Козырная дама.

— Я не ваша, — сказала она.

Максим долго смотрел на неё, и в его лице снова мелькнуло то самое выражение, которое она не успела разгадать в квартире. Возможно, сожаление. Возможно, усталость. Возможно, просто тень от солнца.

— Нет, — ответил он наконец. — Не моя.

Но он всё равно протянул руку в сторону трапа, показывая путь на яхту. И Алиса поняла: слова ничего не меняют. Он мог признавать, что людей нельзя выигрывать, мог говорить, что она не его, мог не прикасаться к ней и не повышать голос, но именно он сейчас стоял между ней и прежней жизнью. Именно он был победителем той партии. Именно за ним оставалось право решать, когда она увидит отца, куда поедет, кому сможет позвонить и сколько правды ей позволят узнать.

Она поднялась на трап без его помощи. Каждый шаг давался ей с усилием, но со стороны этого не было видно. Алиса шла прямо, с высоко поднятой головой, и чувствовала, как внутри ярость становится чем-то более прочным, чем первая вспышка. Её могли увезти. Могли поставить перед фактом. Могли окружить роскошью, охраной, молчанием. Но они ошибались, если думали, что тем самым сделали её частью своего мира.

На палубе она остановилась и оглянулась на берег. Машины двигались вдоль набережной, люди продолжали свои разговоры, солнце ложилось на воду так красиво, что эта красота казалась почти бесчеловечной. Алиса сжала ремень сумки и впервые за этот день ясно сформулировала то, что станет для неё единственной опорой: она не стала ставкой в тот миг, когда отец произнёс её имя. Ставкой её считали они. А значит, именно они однажды узнают, как опасно ошибаться в женщине, которую приняли за выигрыш.

Глава 3. Яхта «Козырная дама»

С трапа яхта казалась не судном, а отдельным миром, слишком гладким и сияющим, чтобы иметь отношение к живым людям. Белый борт под солнцем слепил глаза, стеклянные поверхности отражали гавань с такой безупречной холодностью, будто не принимали в себя ничего случайного, а полированная сталь поручней была похожа на застывшую линию чужой воли. Алиса поднялась на палубу без помощи Максима, хотя чувствовала его рядом и знала, что он заметил этот её отказ. Ей было важно удержать хотя бы эту мелочь: собственный шаг, собственную равновесную походку, собственную руку, не вложенную в его ладонь. Всё остальное за последние часы оказалось у неё отнято или поставлено под сомнение — дом, отец, право понимать, что происходит, даже простая уверенность в том, что человек не может быть предметом чужой сделки. Поэтому сейчас она держалась за любые признаки самостоятельности с той яростной внутренней сосредоточенностью, с какой тонущий держится не за спасение, а за доказательство, что ещё не ушёл под воду.

Палуба встретила её тишиной, слишком продуманной, чтобы быть естественной. На яхте работали люди, но они не суетились, не переговаривались громко, не рассматривали Алису открыто, хотя, конечно, все уже знали о её появлении. Их взгляды скользили вежливо и быстро, как у персонала дорогих отелей, где гостю позволяют чувствовать себя невидимым только потому, что за ним наблюдают профессионально. Мужчина в светлой форме принял у Максима короткое распоряжение, женщина с собранными волосами задержалась у лестницы, ожидая знака, и всё это происходило без лишних слов, без объяснений, без участия Алисы. Её не спрашивали, хочет ли она войти. Не спрашивали, нужен ли ей отдых, вода, время. Её присутствие уже было включено в чей-то порядок, словно для неё заранее освободили место не в пространстве, а в системе, которая умела поглощать людей тихо, почти элегантно.

Она остановилась на несколько секунд у борта и посмотрела на гавань. Берег был совсем рядом, до него можно было, казалось, докричаться, добежать, доплыть, если бы тело не знало, что между видимой близостью и настоящей свободой лежит не расстояние, а власть. На набережной двигались люди, ослепительно обычные в своей неосведомлённости: кто-то фотографировал яхты, кто-то нёс пакеты из бутика, кто-то лениво ждал такси, не подозревая, что в нескольких десятках метров от них женщина стоит на палубе и пытается понять, в какой момент её жизнь перестала принадлежать ей. Алиса почувствовала почти болезненное желание позвать кого-нибудь из этих случайных прохожих, но тут же представила, как это будет выглядеть: хорошо одетая взрослая женщина на роскошной яхте кричит, что её увезли из-за карточного долга отца. Мир редко верит в абсурд, даже когда абсурд говорит правду.

