рот, чтобы ответить, и остановилась. С кем? С отцом, который не взял трубку и не пришёл? С полицией чужой страны, где ей придётся объяснять невозможное без доказательств? С кем-то из прежних знакомых, которые отшатнулись от Виктора задолго до этой ночи? У неё были имена в телефонной книге, но среди них почти не осталось людей, способных стать опорой. Это было унизительное открытие, и она возненавидела Максима за то, что он заставил её столкнуться с ним вслух.

— Это не ваше дело.

— Согласен.

— Но телефон не вернёте.

— Пока нет.

Алиса резко отвернулась к картам на стене. Там были отмечены маршруты, какие-то точки, линии переходов между портами. Она не разбиралась в навигации, но поняла, что часть отметок сделана недавно. Возможно, именно из-за неё. Возможно, из-за тех, кого он не называл. Мир Максима был нарисован линиями движения, а её собственный мир сейчас сжался до каюты, палубы, салона и этого кабинета, где человек с закрытым лицом решал, сколько правды ей вынести.

— Я хочу увидеть отца, — сказала она, не оборачиваясь.

За спиной стало тихо.

— Сейчас это невозможно.

Она закрыла глаза на секунду. То же слово. Невозможно. Оно повторялось на этой яхте слишком часто, и каждый раз означало не законы природы, а чужую волю.

— Он жив?

— Да.

— Где он?

— В безопасности.

Алиса повернулась так резко, что сама удивилась своей реакции.

— Не произносите это слово. Не после того, как он сделал.

Максим принял удар молча. И опять эта его способность не защищать Виктора, не защищать себя, не спорить с очевидным злила её больше, чем любая жестокость. Он оставлял ей право на гнев, но не давал выхода из ситуации. Эта форма власти была изощрённее прямого насилия: она не пыталась доказать, что Алиса неправа, и всё равно делала её бессильной.

— Он должен ответить, — сказала она. — Передо мной. Не перед вами, не перед вашими людьми, не перед теми, кто сидел за столом. Передо мной.

— Ответит.

— Когда вы решите?

— Когда я смогу гарантировать, что эта встреча не приведёт к новой угрозе для вас.

Алиса засмеялась тихо, почти беззвучно. В этом смехе не было ни капли веселья. Только усталость от круга, в котором каждое её требование возвращалось к одному и тому же: Максим знает, Максим решит, Максим не объяснит.

— Вы понимаете, что говорите как человек, который считает себя владельцем моей жизни?

Он выдержал её взгляд.

— Понимаю.

На этот раз в его ответе не было ни оправдания, ни ухода. Алиса почувствовала, как злость на миг сменилась чем-то более сложным. Он понимал. И всё равно делал. Это было хуже неведения. Хуже самоуверенной слепоты. Если он понимал, значит, выбирал сознательно. Значит, где-то в его расчётах её свобода действительно стояла ниже другой цели. Пусть даже эта цель называлась её безопасностью.

— Тогда вы ничем не лучше моего отца, — сказала она.

Фраза вышла тише, чем она ожидала, но именно поэтому стала тяжелее. Максим впервые отвёл взгляд. Не надолго, всего на секунду, но Алиса увидела. Слова попали. Возможно, несправедливо. Возможно, слишком точно. Ей было всё равно. Она хотела, чтобы ему тоже стало больно находиться в этой комнате.

— Ваш отец поставил вас, чтобы спасти себя, — произнёс он после паузы. — Я удерживаю вас, чтобы выиграть время.

— Для кого?

— Для вас.

— Не смейте.

Теперь её голос дрогнул, и она ненавидела это. Не смейте звучать так, будто всё это ради меня. Не смейте превращать мою клетку в доказательство заботы. Не смейте говорить спокойным голосом там, где любой нормальный человек должен был бы хотя бы попросить прощения.

Максим понял больше, чем она произнесла. Лицо его осталось закрытым, но в глазах появилась та самая тяжесть, которую она уже видела у борта после ужина. Он шагнул к столу, взял небольшой ключ-карту и положил её перед собой.