Максим не торопил её. Он стоял чуть позади, не приближаясь, и это снова раздражало её больше, чем грубое принуждение. Ей хотелось, чтобы он проявил своё право открыто, приказал, схватил за локоть, сказал что-нибудь непоправимо жестокое, потому что тогда её ненависть обрела бы удобную форму. Но он лишь ждал, словно давал ей эти несколько секунд у борта по собственному выбору, и от этого сама возможность смотреть на берег становилась похожей на разрешение. Алиса резко отвернулась от воды. Она не позволит ему превратить даже паузу в милость.

— Я покажу вашу каюту, — сказал Максим.

В его голосе не было ни мягкости, ни холода в чистом виде. Он говорил ровно, и эта ровность уже начинала казаться частью его оружия. Алиса не ответила. Она пошла за ним, не потому что признала его право вести, а потому что хотела увидеть всё: коридоры, двери, лестницы, лица, замки, повороты. Если эта яхта должна была стать клеткой, она обязана была изучить прутья. В детстве отец учил её смотреть на карты не по отдельности, а на всю раскладку сразу, и теперь, с отвратительной иронией, именно этот навык становился ей нужен. Она не имела сил изменить происходящее прямо сейчас, но могла запоминать, а память иногда бывает первым видом сопротивления.

Внутри яхта оказалась ещё более неправдоподобной, чем снаружи. Узкие переходы не напоминали тесные корабельные коридоры из фильмов; здесь всё было устроено так, чтобы даже море за стенами казалось не стихией, а частью дорогого интерьера. Мягкое освещение не било в глаза, дерево тёплого оттенка блестело спокойно и глубоко, на стенах висели картины без подписей, слишком дорогие, чтобы объяснять себя случайному взгляду. Под ногами не было слышно шагов, и Алисе от этого становилось не по себе: пространство будто гасило любое движение, заранее лишая человека возможности оставить след. Она провела пальцами по гладкой панели рядом с дверью и почувствовала не красоту, а цену. Всё здесь стоило больше, чем последние годы её жизни с отцом, и всё это, вместо того чтобы поражать, вызывало в ней глухое отвращение. Роскошь, когда она принадлежит свободному человеку, может казаться праздником. Роскошь, в которую тебя привозят против воли, становится изощрённой формой насмешки.

Они прошли мимо салона, где огромные окна открывали вид на воду. Там стояли низкие диваны, стеклянный стол, на котором лежали журналы на нескольких языках, и ваза с белыми цветами, такими свежими и безупречными, будто их заменяли раньше, чем они успевали устать. Алиса успела заметить бар с подсвеченными полками, закрытый рояль, тонкую бронзовую скульптуру, похожую на изгиб волны. Во всём чувствовался вкус, но этот вкус был не домашним, а демонстративно уверенным, как подпись под владением: человек, которому принадлежала яхта, мог позволить себе не кричать о богатстве, потому что богатство уже говорило за него каждым сантиметром пространства. Алиса подумала, что такие люди, как Максим Рейнер, вероятно, не покупают вещи из желания обладать ими. Они покупают миры, в которых другим приходится жить по их правилам.

У поворота их встретила женщина в строгом светлом костюме. Она была старше Алисы лет на десять, с внимательным лицом и манерами, в которых не было ни угодливости, ни фамильярности. Максим назвал её Марией, старшей стюардессой, и сказал, что она поможет Алисе устроиться. Женщина кивнула так, будто перед ней была обычная гостья, прибывшая на морскую прогулку, и это спокойствие на миг стало почти невыносимым. Алисе хотелось спросить, все ли здесь делают вид, что происходящее нормально, или им просто платят достаточно, чтобы не замечать смысл происходящего. Но она промолчала. Слова сейчас могли бы выдать слишком многое, а ей нужно было сохранять то, что ещё оставалось неподконтрольным: лицо, интонацию, паузу перед ответом.

Максим открыл дверь в конце коридора и отступил, пропуская её вперёд. Каюта оказалась просторной, светлой, с большим окном почти у самой воды. В ней не было ничего, что можно было бы назвать тюремным, и именно поэтому первое впечатление оказалось таким оскорбительным. Здесь стояла широкая кровать с серо-жемчужным покрывалом, у стены — письменный стол, рядом — кресло, в котором удобно было бы читать, если бы у человека оставалась способность читать. Встроенный шкаф занимал половину стены, дверь вела в ванную комнату с мраморной раковиной и зеркалом, где отражение Алисы показалось ей чужим: слишком бледное лицо, сжатые губы, глаза, в которых злость уже начала уставать, но не сдавалась. На столе стоял графин с водой, лежала чистая записная книжка, рядом — ручка в тонкой металлической оправе. Всё было продумано заранее. Её ждали. От этой мысли по коже прошёл холод.

Алиса медленно обошла комнату. Окно не открывалось так, чтобы через него можно было выбраться; это она поняла сразу, даже не прикасаясь к раме. Дверь закрывалась изнутри, но она не сомневалась, что у Максима или у кого-то из команды есть способ открыть её в любой момент. В шкафу висело несколько вещей, явно подобранных для неё: платья, блузы, лёгкие брюки, бельё в закрытых коробках, обувь в правильном размере. Это было сделано безупречно и потому казалось особенно унизительным. Не просто привезли. Подготовились. Изучили. Узнали размер, вкус, вероятно, даже привычки. Чужие руки вошли в её жизнь до того, как она сама переступила порог этой каюты.

— Кто выбирал это? — спросила она, не оборачиваясь.

— Мария.

Ответ был коротким, но Алиса услышала в нём попытку снять с неё хотя бы один слой унижения. Не он, мол, рассматривал её как женщину, не он выбирал ткань к её телу. Но это ничего не меняло. Приказ всё равно исходил из его мира, деньги — из его кармана, необходимость — из той ночи, где он стал победителем. Она закрыла шкаф резче, чем собиралась, и наконец повернулась к нему.

— Вы заранее знали, что привезёте меня сюда.

Максим не стал отрицать.

— Я знал, что такая возможность есть.

— Возможность? — Алиса почувствовала, как от этого слова внутри снова поднялась горячая волна. — Вы называете это возможностью?

Он посмотрел на неё внимательно, но не приблизился. Между ними оставалось несколько шагов, и это расстояние делало разговор не менее напряжённым, чем если бы они стояли лицом к лицу.

— Я называю это тем, что произошло.

— Нет. Вы называете это так, чтобы не произносить настоящих слов.

После этой фразы он замолчал. Алиса видела, что он мог бы ответить. Возможно, у него уже был готовый набор объяснений, достаточно точных и опасных, чтобы поколебать её простую ненависть. Но он сдержался, и это молчание она поняла по-своему: ему нечем оправдаться. Хорошо. Пусть не оправдывается. Ничто из сказанного им не могло изменить главного: её отец поставил её, он выиграл, теперь она стояла в каюте, подготовленной заранее, и должна была вести себя так, будто дорогие простыни смягчают смысл происходящего.

Максим подошёл к столу и положил на него небольшой телефон. Не её телефон — тот остался при ней, но сеть на нём исчезла ещё по дороге к гавани, и Алиса не сомневалась, что это не случайность. Новый аппарат выглядел простым, почти безличным. Рядом он положил тонкую карточку с несколькими номерами.

— По этому телефону можно связаться с Марией, со мной и с врачом на борту. Ваш личный телефон вам вернут, когда это будет безопасно.

Алиса посмотрела на аппарат так, будто перед ней лежал не предмет связи, а очередной символ чужой власти.

— Вы уже решили, что для меня безопасно?

— Пока да.

В этой честности не было раскаяния, и потому она была не лучше лжи. Алиса подошла к столу, взяла телефон двумя пальцами и положила его обратно чуть дальше, как вещь, к которой не хотела прикасаться дольше необходимого. Ей хотелось сказать больше, но она вдруг почувствовала, что каждое слово, сказанное ему сейчас, только глубже втягивает её в разговор, где он всё равно сохраняет преимущество. Он знал больше. Он контролировал пространство. Он мог молчать, а она вынуждена была спрашивать. Это не устраивало её.

— Я хочу остаться одна.

Максим кивнул. Он принял её требование сразу, без попытки задержаться, но у двери всё же остановился.

— Ваша каюта не заперта снаружи. Вы можете выходить в общие зоны яхты. На верхнюю палубу — только с сопровождающим. На берег — пока нет.