— Доступ в салон, библиотеку, верхнюю палубу и тренажёрную зону. Вы можете перемещаться свободно в этих пределах. Служебные помещения, мостик и берег — закрыты. Если захотите выйти на палубу ночью, предупредите Марию или дежурного. Это не просьба о разрешении, а мера безопасности.

Алиса смотрела на карту и чувствовала, как новая волна злости поднимается медленно, почти спокойно. Он давал ей больше пространства. После побега. После угроз. После всего. Снаружи это могло выглядеть как уступка. На деле это была карта клетки, аккуратно разделённой на разрешённые зоны.

— Вы расширяете вольер, — сказала она.

— Называйте как хотите.

— Я так и буду.

— Хорошо.

Его «хорошо» прозвучало без вызова, и это окончательно лишило разговор формы ссоры. Алиса взяла ключ-карту не сразу. Ей не хотелось принимать её из его рук даже косвенно. Но не взять означало оставить себе меньше возможностей, а она уже решила не путать гордость с самосаботажем. Она подняла карту и сжала её в пальцах.

— Я всё равно попытаюсь снова.

— Знаю.

— И буду пытаться при каждой стоянке.

— Знаю.

Эта повторяющаяся спокойная уверенность должна была прозвучать угрозой, но прозвучала иначе. Будто он не собирался ломать её сопротивление, потому что в каком-то странном смысле считал его правильным. Алиса не хотела разбираться. Она не нуждалась в одобрении собственного побега от человека, который был причиной необходимости бежать.

Она вышла из кабинета без прощания. За дверью стояла Мария, но не слишком близко. Алиса прошла мимо неё и впервые сама воспользовалась новой ключ-картой, открыв проход к библиотеке. Дверь мягко поддалась, и она вошла в небольшое помещение с низкими полками, глубокими креслами и окном, в котором море казалось темнее, чем в салоне. Здесь пахло бумагой и деревом, и этот запах неожиданно напомнил ей прежние книжные магазины, в которые она ходила в Москве, когда ещё верила, что жизнь можно удержать привычками. Она не стала выбирать книгу. Только прошла вдоль полок, отмечая названия, языки, расстояние до второго выхода, который, как выяснилось, вёл обратно к коридору у лестницы.

Свобода в пределах карты. Вот что он ей дал. Она будет пользоваться этим, но не позволит себе забыть цену.

Следующие часы Алиса провела в изучении яхты. Не тайно, почти открыто. Она переходила из салона в библиотеку, из библиотеки на палубу, потом спускалась к небольшому тренажёрному залу, где через панорамное окно видела белую пену у борта. Каждый маршрут она мысленно заносила в блокнот: где камеры, где дежурит персонал, какие двери открывает карта, какие остаются закрытыми, где сигнал тревоги, где можно задержаться незамеченной хотя бы на несколько минут. Люди Максима не мешали ей. Это было частью нового правила. Ей дали пространство, чтобы она не чувствовала стен слишком близко. Но именно поэтому она ощущала их ещё лучше. Невидимые стены всегда требуют более точного воображения.

Уже ближе к вечеру она поднялась на верхнюю палубу. Солнце опускалось к воде, и в воздухе появилась та густая золотистая тишина, которую обычно любят фотографировать люди, путешествующие по своей воле. Алиса стояла у борта, держа ключ-карту в кармане, и думала о том, как быстро человек может научиться ненавидеть красоту. Море было великолепно, яхта безупречна, ветер мягок, и всё это вместе не приносило ни малейшего облегчения. Красота, не связанная со свободой, становилась декорацией к чужой власти. Возможно, поэтому гости вчера так легко принимали её присутствие. Они видели декорацию и не задавали вопросов о том, кто за неё заплатил.

Она уже собиралась вернуться в каюту, когда заметила Максима.