Алиса слушала, не двигаясь. В его фразе каждое «можете» было обведено невидимым «нельзя», и она почти физически чувствовала, как вокруг неё выстраивается система ограничений, мягкая на вид, но прочная. Он не сказал «вы пленница». Не сказал «я запрещаю». Он говорил языком правил, как будто речь шла о безопасности на борту, но смысл оставался прежним: свобода есть только там, где он её разрешил.

— Как щедро, — произнесла она.

Максим не ответил. Он вышел, и дверь закрылась за ним тихо, почти деликатно. Несколько секунд Алиса стояла неподвижно, слушая удаляющиеся шаги. Потом подошла к двери и сразу проверила замок. Изнутри он работал. Она повернула ручку, приоткрыла дверь, увидела пустой коридор и снова закрыла. Формально её не заперли. Эта формальность была рассчитана слишком тонко: она должна была чувствовать не грубое насилие, а собственное бессилие перед обстоятельствами, где дверь открыта, но выйти всё равно некуда.

Оставшись одна, Алиса впервые позволила себе выдохнуть так глубоко, что это почти стало стоном. Она не заплакала. Слёзы в такой момент показались бы ей уступкой, а уступать она не собиралась даже собственному телу. Она подошла к окну и посмотрела на воду, которая мягко ударялась о борт. Из каюты море выглядело близким, почти интимным, будто протяни руку — и можно коснуться его живой поверхности. Но стекло было толстым, чистым, непреодолимым. Алиса увидела в нём своё отражение, наложенное на синеву, и на мгновение ей показалось, что она смотрит не на себя, а на женщину, помещённую внутрь чужой витрины. Внизу проходил катер, на его палубе смеялась молодая пара, и этот смех донёсся до неё приглушённым, будто из другого мира.

Она открыла сумку и достала свои вещи. Не стала раскладывать их по шкафам. Это было бы слишком похоже на согласие остаться. Вместо этого положила паспорт под подкладку сумки, деньги — в маленький внутренний карман, зарядное устройство — ближе к краю, чтобы взять быстро. Блокнот она оставила на столе, но ручку Максима отодвинула и достала свою, дешёвую, с треснутым колпачком. Это была мелочь, почти смешная, однако именно такие мелочи сейчас удерживали её от ощущения полного захвата. Она села за стол и несколько минут смотрела на чистый лист, прежде чем написала первое: «Яхта. Козырная дама. Максим Рейнер. Мария. Два охранника. Телефон забрали. Дверь не заперта. Окно не открывается».

Почерк вышел ровным. Это её успокоило. Пока она могла писать ровно, она не была сломана. Она продолжила: коридор поворачивает налево к лестнице, салон с большими окнами справа, на палубе минимум трое людей команды, один у трапа, ещё один у входа в нижний коридор. Она не знала, пригодится ли это, но сама возможность превращать страх в наблюдения возвращала ей часть контроля. Отец, ставя её в игре, наверняка думал только о последней раздаче. Максим, забирая её сюда, наверняка думал о своей системе безопасности, о чужих людях, о какой-то опасности, которую не считал нужным объяснять. Никто из них не подумал, что она тоже умеет смотреть.

Через некоторое время яхта слегка дрогнула. Алиса подняла голову. За окном вода изменила рисунок, берег начал медленно смещаться, и только тогда она поняла, что они отходят от причала. Сердце ударило так резко, что она встала, почти опрокинув стул. Гавань, ещё недавно близкая, стала отдаляться с оскорбительно плавной неизбежностью. Никаких громких команд, никакой драматической суеты, просто роскошное белое судно отрывалось от берега, увозя её так тихо, будто это была обычная прогулка для людей, у которых нет причин сопротивляться. Алиса прижала ладонь к стеклу, хотя знала, что это бессмысленно. На набережной всё ещё ходили люди. Они становились меньше. Мир, где у неё был хотя бы адрес, дверь и возможность набрать номер полиции, растворялся в солнечном мареве.

Именно в этот момент страх окончательно приобрёл форму. До сих пор всё ещё казалось каким-то чудовищным продолжением разговора, ошибкой, которую можно остановить резким движением, звонком, скандалом, вмешательством случайного свидетеля. Но когда яхта вышла из гавани, Алиса поняла: её действительно увезли. Не в метафорическом смысле, не в психологическом, не в том, которым люди потом будут пользоваться, рассказывая красивую историю о роковой игре. Её физически отделили от берега, от прежнего утра, от квартиры с остывшим кофе, от собственной возможности просто открыть дверь и выйти на улицу. И всё это было сделано без крика, без цепей, без грубости, что почему-то делало случившееся ещё страшнее.

Она отошла от окна и заставила себя пройти по каюте ещё раз. Ванная. Шкаф. Стол. Кровать. Система вентиляции. Узкая панель у двери, вероятно, вызов персонала. Никаких очевидных возможностей. Никаких случайных слабостей. Люди, строившие этот плавучий дворец, думали об удобстве владельца, но вместе с удобством создали идеальную изоляцию. Здесь было красиво, мягко, дорого, и именно поэтому любой крик растворился бы в полированных поверхностях быстрее, чем в голых стенах подвала. Алиса вдруг с ясностью поняла, что роскошь не противоречит насилию. Иногда она служит ему лучше замков, потому что заставляет внешнего наблюдателя сомневаться: разве можно быть пленницей там, где на столе свежие цветы, где в шкафу висят шелковые платья, где море за окном похоже на открытку?

К вечеру ей принесли еду. Мария вошла после короткого стука и поставила поднос на маленький столик у кресла. Она не задавала лишних вопросов, но и не избегала взгляда Алисы. В её присутствии было что-то странно спокойное, почти человеческое, и именно поэтому Алиса не стала грубить ей сразу. Ей нужно было понять, кто здесь служит из страха, кто за деньги, кто из преданности Максиму, а кто просто давно не задаёт себе вопросов.

— Господин Рейнер просил передать, что ужин сегодня можно подать в каюту, если вы не захотите выходить, — сказала Мария.

Алиса посмотрела на поднос. Еда была лёгкой, красиво разложенной, совершенно неуместной в её состоянии.

— А если я вообще ничего не захочу?

Мария помолчала чуть дольше обычного.

— Тогда я оставлю воду и вернусь позже.

Это был не тот ответ, который Алиса ожидала. В нём не было давления, и от этого ей стало ещё труднее понять правила. Она кивнула, давая понять, что разговор закончен, и Мария ушла так же тихо, как вошла. Алиса не притронулась к еде, но выпила воду почти сразу и только потом поняла, как сильно пересохло горло. Тело продолжало жить и требовать своего, равнодушное к её гордости. Ей стало обидно даже на это: на жажду, на усталость, на дрожь в пальцах, которую она заметила, когда ставила стакан обратно.

Солнце опускалось, и каюта постепенно меняла цвет. Дневной блеск уходил, дерево становилось темнее, вода за окном приобретала тяжёлый синий оттенок. Яхта двигалась почти незаметно, но Алиса чувствовала это движение телом, как чувствуют чужое решение, принятое за тебя. Она снова открыла блокнот и продолжила записывать всё, что успела заметить. Имя Марии. Расположение салона. Отплытие около пяти. Берег исчез из прямой видимости. Телефон Максима на столе. Собственный телефон, вероятно, у него или у охраны. Нужно узнать, где хранится. Нужно понять, есть ли связь у команды. Нужно выяснить, сколько людей на борту.

За этими сухими строками пряталась паника, но она становилась послушнее, когда превращалась в план. Алиса вдруг вспомнила, как отец когда-то говорил ей, что в любой игре главное — не карты, а выдержка. Тогда она смеялась, потому что это звучало красиво и взрослым образом таинственно. Теперь она с горечью подумала, что Виктор всю жизнь говорил правильные слова, но ни разу не сумел прожить их сам. Выдержки у него не было. Была жажда, была слабость, была бесконечная вера в чудо там, где нужен был стыд. И всё же одно он передал ей невольно: умение не раскрывать себя сразу. Она не станет кричать, пока крик ничего не меняет. Не станет бросаться на первую закрытую дверь, пока не узнает, где вторая. Не станет верить ни Максиму, ни его молчанию, ни странной деликатности этой дорогой клетки.