Он стоял ниже, на открытой кормовой площадке, куда не вёл её уровень доступа. Алиса увидела его случайно, через стеклянное ограждение и угол лестницы. Он был один. Не разговаривал по телефону, не отдавал распоряжений, не смотрел на карты. Просто стоял, опершись ладонями о перила, и в его позе было что-то такое, чего она не видела раньше: не власть, не контроль, не холодная собранность, а усталость, почти неподвижная, как если бы человек позволил себе на минуту перестать держать лицо, потому что решил, что его никто не видит.

Алиса замерла. Её первой реакцией было отвернуться. Она не хотела подглядывать за его слабостью, потому что слабость делает врага опасно похожим на человека. Но взгляд остался. Максим смотрел в море, и вечерний свет ложился на его профиль так, что лицо казалось жёстче и старше. В этой неподвижности не было отдыха. Скорее ожидание удара, который он давно знает и всё равно не может предотвратить. На мгновение Алисе показалось, что он тоже пленник, только его клетка устроена иначе: не каюта, не охрана, не запрет на берег, а тайна, которую он таскает за собой, не позволяя никому увидеть её полностью.

Эта мысль была настолько нежеланной, что она почти физически оттолкнула её. Нет. Он не пленник. Он владелец яхты, победитель игры, человек, который забрал её из дома и теперь распределяет ей доступ к пространству, как милость. Его усталость не отменяет её унижения. Его возможная боль не делает её обязанной сочувствовать. Алиса резко повернулась и пошла к лестнице, чувствуя, что злится уже не на него, а на собственное зрение, которое упрямо замечало лишнее.

В каюте она достала блокнот и долго сидела над чистой страницей. Ей нужно было записать всё, что узнала: ключ-карта, зоны доступа, охрана, закрытые служебные помещения, мостик, кормовая площадка, где Максим бывает один. Но рука не сразу начала писать. Перед глазами стоял он у перил, уставший и неподвижный, словно человек, который в одиночестве выглядит правдивее, чем в любом разговоре. Алиса с силой сжала ручку. Сочувствие, если дать ему имя слишком рано, может стать первой уступкой. Она не имела права на уступки. Не сейчас.

Наконец она написала: «Он не объясняет. Значит, скрывает не только от меня. Возможно, есть причина. Это не оправдание».

Последние три слова она подчеркнула. Потом ещё раз.

За окном темнело. Яхта шла дальше, оставляя за кормой невидимый след, который море тут же стирало. Алиса закрыла блокнот, достала карту дамы пик и положила её рядом с ключ-картой. Две карты, два символа чужой игры: одна напоминала о том, как её поставили, другая — о том, как ей разрешили ходить по выделенным клеткам. Она смотрела на них долго, пока в груди снова не стало холодно и спокойно.

Максим Рейнер мог молчать сколько угодно. Мог расширять границы, выдавать ключи, предупреждать о безымянной опасности, стоять в одиночестве у моря с лицом человека, который сам не свободен от своей тайны. Всё это не меняло главного. Алиса не собиралась привыкать к его правилам. Она будет слушать, смотреть, ждать стоянок, искать слабые места и помнить каждое недосказанное слово.

Потому что человек без объяснений всегда опасен.

А человек, который опасен и при этом иногда кажется уставшим от собственной власти, опасен вдвойне.

Глава 7. Нина

На следующий день Алиса впервые увидела женщину, о которой Максим упомянул так коротко, что имя почти не задержалось в памяти: врач на борту. До этого в её представлении врач была частью той же системы, что Мария, охрана, капитан, люди у трапа, — ещё одна функция дорогой яхты, ещё один человек, обязанный следить, чтобы тело пленницы оставалось в порядке, пока её жизнь пребывает в чужих руках. Но Нина Савельева не вошла в каюту как служащая и не появилась как представитель власти Рейнера. Она постучала, дождалась ответа и переступила порог с маленьким кожаным кейсом в руке, но в её манере не было ни профессиональной холодности, ни мягкой навязчивости людей, которые пытаются выглядеть заботливыми за чужой счёт. Ей было около сорока, может быть, чуть больше, и возраст проявлялся не в усталости, а в спокойствии женщины, давно привыкшей видеть людей без их красивых поз и потому не слишком доверяющей словам.