Поздно вечером в дверь снова постучали. Алиса не ответила сразу, но дверь всё равно не открылась без её разрешения. Это раздражало почти так же, как и всё остальное: здесь даже границы соблюдали так, чтобы напомнить, кто может позволить себе соблюдать их выборочно. Наконец она сказала короткое «войдите», и на пороге появился Максим. Он уже был без пиджака, в тёмной рубашке, но эта небольшая перемена не сделала его менее собранным. Наоборот, в полумраке каюты он казался ещё более чужим, человеком, который принадлежит не комнате, а собственной тайне.

— Вам что-то нужно? — спросила Алиса.

Он задержал взгляд на нетронутом подносе, потом на блокноте, который она не стала закрывать слишком поспешно, чтобы не показать, что прячет записи. Если Максим и понял, что она делает, он не прокомментировал.

— Я хотел убедиться, что вам ничего не требуется.

Алиса почти улыбнулась. Не от веселья, конечно, а от усталого изумления перед этой странной, безукоризненно выстроенной ложью тона.

— Мне требуется сойти на берег.

— Это невозможно.

— Значит, вы знаете ответ.

Он принял это без раздражения. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в этой паузе было больше настоящего разговора, чем в коротких репликах. Алиса пыталась увидеть в нём то, что объяснило бы его поведение: жадность, тщеславие, желание владеть, страх перед кем-то ещё. Но лицо Максима снова было закрыто. Он не походил на человека, которому доставляет удовольствие её беспомощность, и всё же именно он поддерживал эту беспомощность каждым своим решением.

— Завтра вы сможете выйти в салон и на палубу, — сказал он. — Мария будет рядом, если понадобится.

— Мне не нужна нянька.

— Она не нянька.

— Тогда кто? Надзиратель в светлом костюме?

Максим чуть изменился в лице. Не так, чтобы это можно было назвать обидой, но Алиса заметила. Он не любил, когда она называла вещи их настоящими именами, или, возможно, не любил, когда она ошибалась в людях, которых он считал своими. Ей было всё равно. Пока он не говорил правды, она имела право на любые выводы.

— Мария не причинит вам вреда, — произнёс он.

— А вы?

Вопрос вышел тише, чем она хотела, но от этого стал сильнее. Максим не ответил сразу. И в этом молчании Алиса впервые почувствовала не уверенность, а какую-то внутреннюю тяжесть, будто её вопрос не был для него неожиданным, но всё равно попадал туда, где не было готовой защиты.

— Я не трону вас против вашей воли, — сказал он наконец.

Алиса отвернулась к окну. Её передёрнуло не от его слов, а от самой необходимости слышать подобное обещание в комнате, где она находилась по чужому решению. Он мог сколько угодно проводить границы внутри клетки, но клетка от этого не переставала быть клеткой.

— Какая тонкая разница, — сказала она. — Жизнь забрать можно, тело трогать нельзя.

Она не видела его лица в этот момент, только отражение в стекле: тёмная фигура у двери, её собственный силуэт у окна, между ними — глубокая синева вечернего моря. Максим стоял неподвижно, и Алиса вдруг поняла, что он мог бы сейчас сказать что-то резкое, поставить её на место, напомнить о долгах отца, о людях, которые ищут её за пределами яхты. Он мог бы сделать разговор проще для себя. Но он снова выбрал молчание. Возможно, потому что не хотел лгать. Возможно, потому что правда была ещё хуже.

Когда он ушёл, Алиса заперла дверь изнутри, хотя знала цену этому замку. Потом подошла к кровати, села на край и впервые почувствовала, как сильно устала. Не только за этот день, а за все годы, в которых ей приходилось быть взрослой рядом с человеком, так и не научившимся отвечать за свою жизнь. Она достала из сумки карту, ту самую даму пик, и долго смотрела на потёртый рисунок. Женщина на карте казалась плоской, неподвижной, вечно заключённой в рамку, но в её строгом лице было что-то насмешливое, будто она знала: карты меняют значение в зависимости от того, кто держит колоду.

Алиса положила карту в блокнот между чистыми страницами и закрыла его. За окном яхта шла в темноту, мягко рассекая воду, и в этой тишине не было покоя. Там, наверху, вероятно, дежурили люди Максима. Где-то в глубине судна работали механизмы. Где-то за горизонтом оставался берег, который ещё утром казался ей обычным и тесным, а теперь стал символом всего отнятого. Алиса легла, не раздеваясь полностью, и долго смотрела в потолок, прислушиваясь к едва заметному движению яхты.